На седьмом небе от счастья

Он составил себе асмр плейлист, который включал закольцованным, когда мысли были в особенном смятении. Новые наушники, купленные с последних донатов, запускали глубокий голос прямо по позвоночнику, до самой его сердцевины, сладко и тяжело отдаваясь в паху. Монтировать пришлось довольно долго, вырезая из всех стримов ненужную болтовню ни о чем (хотя, некоторую ее часть он оставлял, слишком уж приятно было просто слушать, не вслушиваясь в слова), компилируя самое важное - свое собственное имя. Особенно он ценил те редкие моменты, когда его имя произносилось шепотом в самый микрофон, это заставляло колени дрожать и подгибаться, позорно выдавая возбуждение. Но ему нравилось слегка рисковать, ощущать эту приятную дрожь, цепляясь за поручень автобуса или стоя на остановке, его еще больше заводило то, что кто-нибудь мог обратить внимание, увидеть, что с ним происходит. Это легкое чувство опасности делало эту маленькую игру еще слаще. В плохие дни он удалял плейлист с телефона, ненавидел себя, отчаянно строчил в сети бесконечное количество комментариев от пятнадцати твинков, которых завел специально для таких целей, записывал очередной ролик, чтобы потом удалить его, не домонтировав. Он слушал себя и его тянуло блевать, потому что все то, что он слышал было совершенно не тем, что он хотел сказать. Все это была ложь, обернутая в злые слова, смазанная ядом сарказма, чтобы под ней никто и ни в коем случае не смог увидеть правду, в которой он мог признаться себе только в самые хорошие дни, когда его разум был спокоен. В такие моменты он на весь день запирался у себя в комнате, сказав матери, что работает (а она ему и верила, хотя она всегда верила, поэтому он и не мог уважать ее до конца, ведь сам он знал, сколько вранья говорил ей за все эти годы), включал тот самый плейлист на полную громкость, как раз на той грани, когда голос уже заполнял его голову целиком, но еще не искажался несовершенными динамиками наушников, стягивал растянутые домашние штаны вместе с бельем до колен и медленно, завороженно, смакуя каждый момент, ласкал себя, доводя до изнеможения, представляя за закрытыми веками, что рука - не его рука, а чужая, с чуть мозолистыми от гитары длинными пальцами, уверенная, знающая, чего он хочет. Было так легко представить это все себе в ярких лучах весеннего солнца, придумать, что это тепло - это не свет из окна, а чужие руки, чужие взгляды. И он кончал, пачкая руки и живот своей спермой, слушая голос в наушниках, который заставлял его продолжать содрогаться, пока тело не превращалось в желе, неспособное мыслить и чувствовать ничего, кроме всепоглощающего удовольствия. Потом неизменно приходил стыд, сожаления, ненависть к себе. От яркого фейерверка эмоций не оставалось и следа, иконы с осуждением смотрели из угла, и ему казалось, что они все-все расскажут матери. В какой-то момент он начал занавешивать их простыней в такие дни, ему не хотелось, чтобы эти прекрасные моменты омрачались суровыми взглядами святых, они все принадлежали только ему, больше никому. Он еще прекрасно помнил, как впервые осознал, что с ним происходит. Осознал и испугался, потому что все его естество, вся его душа, в реальности которой он не сомневался, противилась этому чувству. Он помнил, как плакал и молился, стоя на коленях в своей комнате, прокручивая в голове обидные слова Ксюши: "Если ты так на нем зациклен, то иди и предложи ему переспать с тобой! Потому что это единственное объяснение тому, как ты себя ведешь!" Они оба решили сделать вид, что этого разговора никогда не было. Вернее, он сделал вид, а Ксюша просто не возражала, смирившись, в конечном итоге, с тем, что он заблокировал ее на всех ресурсах. Он был искренне благодарен ей, хоть никогда и не собирался ей об этом говорить, за то, что она не поднимала эту тему больше нигде. Осознание приходило долго и болезненно, мучительно, выворачивая его наизнанку, стирая его в порошок, размалывая кости, ломая. Он думал, что его обязательно накажут, потому что он знал, верил, что то, что он чувствовал было противоестественно. Но дни сменялись неделями, ничего не происходило, а теплое, трепетное чувство внутри только росло и крепло, давая ему утешение в самые черные моменты. Его жизнь не перевернулась, даже не изменилась почти, только теперь у него был его плейлист, его дни, наполненные солнцем, его тепло внутри. Проблема была в том, что он не умел выражать такие чувства. Мать всегда была к нему нежна, но ее нежность была холодной, немного отстраненной. Он не знал, с чем это было связано, вероятно - с тем ли, что он был больше похож на отца, которого никогда в жизни не видел. Зато видел тоску в глазах матери, когда она смотрела на него. Бабушка же всегда была тяжелым человеком, жестким, сказывалось военное детство и тяжелые времена после. Она часто наказывала его, когда он был маленьким, а когда он начинал плакать, только дергала за руку и называла мямлей, отчего он начинал заикаться. Эта особенность осталась с ним и во взрослом возрасте, чем больше он волновался, тем чаще начинал заикаться, так, что проще было замолчать, чем пытаться выразить свою мысль. Это мешало, приходилось перезаписывать некоторые видео по несколько раз, и даже тогда он слышал это п-проклятые заминки. Ему было страшно представить, что будет, если они вдруг встретятся вживую. Когда осознание угнездилось в нем, вросло корнями, смешалось, стало его частью, он понял, что вся история с Ксюшей случилась не просто так. Рыжие волосы, теплые глаза, светлая кожа... Она была как его младшая сестра, но замена ему была не нужна, поэтому все и развалилось. Жаль, он не понял раньше, могли бы остаться друзьями, он бы сдержал свой злой, ядовитый язык. Но все случилось так, как случилось. Он, как обычно, все испортил, отдалив от себя того, с кем хотел быть ближе всего, еще сильнее. Это было больно, а в ответ на боль он привык отвечать болью. И он сделал то, за что потом не раз себя корил, но обратно уже было ничего не вернуть. А ведь он просто хотел, чтобы на него обратили внимание! Ну что ж, внимания он добился. Почти девять часов, долгие девять часов, которые он просмотрел на одном дыхании, как привязанный сидя у монитора, ловя каждое слово, перематывая некоторые моменты, чтобы прослушать еще раз. Это было больно, но вместе с тем и сладко. Он чувствовал, как тяжело стало в паху, как заныло тело, уже привыкшее отзываться на знакомые интонации. Он не позволил себе. Он просмотрел все от начала и до конца, а потом перемотал на начало и просмотрел снова, закрыв глаза, отдавшись голосу, не вслушиваясь в этот раз в то, что он говорил. Он кончил, не притрагиваясь к себе, как в волны, погрузившись в этот тембр, вздрагивая на резких смешках и замирая на моментах, когда голос становился серьезным. Конечно, он записал ответку, он не мог не, просто не простил бы себе, тем более, что это была та ниточка, которая связывала их, как обещание, как договор. Пока они говорят друг о друге, они не забудут друг друга. После этого наступила тишина. Кто-то другой делал разборы, обсасывал каждое их слово, препарировал, разбирал на части, но это лишь злило. Это был их разговор! Зачем они вмешиваются?! Он должен был что-то сделать, хоть что-то. Он метался, как пойманный зверь, хотя понимал, что в клетку загнал себя сам. Но сердце тянуло и болело, не давая покоя. На очередном бессмысленном стриме, где он даже не запомнил, что именно говорил, кто-то в чате дерзко вбросил: "Что, кишка тонка съездить в РнД, Миша как раз сейчас тут, обсудили бы все по-мужски?" И эта идея, как ядовитый крючок, не давала ему покоя до самого конца стрима. А после того, как он выключил камеру, он взял все деньги, которые нападали ему, и купил билеты в Ростов, в один конец, совершенно не представляя, что будет делать и даже как искать того единственного человека, которого хотел увидеть. Матери он наплел что-то про работу, про рекламу или еще что, он не помнил. Время подгоняло, он не знал, сколько у него дней до того, как они разминутся. Он собирался, закидывая в сумку какие-то вещи, деньги, павербанки, сам не понимая, что вообще делает. Почти сутки в поезде казались ему вечностью, он не привык так долго быть среди незнакомых ему людей, было некомфортно, в чем-то даже странно, но он включил свой плейлист и сделал вид, что спит, чтобы его не трогали. Апрельский Ростов встретил его теплом и нежным солнцем. Дрожь в руках не унималась, и стоя на вокзале, он ощутил себя полнейшим идиотом. Зачем он вообще приехал? Что он тут делает? Надо было срочно купить обратный билет и ехать домой, матери он бы как-то все это объяснил. Но что-то настойчивое, болезненно-теплое внутри не дало ему этого сделать, погнало его в город, не давая ногам отдыха. Сумка на плече была легкая, он не слишком планировал свою поездку и почти ничего так и не взял. Он не представлял, что будет делать и куда пойдет, но решил отдаться на волю судьбы и случая. По крайней мере, он погуляет по новому городу, посмотрит на те улицы, среди которых вырос тот человек, внимания которого он хотел больше, чем воздуха. Он бездумно шел, просто глазея по сторонам, впитывая в себя новые виды, запахи, ощущения. Он не представлял, где именно находится, куда идет, просто переставлял ноги, поставив свой плейлист на повтор. Просто вперед, дальше, не давая себе думать. Выбрел на набережную и пошел вперед, слушая шум реки по правую руку от себя. В какой-то момент из-за домов и крон деревьев показалось большое колесо обозрения. Идея показалась заманчивой, тем более, что так можно было бы посмотреть на город с высоты, и он повернул в сторону парка, стараясь не терять из вида блестящие белые спицы. Парк оказался симпатичным сам по себе, несмотря на будний день, в нем было много семей с детьми, слышался смех, пахло сахарной ватой. Колесо, как доминанта, было видно из любого края парка, он направился прямиком к нему. Девушка на кассе улыбнулась ему, когда он попросил билет на одну поездку, он неловко улыбнулся в ответ. Он встал в небольшую очередь, в основном, состоявшую из парочек. Люди заходили в кабинки, за ними закрывали двери, и кабинки взмывали в воздух, слегка покачиваясь. Настала его очередь, и уставший парень-оператор спросил, один ли он. Да, один. Оператор пожал плечом и открыл ему дверь в кабинку, но стоило сделать туда шаг, как кто-то проскочил мимо него, слегка задев. Раздражение взвилось, захотелось сразу сказать что-то злое, колкое, но слова застряли в горле, стоило ему обернуться. - Слушай, прости, что так ворвался, тут такое дело... Белый шум в ушах заглушил дальнейшие слова, сердце начало гулко биться о ребра. Нарушитель спокойствия, наконец, оставил в покое свой рюкзак и посмотрел на него. - Ваня?.. Имя, произнесенное этим голосом, немного растерянным тоном, сработало как команда, ноги сразу стали ватными, и Ваня почти рухнул на сиденье в кабинке. Его организм слишком хорошо научился, как стоит реагировать на такое, Ваня буквально чувствовал, как щеки и уши начинают пылать, выдавая его с головой. Первый порыв был - выскочить из кабинки, но они были уже высоко, да и у него просто не было сил встать. Он даже не пытался раскрыть рот, прекрасно зная, что начнет заикаться с первой же буквы. Это было бы унизительно, и мысль об этом заставила его живот сжаться сладкой дрожью. Иногда, он хотел, чтобы все было унизительно. - Какого хера ты?.. Вопрос замер на губах Миши, пока он внимательно смотрел на Ваню, который в этот момент отчаянно пытался стать меньше, прозрачней, но вместо этого только чувствовал, как начало пылать не только его лицо, но и шея. Он зажмурился. Не так он представлял себе эту встречу. Вернее сказать, он никак не представлял ее себе, его разум всегда будто пропускал этот момент, сосредотачиваясь уже на том, что могло бы произойти дальше, на жаре, на томлении... - Вань, с тобой все в порядке? Ты весь красный... Он знал, что Миша - хороший человек, не тот, кто мог бы действительно издеваться над тем, кто оказался в беде. В этом они различались кардинально. Ваня резко кивнул и почувствовал, как у него повело голову, перед глазами замелькали мушки, и он понял, что потерял опору, что начал падать. Его подхватили сильные руки, голыми предплечьями он почувствовал легкие мозоли на пальцах. "Гитара", подумал он. - Эй, ты чего? Миша смотрел на него, в его глазах светилась неподдельная тревога. Кабинка забралась на самый верх, дернулась и встала. Они оба не обратили внимания, пока по парку не разнесся голос, говоривший: - Уважаемые посетители, просим сохранять спокойствие, колесо обозрения временно остановлено для вашей безопасности, ремонтная бригада уже в пути, не волнуйтесь. В глазах у Вани мелькнула паника, и он почувствовал, что ему не хватает воздуха. Он не боялся высоты, не боялся замкнутых пространств, но он был совершенно один в тесной кабинке вместе с Мишей, и от этого с его телом творились какие-то совершенно невероятные вещи. Тем временем, Миша облокотил его о стену кабинки и выглянул наружу. - Сука, - он быстро глянул на Ваню, - вот же свезло... Ваня почувствовал, как к нему возвращается часть его сил, голова прояснилась. - Ч-что, настолько отвратительно находиться рядом со мной? Он почти не заикался, можно было себя похвалить. Миша посмотрел на него с искренним удивлением, смешанным с весельем. - Ты еще спрашиваешь... - это не было вопросом, они оба прекрасно знали, какие у них были отношения. Ваня хотел сказать что-то еще, но все колкие слова вылетели у него из головы, осталось только четкое осознание, что они вдвоем, наедине, на черт знает какой высоте и черт знает насколько. "Судьба", пронеслось у Вани в голове. Каковы были шансы, и все же, вот они, тут, заперты вместе. Классический сюжет, аж тошно, если б не то, что сердце грохочет в ушах, а вся смелость снова растворилась в шуме крови. Миша устало уселся на сиденье, глядя в окно, подчеркнуто не смотря на Ваню. Так они просидели какое-то время, Ваня чувствовал себя мучительно возбужденным и гадал, когда сердце, наконец, разобьется о ребра и закончит его мучения, а Миша смотрел в окно, периодически доставая телефон и что-то печатая. Кабинка слегка покачивалась, наверное, он ветра, но в остальном все было неподвижно. Солнце медленно ползло по небу, где-то вдали кричали чайки, даже слегка доносился запах реки. Если закрыть глаза, можно было представить, что они вдвоем не по воле случая, а специально, пошли вместе на прогулку... - П-почему ты здесь? Ваня сам не понял, как решился задать этот вопрос. Миша вздрогнул и оценивающе посмотрел на него, будто просчитывал, насколько безопасно будет ему ответить. Кепка бросала тень на его глаза, и Ваня не могу прочитать их выражение ясно. - Гулял с родителями, захотелось немного отдохнуть, - он наклонил голову набок, Ваня слегка поежился, зная, какой сейчас будет задан вопрос. - А ты тут откуда, Ваня? Сказанное его губами, простое имя послало волну колких мурашек по позвоночнику, осело сладкой тягучестью в паху. Ваня приоткрыл рот, облизнулся и тяжело сглотнул. Наверное, не стоило все же дрочить под тот плейлист, слишком он натренировал себя. Миша смотрел на него вопросительно, явно ожидая ответа. Ваня отвернулся к окну, сделал глубокий, прерывистый вдох и ответил, будто прыгнул в ледяную воду. - Тебя искал, - прозвучало тихо, неуверенно, будто даже немного вопросительно. Глаза Миши округлились, уголок губ дернулся в усмешке, и эта усмешка сделала что-то совершенно неправильное с Ваней, потому что он почувствовал, что ему не хватает воздуха. - Прости, дружочек, мне кажется, я ослышался. Ты сказал, что искал меня? - Миша сложил руки на груди, а раскатистая буква р совершенно неприлично встряхнула Ваню. - Позволь поинтересоваться, зачем же это? Стоило сказать, что он приехал разобраться по-мужски, что хотел набить ему рожу, но они сидели в одной, совсем небольшой кабинке, и Ваня знал лучше, чем кто-либо еще, что если они начнут драться тут, то он точно не выйдет победителем. Он упрямо отвернулся, положив ногу на ногу, ощущая, как собственный стояк становится все более очевидным. Черт бы побрал Михаила и его гипнотический голос. Черт бы побрал вообще все это. - Тебе не кажется, что мне стоит знать, зачем же мой злейший враг, - эти слова прозвучали с откровенной издевкой, - приехал в мой родной город, где я уже даже не живу, именно в тот момент, когда я тут, чтобы найти меня? Голос звучал вкрадчиво, как в те моменты, когда Миша шептал в микрофон, и Ваня вздрогнул, когда последнее слово прозвучало чуть ли не ему в ухо. Миша сидел рядом и внимательно, но как-то весело смотрел на него, явно ожидая. Ваня подумал, что умрет прямо тут, на этом самом месте. Стыд скребся в желудке, голова кружилась, но все, о чем он мог думать - это легкая ухмылка на чужих губах, аромат одеколона, совершенно непохожий на собственный, жар чужого тела и воспоминание об ощущении чужих рук на своей коже. Ваня решил, что сошел с ума, а сумасшедшим можно все, не так ли? Поэтому он слегка качнулся, почти незаметно, будто от движения кабинки, и прижался своими искусанными, зудящими губами к чужим, сухим, но мягким. Он был готов к кулаку в лицо, был готов к удару, к чему угодно, лишь бы разорвать это отвратительное напряжение, повисшее между ними. Он совершенно не был готов к тому, что Миша сначала замрет, а потом, когда Ваня уже будет готов отстраниться, не зная, что делать дальше, он положит руку ему на затылок и углубит поцелуй, показывая, как это делают по-настоящему. Ваня был совершенно не готов к тому, что все его тело задрожит, мгновенно сдаваясь. Был не готов к тем звукам, которые будет издавать сам, к тому, как возбуждение накроет его, будто горячей волной, с которой он не знал, как справиться. Этого было слишком много, слишком сильно, слишком сразу. Когда Миша отстранился, Ваня недовольно застонал, разрыв контакта ощущался еще болезненней, чем его продолжение. - Ну же, радость моя, погоди, ты же не хочешь закончить на этом? - Ваня слабо осознавал, что ему говорят, но кивнул, лишь бы это продолжилось. - Знал бы я раньше, в чем все дело... Миша хмыкнул и положил руку на очевидно готовый член Вани, тот громко застонал, чувствуя, что сейчас просто закончится, исчезнет, станет сплошным удовольствием. Миша как-то хитро двинул рукой, и Ваня замер, ощущая себя на грани, на самом краю, как часто бывало в тишине его комнаты, когда он представлял себе этот момент. Он тихо заскулил, почувствовав чужой горячий язык на своей шее. - Ты же не будешь эгоистом, лапочка моя? Ваня замотал головой, но он весь дрожал, а его фантазии никогда не заходили так далеко, поэтому Миша, с очередным беззлобным и тихим смешком, взял его правую руку и положил на свою ширинку. Ванины пальцы дрожали, он ощущал пульсирующий жар самыми кончиками, такой же, как ощущал у себя. Миша наклонился к его уху и горячо шепнул: - Не стесняйся, судя по всему, нас отсюда нескоро достанут. Ваня тяжело сглотнул и непослушными пальцами попробовал справиться с пуговицей и молнией на чужих джинсах. Он и представить не мог, что это будет так сложно. Миша был горячий, почти обжигающий, уже восхитительно твердый, и Ваня услышал тихий вдох, который снова отправил его сердце вскачь. Когда его собственный член коснулся холодного воздуха, а потом его уверенно обхватила чужая, совсем как в мечтах, с небольшими мозолями от гитары, рука, Ваня подумал, что вот теперь совершенно точно умрет прямо здесь и сейчас. Но он не умер, только замер, подрагивая всем телом, ощущая сладкое покалывание опасности. Как когда он возбуждался в транспорте или на публике, но острее, по-настоящему. Если кабинка сейчас начнет двигаться, он либо останется мучительно неудовлетворен, либо все увидят, чем именно они тут занимались. - Ну же, Ваня, не замирай, двигайся, а я подхвачу. Голос - как спусковой крючок. Ваня всхлипнул и начал медленно двигать рукой, ощущая, как чужая повторяет его ритм. Его член истекал смазкой, он чувствовал, как белье намокает. Фантазии смешивались с реальностью, как в его мечтах, гипнотический голос шептал его имя ему на ухо, чужая, уверенная рука ласкала его в ритм с тем, как он ласкал чужой член. Ваня не думал, что это может быть так - обжигающе, стыдно, прекрасно, болезненно. Он не хотел, чтобы это закончилось, он хотел, чтобы разрядка настала прямо сейчас, он хотел всего и сразу. И в тот момент, когда он уже думал, что сейчас сгорит или расплавится, знакомый голос шепнул ему: - Кончи для меня, Ваня, давай. И он подчинился, чувствуя, как горячая сперма заливает живот. Наверное, он кричал, он не мог понять, но ощущение было именно такое. Миша не дал ему разжать руку, крепче сжал ее на своем члене и в несколько жестких и длинных движений довел себя до оргазма, плечом ловя Ванину тяжелую голову. Какое-то время в кабинке было тихо, только Ванино прерывистое дыхание говорило о том, что внутри кто-то есть. Солнце раскрасило небо в алый и оранжевый, начинался закат. Миша, удивительно предусмотрительный, потянулся за своим рюкзаком и достал оттуда упаковку салфеток, привел себя в порядок, а потом помог Ване привести в порядок его. Вторым уже безраздельно владел стыд и вина. Он чувствовал себя отвратительно счастливым, и от этого злился на себя, ощущая, как слезы копятся в уголках глаз. Он хотел сказать что-то обидное, оттолкнуть Мишину руку, но в этот момент Миша приподнял его лицо за подбородок и совсем невесомо коснулся его губ своими. Все злые слова сразу испуганными птицами разлетелись из головы Вани, он широко раскрытыми глазами смотрел на Мишу, мысли истончились, стали легкими, как облака. Именно в этот момент колесо крупно дернулось, как животное, просыпающееся от долгого сна, и поехало, медленно возвращая их кабинку на землю. Внизу Миша вышел, ничего ему не сказав, в два шага оказавшись в объятиях симпатичной, совсем еще молодой женщины - его матери, которая то ли ругала, то ли высказывала свои переживания ему, он лишь улыбался и фыркал в ответ на это. Ваня вышел из кабинки на дрожащих ногах, слабо улыбнувшись девушке, которая извинилась перед ним за происшествие и предложила вернуть деньги за поездку. Ваня только отмахнулся, цена за билет была ничтожно мала по сравнению с тем, что он получил. Только дойдя до вокзала, Ваня полез в карман в поисках кошелька и почувствовал край какой-то бумажки, которой раньше там точно не было. Он с изумлением развернул ее и увидел на ней номер телефона без подписи, только приписку: "Личный. Увидимся в Москве." Как Ваня вернулся домой, он не помнил, что сказал матери - тем более, сутки пролетели как один миг, он очнулся уже в своей комнате, на кровати, в руке он по-прежнему сжимал тот самый клочок бумажки и глупо улыбался, глядя в потолок.