Ревность

Baby, I wanna touch you I wanna breathe into your well See, I gotta hunt you I gotta bring you to my hell Baby, I wanna fuck you I wanna feel you in my bones Boy, I'm gonna love you I'm gonna tear you into your soul Meg Myers — Desire

Никому не узнать, но оба Нефрита Гусу Лань — с изъяном. Страшная трещина на молочно-белом, отливающим зеленью камне — вот так расколоты их души. И кто из них более запятнан никому не рассудить. Для всего мира — это Ванцзи. Ханьгуан-цзюнь, что пытался до последнего оградить тёмного заклинателя, которого весь заклинательский мир проклял и признал достойным смерти. Для каждого — это Ванцзи. Пусть одежды его белы, каждому чудится, что их украшает алое кровавое пятно на месте сердца. Для всего мира… Да. Но Сичэнь знает, что его собственная душа если и была бы нефритовой подвеской, то сплошь покрылась бы трещинами. Его собственная душа куда чернее безупречной души Ванцзи. И жаждой своей он и его готов запятнать, а ревность свою не может успокоить ни медитациями, ни прочими практиками. *** В лунном сиянии прикосновения словно текут по белой коже, оставляя почти видимый след. Сичэнь вдавливает подушечки пальцев, чтобы взглянуть, как отвечает чужое тело, слегка царапает кожу, чтобы проверить, откликнется ли оно дрожью, а затем скользит вниз, туда, где руки перехвачены — как непристойно! — налобной лентой так туго, что она вгрызается в плоть, оставляя отпечатки. Он хочет проследить их губами, языком, но не торопится. Для всего найдётся время. Ревность ядом течёт в его крови. Он понимает, что даже касаясь, проникая, целуя, не может сделать своим. Холодное бешенство прячется глубоко, но жаждет вырваться на свободу. Отстранившись, Сичэнь наблюдает, как в золотых глазах расширяются зрачки, как они ловят и топят в себе неверный отблеск лунного серпа, заглянувшего полюбоваться на них. Единственного свидетеля. Сичэнь приближается снова, на этот раз чтобы украсть вздох прямо с губ Ванцзи, не позволив ни себе, ни ему полноценного поцелуя. Краткий миг прикосновения, и золото чужого взгляда прячется. Брат здесь, перед ним, но бесконечно далёк и не станет ближе, сколько его ни целуй. Отслеживая линию ключиц, одновременно стягивая, заставляя собраться складками лёгкую ткань нательной рубашки, Сичэнь не выдерживает и слегка кусает, а потом — остервенело лижет дрогнувший кадык, спускаясь к самому основанию шеи, чтобы оставить там поцелуй, как невысказанное обещание. Если бы Ванцзи отвечал ему, не было бы в мире ничего невозможного для них. Если бы только его душа была действительно открыта ему, Сичэню! И ревность бы тогда не подталкивала оставлять отметины и причинять боль укусами. Не затмевала бы разум, не подгоняла бы сердце. Два Нефрита в Гусу Лань — и оба, оба с изъяном! Ладони Сичэня скользят к бёдрам Ванцзи. Тот, замерший перед ним на коленях, прикрывает спрятавшееся в черноте золото, пряча за веками собственные мысли. И на один вдох можно забыть, о ком они на самом деле. Сичэнь добирается до завязок штанов, распуская их, но не продолжает, вместо того пальцы вплетая в волосы брата. Звякая, на пол падает шпилька, следом — и драгоценный гуань. А после растёкшийся шёлк прядей свободно скользит в его ладони, пока Сичэнь не хватает сильнее, не оттягивает Ванцзи голову, заставляя открыть шею для очередного поцелуя — и укуса. Он видит пульсацию ци и будто бы прихватывает её губами и зубами. Словно может осушить брата, а может, поставить самую страшную метку. Навсегда отвязать его измученную душу от другой, расколотой, как говорят, на части. Вместо протеста слышится только стон, но Сичэнь не обманывается им. Ванцзи хранит непроницаемое выражение лица очень долго, но в какой-то момент всё равно раскрывается дивным диким цветком. Сичэнь никогда не может насытиться им, потому что в такие моменты всем сердцем брат вовсе не с ним. Страшно смотреть в его лицо тогда. Хочется не сводить взгляда с его лица! Сичэня поглощает ревность. Он резко отпускает и отступает, чтобы переместиться Ванцзи за спину, сдёрнуть насколько возможно рубашку, проследить губами уродливо прекрасные линии шрамов. Его брат перенёс тридцать ударов безропотно и беззвучно. За каждый удар Сичэнь спросил после с дяди, спросил так строго, что больше Лань Цижэнь не смеет отягощать собой пики Облачных глубин. Но эта узловатая роспись, история боли и печали, всё же осталась на коже, не истёрлась, не излечилась. И Сичэнь выцеловывает спину, вновь дрожа от ярости, от ревности, а после и от желания. От позвонка к позвонку, поцелуй за поцелуем. От шрама к шраму, снова и снова, пока наконец не вцепляется в загривок зубами, слыша очередной стон. Ванцзи трепещет всем телом. Ванцзи желал бы, чтобы так целовал его кто-то другой. Сичэнь прикусывает кожу опять, отступает — опять. Оказывается перед Ванцзи опять. Ванцзи на коленях между его ступней. Он запрокидывает голову. Смотрит на него внимательно, и его лицо так близко от оформившегося и окрепшего желания Сичэня. Нужно только выпустить — позволить светлым одеждам главы клана, тяжёлым и многослойным, упасть лепестками ночных цветов на пол. В лунном свете можно легко отдаться иллюзии, представить, что Ванцзи коснётся его не по принуждению, но из любви. Им обоим нужно это, верно?.. Сичэня сжигает пожар ревности. Его брат — не принадлежит ему на самом деле. Пусть он здесь всем телом, пусть его можно заставить выполнить любое желание, мыслями он с другим человеком. Его больная и страшная любовь, его страсть адресована тому, кого уже нет среди живых. И только потому он поддаётся. Он опускает веки и уходит в фантазию, где от одного его поцелуя на горе Байфэнь разгорается взаимная страсть. Только потому, что под светом луны Ванцзи может видеть сны наяву, Сичэнь получает право прикасаться и поить собственную страсть, вскармливать собственную жажду. Сичэнь на мгновение отстраняется, но Ванцзи уже не смотрит на него. Не смотрит никуда. Глаза его закрыты, и под веками, быть может, совсем другое лицо, извечная насмешливая улыбка. Но он молчит, не позволяя себе назвать Сичэня иным именем. Именем, которое и произносить-то теперь не стоит. Налобная лента виток за витком обнимает его руки от локтя до запястья. Сичэнь знает — Ванцзи достаточно силён, чтобы разорвать любую верёвку, но ленту — не станет. Это — его лента. Та самая, что он так хотел подарить… увы, вовсе не жаждущему его старшему брату. Лунный свет щедр, он дарит иллюзии им обоим. Ещё миг — и Ванцзи представит вместо Сичэня собственную полынно-горькую любовь, отдастся ей со всей своей страстью. Ещё миг — и Сичэнь позволит себе сорваться, взять всё, что захочет, притворившись, что получил это добровольно. Вот только ревность его это нисколько не утолит.