Рассказы о том самом

      Нью-Йорк был одним из самых противоречивых городов, где я бывал. И где решил остаться.       Почему? Наверное, из-за того, что многое здесь было совсем не тем, чем казалось. А таким… более нарядным, что ли: похожим на картинку из известного журнала. Однако стоило только взглянуть за «фасад» — отойти подальше от Рокфеллер-центр, — и та начинала рассыпаться на глазах.       И люди здесь мне казались более циничными, чем в Лондоне — я знаю о чем говорю: я переехал в «Большое яблоко» оттуда. С детства привыкший к некоей сдержанности в эмоциях — да и культурные различия были налицо, — поначалу я плохо адаптировался. Очень. Я считал, что все вокруг не для меня: и одноразовая американская дружба, и их чересчур навязчивое дружелюбие, и разговоры на личные темы и… еще много чего. Нет, Лондон был не таким — выдержанным, с легким флером аристократизма и слегка шумным. Нью-Йорк тоже был шумным. Это единственное, что было привычным после переезда.       Но все течет, все меняется — постепенно я втянулся. Человек — существо, которое привыкает ко всему, и неважно хорошее то или плохое.       Когда я собрал один-единственный чемодан — как сейчас помню, что тот был зеленого цвета с небольшими колесами — и рванул на другой континент, мне только исполнился двадцать один. Славное времечко. Тогда ты еще полон надежд, ожиданий и вдохновения — отчасти наивен.       Каждый же хотя бы раз в жизни представлял, как он приезжает в новую страну и там становится успешным, богатым и обязательно встречает альфу своей мечты? Вот я тоже попался на эту удочку, когда решил покинуть место, где вырос, и уехать на другой континент в поисках… А вот в поисках чего я тогда даже не знал. Наверное, того самого «успешного успеха», что якобы пропитывал город. Суровая реальность вернула меня к жизни — захотелось, поджав хвост, возвратиться домой к крестному, поступить на программу в каком-нибудь более-менее приличном Лондонском университете — на следующий год, конечно — и вычеркнуть время в Нью-Йорке из своей жизни.       Но я обвыкся и как-то прижился. И вроде бы со временем все стало прекрасно: любимая работа, хорошая квартира и рядом те, кого без раздумий можешь назвать друзьями.       Однако, как обычно, всегда было «но» или, как еще говорят, одно гнилое яблоко, что портит всю корзину: мне до сих пор не удалось найти того единственного альфу, с которым все было бы ярко, сумасшедше и прекрасно. Свою пару. Мне уже тридцать, а я одинок, впрочем, как и большинство моих друзей омег.       Иногда я, по роду деятельности, задумывался о том, каким мог бы быть идеальный альфа.       О, наверняка он был бы высок, спортивен, умен, обеспечен и невероятен в постели. И… нереален. После череды отношений с разными альфами я окончательно понял, что такой образ навязан нам книгами и кинематографом. И он не более чем миф или выдумка, подталкивающая нас к извечному статусу «в поиске». Скорее всего, как и те «яркие, сумасшедшие и прекрасные отношения», что рисовало мое воображение.       Возможно, поэтому этот город переполнен эмансипированными, умными и успешными, однако одинокими омегами?.. Доказывает ли это, что встретить своего альфу в современном мегаполисе настолько же реально, как выиграть джекпот в Powerball? Чего именно альфам в нас вечно не хватает? Или мы все просто разучились любить?       Сколько вопросов без ответов.       Когда я был еще совсем мальчишкой — самым настоящим максималистом, — то считал, что познакомиться с тем, с кем впоследствии проживешь всю жизнь, проще простого. Тогда вокруг меня крутилось множество альф, которые цепляли что-то внутри, заставляя забыть обо всем, а все мысли сводились к одному: «Хочу быть с тобой».       Немного слащаво — да. Но вопрос не в этом, а в том, куда все они подевались? Что с ними стало? Или это мы поменялись и повзрослели?       Почему-то когда тебе исполняется тридцать или чуть-чуть за, то все романы заканчиваются ровно после пары свиданий и быстрого, но не всегда качественного секса. Как так получалось?       Очередные вопросы.       — О чем ты думаешь? — раздался голос напротив.        Я вынырнул из своих мыслей и посмотрел на Гермиону. Мы сидели за круглым столиком в небольшом кафе «Broadway Bagel», что на пересечении 101 улицы и Бродвея — райском месте с лучшими завтраками, йогуртами, бейглами и еще более потрясающими рогаликами с кремчизом и халапеньо.       — Герм, ты тоже считаешь, что здесь невозможно встретить свою любовь?       Я отломил небольшую часть рогалика и отправил в рот.       Невероятно вкусно и калорийно.       — Где здесь? В кафе? — она удивленно приподняла бровь.       — В Нью-Йорке.       Гермиона тотчас нахмурилась и спросила, не скрывая беспокойства в голосе:       — Гарри, что-то случилось?       — Никак не могу переварить то свидание… — начал я и почти сразу замолчал.        Мне было жизненно необходимо поделиться хоть с кем-то, но я медлил.       — С тем красавчиком из Comedy Cellar?       Я шикнул на неё.       — Не перебивай, — и попросил. — Да, с ним. Это все-таки было не лучшей идеей знакомиться с кем-то в камеди-клубе. Гермиона, он начал травить шутки еще во время прелюдии!       Из ее горла вырвался смешок, который сразу перерос в заливистый смех, а я приподнял бровь, дождался, пока она утрет слезы, и протянул с недовольством:       — Вот ты смеешься, а у меня, может быть, моральная травма и теперь стойкая непереносимость стендапа.       — Прости, — она все еще была не в силах сдержаться. — Не смеюсь-не смеюсь, — заверила она, а я кинул на подругу осуждающий взгляд.       — А что насчет любви? — сменил я тему, пока наше обсуждение не переросло в ненавистное комедийное искусство.       Это не касалось статьи, которую я писал. Мне просто было интересно мнение Герми — я прислушивался к ней: у нее был острый ум и нестандартный взгляд на многие проблемы. Или, скорее, более четкий и без примеси эмоций.       — А что насчет нее? Любовь — очень абстрактное понятие, — цокнула подруга, размешав трубочкой свой смузи.       — Ты в своем репертуаре, — закатил я глаза, взъерошив волосы рукой.       Пальцы запутались в кудрявых прядях, и я поморщился, а взгляд остановился на прозрачном стакане Гермионы с зеленой бурдой.       Последние несколько лет она словно помешалась на здоровом питании. Многие из омег подойдя к определенному возрасту — своего рода черте — начинали думать только о чем-то со словом «здоровый». Неужели это время наступает ровно в день тридцатилетия?..       Я фыркнул себе под нос.        — Какой вопрос — такой ответ.        Она подмигнула, сделав небольшой глоток, почти зажмурившись от удовольствия, а я, тоскливо посмотрев на ее белковый омлет, перевел взгляд на свой макиато без капли сахара. Вот его там как раз и не хватало.       — А если серьезно? — продолжил наседать я, сощурившись. — Я вчера полночи говорил с Панси…       — И она сказала тебе, что все альфы — козлы, с которыми нельзя связываться ни в коем случае, — покивала Гермиона, перебив, — ни для чего, кроме секса. Знаю. От Панси я иного и не ожидала.       И что с этим теперь было делать мне? После десятков неудачных романов, только я один, что ли, продолжал втайне надеяться, что все еще можно познакомиться с «тем самым» альфой?       Что ж, возможно, это я был самым «романтичным» в нашей маленькой компании из четырех омег: меня, Гермионы, Панси и Невилла, хотя считал таковым последнего — теперь, вероятно, мы с Невиллом делили это звание на двоих.       — И ты думаешь, что она права, так?       — Отчасти, — отрезала Гермиона, убив на корню все мое воодушевление.       Видимо, к своему возрасту стоило начинать смотреть на мир более реалистично.       Я отпил свой напиток — может, и без сахара, но с тонной молока, — пытаясь как-то заполнить возникшую паузу.       — И только Невилл тебе скажет, чтобы ты не переставал верить и ждать его, — она выделила голосом последнее слово. — Но знаешь, Гарри, у меня есть приятельница, очень успешная омега и уже заместитель судьи окружного прокурора, — Она поморщилась, продолжив: — Ей недавно стукнуло сорок, и она внезапно обнаружила, что тот самый альфа так и не появился, словно принц на белом коне, а ее уже почти перестали приглашать на свидания, — Гермиона вздохнула и прищурилась. — А тебе это все зачем? Только не говори, что ты, как и Нев, все еще веришь в подобную нерациональную чушь?..       Признать вслух, что я все еще был наивен — увольте: мне все-таки не двадцать и даже не двадцать пять.        Но можно ли назвать любовь чушью? Мне бы не хотелось в один день проснуться рядом с человеком, с которым пробыл вместе много лет, чтобы понять, что нас не связывает абсолютно ничего, хотя в этом случае любовь могла бы выступить тем самым фактором, который бы не дал этому случиться. Как и могла испариться с годами… Впрочем, как и стать сильнее. Все это было сложно.       — Статья, — выдохнул я, попытавшись выкрутиться.       Я вел свой блог о сексе и отношениях, поэтому друзьям были привычны вопросы. Кто, если не они, могли помочь делу?..       «Молодец, Гарри, хорошее оправдание. Браво», — подсказал внутренний голос язвительно и почему-то с интонацией Панси Паркинсон.       С Паркинсон мы познакомились в первый месяц моего пребывания в Нью-Йорке — она, будучи немного старше меня, тогда только пробовала себя в сфере недвижимости. Я поступил на двухгодичную программу магистратуры по направлению «Литература и лингвистика» в Колумбийский университет. Мне хотелось именно туда: старейший университет, прекрасная программа с известными преподавателями, расположение в самом центре города и… Каждый студент имел право проживать в кампусе. Именно там мы и встретились с Панси: на одной из вечеринок. Затем продолжили общаться.       Уже после окончания учебы, когда я начал более-менее стабильно зарабатывать, и мне понадобилось приличное жильё, она подобрала мне ту самую квартиру в Верхнем Ист-Сайде, в которой я живу до сих пор. Хорошее начало для бывшего студента. Но мне все еще не удалось ее выкупить: цена на недвижимость в этой локации была просто фантастическая — чуть больше двух миллионов за небольшую квартиру, вроде моей. Панси тогда удалось каким-то волшебным способом немного снизить стоимость аренды, и это не стало таким уж непосильным обременением для меня. Столько времени прошло, а казалось, все это было только вчера.       Я даже не заметил, когда Гермиона допила свой смузи, а я успел съесть половину рогалика, даже не почувствовав вкус, исключая тот первый кусок.       А вообще, если взять нечто похожее с собой домой, готовить не придется.       Я был в этом не слишком хорош — приходилось перебиваться доставками, но в них был плюс: они значительно экономили время. Это была еще одна привычка, которая появилась у меня в Нью-Йорке. В Лондоне для меня всегда готовил крестный.       — Ты не забыл про выставку Невилла? — со всей строгостью в голосе выдернула меня из мыслей Гермиона.       Видимо, тема любви для нас себя исчерпала и наступило время объективной реальности. То есть обсуждения насущных проблем.       — Черт! Когда? — сокрушительно вздохнул я, признавая, что забыл.       — Завтра вечером, — она окинула меня укоризненным взглядом. — Он нам все уши прожужжал об этом. Ты разве не слушал?        В том-то и дело, что я слушал, но, видимо, в какой-то момент мои мысли потекли в совершенно другом направлении. Со мной такое случалось.       Результат был понятен без слов.       — Мы после пойдем в бар, — как-то чересчур предостерегающе сообщила она.       — Потрясающе.       Ее слова звучали так, будто оказавшись там, я всенепременно выпью столько, что залезу на барную стойку и начну раздеваться — ничего подобного: эксцентричностью такого плана я не страдал. Однако почему-то в голову сразу полезли не слишком смешные, но жизненные шутки из серии: «Молодой человек, сколько бокалов в неделю вина вы выпиваете? — В неделю?..»       Стоило переставать думать о ерунде и сосредоточиться на том, что действительно важно.       Я, может, немного преувеличил, когда говорил, что выясняю всю информацию для статьи, но за нее уже следовало садиться: риск не успеть сдаться в срок увеличивался с каждым часом.       Съев полностью рогалик и сделав последний глоток кофе, я с тоской проводил взглядом прилавок со всем тем, что не позволит моей фигуре остаться в той самой хорошей форме, в которой она была сейчас.       А так хотелось и тот бейгл кремчизом, и сладкую корзинку с ягодами и…       Стоп. Сейчас пятиминутная слабость, а потом — пара лишних килограммов.       Доводы разума победили — я даже не посмотрел больше в сторону прилавка, и, подхватив телефон и черный рюкзак с логотипом «Tom Ford», я вышел из кафе вслед за Гермионой. Она кинула взгляд на часы и чуть качнула головой, а затем обняла меня за плечи и чмокнула накрашенными персиковой помадой губами в щеку. Я аккуратно стер липкий след.       — Все, мне пора на работу, — сказала она и поправила сумку на плече. — До завтра.       Гермиона напоследок улыбнулась мне той самой поддерживающей улыбкой, после которой всегда внутри появлялось ощущение: в этом мире рядом со мной есть хотя бы кто-то близкий. Даже если это и было не совсем правдой, ведь помимо нее, у меня было еще два прекрасных друга.       Губы сами растянулись в ответной улыбке. Настроение, казавшееся слегка меланхоличным, выровнялось и поднялось до отметки «нейтральное».        Я плотнее закутался в кашемировое пальто от Valentino и даже пожалел, что не взял с собой огромный шарф, что висел на крючке у входа, и в него сейчас можно было бы закутаться «до ушей». Может, выглядело бы не так уж и стильно, зато стало бы тепло.       Обычно настоящая зима, холодная и морозная, наступала здесь только под самое Рождество, но в этом году её приближение ощущалось уже с середины осени. Порывистые ветра, продувающие насквозь Нью-Йорк, а особенно Манхэттен, становились все сильнее. И погода портилась все больше. Несколько дней дождь лил стеной, заставив меня безвылазно сидеть дома, хотя это вполне себе могли быть и первые дни регул: в них меня не покидали меланхоличное настроение и таблетки Кетопрофена.       Я медленно шел по Бродвею, заставляя себя не думать о холоде. Возвращаться домой я особо не торопился, а время утекало. Статья. Да-да.       Можно было поймать такси, доехать до дома и сесть писать, тогда вечер и ночь у меня были бы свободны, а можно — отложить все на ночь и потратить свое самое лучшее время на работу.       Почему-то именно с полуночи и до пяти утра накатывал особо сильный прилив вдохновения и хотелось бежать к ноутбуку и писать, писать, писать. Да и мысли текли лучше, а все из-за того, что я был типичным жителем Нью-Йорка на фрилансе: часто засыпал под утро — просыпался к обеду, но, наверное, так в любом городе, если у тебя ненормированный график.       Немного поразмыслив, что будет даже лучше, если я отложу все на поздний вечер, решил прогуляться до дома. Идти было не так долго, и погода сегодня стояла солнечная. Видимо, многие также устали от бесконечной пасмурности и падающих на голову осадков, поэтому решили поступить похожим образом: повсюду неспешно гуляли люди — парочек было столько, что я начал сомневаться в своих последних мыслях о возможности найти партнера.       Вон столько счастливчиков сияют как начищенные монеты.        Поток ветра растрепал все мои волосы, и я откинул прядь с лица. Когда-то, еще в юности, я никак не мог смириться с этими кудрями, которые торчали во все стороны — какие только манипуляции я не совершал тогда. С возрастом успокоился. Вроде бы немного отрастил, чуть по-другому начал стричь и стало не так уж и плохо. Или просто наступило смирение.       Я потер переносицу.       Меня в детстве смущали не только волосы, но еще и очки: круглые такие, с тонкой оправой — хотя, думаю, это был возраст такой, — и это комбо делало меня самым непопулярным омегой в школе, а потом и в университете. Но дело было не только во влиянии на внешность, но и в банальном дискомфорте, вызванном плохим зрением. Пришлось сделать лазерную коррекцию. А привычка касаться переносицы осталась.       Я прошел примерно пару улиц, когда раздался настойчивый звонок мобильного телефона где-то в кармане.       Опустив ладонь в пальто и не сразу найдя его, я, быстро кинув взгляд на экран, все-таки поднес телефон к уху.       — Здравствуй, Панси.       — Дорогуша, я закончила с объектом на 96-й. Не хочешь выпить кофе?       Панси жирно намекала, что находится в моём районе.       — Я недалеко от Бродвея, — вздохнул я сокрушенно.       — Бери такси и дуй ко мне, — произнесла она тут же.       Перед глазами появилась картинка, как Панси притворно возмущенно надула пухлые губы.       — Пятнадцать минут, и я вскрою твою дверь. Поторопись: я взяла пирожные из той кофейни за углом, — рассмеялась Паркинсон низким искрящимся смехом.       Вот кто действительно брал от жизни все — от секса с молодыми красавчиками альфами до разнообразных сладостей. И все сходило с рук. Ведьма.       Я слушал ее и улыбался.       Она всегда знала, чем меня подкупить — моя страсть к сладкому была слабым местом.       — Ладно-ладно, уговорила — еду! — согласился я, поднял руку вверх и махнул ей, подзывая машину. — Такси!              

***

             До дома я протолкался в пробке вдвое больше времени, чем планировал, и когда машина такси остановилась напротив моих ступенек, ведущих к подъезду, Паркинсон уже сидела на них в своем идеальном алом костюме: брюки палаццо, шикарный топ в виде корсета, подчеркнувшего грудь и удлиненный жакет, прикрывающий всю эту восхитительную срамоту.       Я довольно усмехнулся, сунув таксисту двадцатку, и подошел к ней, мгновенно забрав коробку с эклерами из кофейни. Она поднялась на ноги и смахнула невидимые пылинки с одежды.       — А где же: «Привет, Панс, я рад тебя видеть?» Или может быть, — она притворно расстроилась и задумчиво добавила: — «Я так скучал»? Нет — дракон взял свое подношение в виде эклеров, и старушка Паркинсон больше не нужна!       Театральный вздох Паркинсон, кажется, слышал весь Манхэттен.       — Не прибедняйся! Кофе или чай?       — Виски, но можно чай, — хмыкнула она.       Я снял с плеча свой лаконичный рюкзак, долго в нем рылся, пока не отыскал ключи и распахнул тяжелую дверь перед Панси.       — Добро пожаловать в пещеру дракона, — в тон пригласил я и прошел уже к двери в квартиру.        Она выделялась среди остальных: темно-синяя на фоне остальных — цвета натурального дерева.       Открыл ее. Ключи отправились в открытую шкатулку для них, которая к тому же была заполнена центами и мелкими купюрами. Пальто отправилось в шкаф.       — Где твоя верхняя одежда?       — Секс-символы ее не носят, — она дерзко подмигнула, расплывшись в совершенно бесстыдной улыбке.       «Ага. И быстрее подхватывают пневмонию», — подумал я.       Панси скинула жакет на спинку обеденного стула, когда прошла мимо, направилась сразу к огромной кровати с темно-красным развороченным постельным бельем и без какого-либо стеснения упала на нее, потянувшись всем телом. Я включил чайник, наблюдая краем глаза за ней через всю студию. В этом была вся Паркинсон: яркость, контрасты и легкая непосредственность вкупе с заметной, но не кричащей сексуальностью — альфы смотрели на нее, как коты на канарейку. Я, конечно, всегда считал, что затянуть кого-то в постель для омеги — не чересчур большой труд, но возвращаясь к вопросу чувств и отношений, возможно ли найти их в этом бездушном городе?       — Я вчера так и не поняла, что с тем красавчиком из камеди…       — Забей. Просто забей! Что у тебя нового? — перевел я тему.       Паркинсон фыркнула.       — Все как обычно: шикарный член — ты помнишь, что я люблю с легким изгибом, — но тупой как пень, — она закатила глаза. — Мне точно нужно выпить, — заверила меня Паркинсон.       — Обед, дорогуша, — повторил я ее любимое прозвище. — Что значит выпить?..       Я как раз заварил привычный эрл-грей и принес ей большую, больше похожую на супницу, чашку.       — Гринч, — бросила она беззлобно.       Я забрался на постель в кедах, держа кружку в руках.       Я, конечно, нашел кого спрашивать — мне стоило поговорить на эту тему с Невиллом, уступившим мне первое место в рейтинге романтичности.       Собственные изменения начинали пугать.       Неужели я стал одним из тех сентиментальных омег, что верят в романтику, но старательно от нее открещиваются? Но так ли она плоха? Какому омеге не хотелось почувствовать себя тем самым, ради которого альфа совершает безумные и романтичные поступки — как в «Красотке», — меняя твою жизнь на сто восемьдесят градусов.       — Панс, ты ведь любишь «Красотку»?       — Угу, — кивнула Паркинсон и поморщилась. — Современный вариант Золушки, встретившей своего принца, — очень обнадеживает молодые неокрепшие умы: возможно, у меня будет также, раз Вивьен пришла к хеппи-энду, но мы ведь оба понимаем, что это излишне идеализированная картина с романтизацией и пропагандой проституции?.. Не проще просто наслаждаться жизнью и не думать о такой чепухе?       Она вскинула вопросительно бровь. Я в ответ пожал плечами и втянул запах бергамота. Он, напоминающий о детстве и Лондоне, расползался по небольшой квартире подобно пушистому одеялу в доме Сириуса: такому родному и уютному, что хотелось закутаться в него сильнее.       — Паркинсон!       — Ну что сразу Паркинсон?       — То самое: откуда столько цинизма?       Она вздохнула и принялась объяснять:       — Мы живем в таком городе: в нем не осталось романтики, долгих совместных бранчей, неторопливых дней, проведенных в компании друг друга — только холодный расчет и страстный секс. Гарри, шикарная ночь может решить все твои проблемы, а для романтических страданий раз в год устроим совместный просмотр романтических комедий со слюнями и соплями восторга. Идет?       Я неопределенно пожал плечами и спрятался за своей чашкой с чаем.       — У тебя регулы, что ли? — перескочила она. — Куда делся Гарри? Ау, помогите Панси найти хотя бы одну стервозину, кроме нее самой!       Я смерил ее недовольным взглядом, который, впрочем, не был злым, прищурился, и сделал глоток из алой кружки. С изображением оленя с ветвистыми рогами.       Сейчас как раз было время для таких кружек, а если знать, как я люблю наступать на одни и те же грабли множество раз, можно было сказать, что для оленей в моей жизни время было всегда.       — Ладно, ты права! — согласился я, сделал еще пару глотков и поставил кружку на прикроватный столик, чтобы следом поднять руки раскрытыми ладонями вперед, признавая свое поражение. — Твои предложения?       — Дорогуша, ты молод, успешен, сексуален, интересен для альф и можешь наслаждаться сексом, как они: с холодным рассудком, когда вы встретились. Просто потрахайтесь и оба свалите в закат! — она провокационно сверкнула хищной улыбкой. — Почему мы не можем использовать их член для банального удовлетворения собственных потребностей?       — Как вибратор?       — Да, как вибратор, который может еще и поцеловать в шейку.       Звучало не менее цинично, чем ее предыдущие слова, но может быть, это была не такая уж и плохая идея — Панси знала толк в альфах: особенно в тех, которым чуть за двадцать, пышущих тестостероном и готовых заниматься сексом сутки напролет.       Эти мысли занимали меня, пока мы не допили чай, пока Паркинсон не начала собираться домой… и пока я не сел за статью. Уже поздно вечером, устроившись в постели с ноутбуком, я открыл файл и начал печатать заголовок: «Есть ли любовь после тридцати или это выдумки киноиндустрии?».        И пока я пытался продумать текст, голову никак не желала покидать мысль, что мне следует попробовать спать с альфами, не привязываясь к ним ни капли. Как другой альфа. Возможно, это поможет избавиться от проблем. Или станет очередной — кто знает.