Валентинка

Глеб, кажется, на каждые слова сегодняшнего дня глаза закатывает. И вздыхает громко, и цокает. Недовольный тем, что эта херня может быть для кого-то важным. Даже если в виде развлечения. Потому что его бесит, когда Лиза на тренировке пытается у каждого ответ на вопрос получить. Почта на 14 февраля? Впрочем, будь больше нет, чем да, то всё равно устроят. Потому что у Самодуровой тоже глаза горят из-за такой чепухи. Они тогда точно устроят то, что хотят. — Глеб, ну, Глеб, ну ты чего? — Соня ближе подъезжает, когда он, наоборот, пытается слинять от допросов. К чёрту всю эту штуку. Эта штука сразу чего-то неприятное принесёт. Он это чувствует. Это странно так реагировать на такую мелкую херню. Только прекратить не может. Ему кажется это всё херовой затеей, по крайне мере участвовать в этой херне — ещё херовее затея. Его спасает Матвей, на которого Соня летит и на шее виснет, крепко-крепко обнимая. И воодушевлённо тараторит что-то так, что у Матвея улыбка появляется. И головой мотает. У Глеба съезжает лезвие на ровном месте. Бедром сильно ударяется, но спасибо, что молчит. На языке чувствуется это громкое Блять. Такое, за которое его пришибут, из-за которого к нему Матвей подъезжает. Вообще-то у него не было плана привлечь его внимание. Это само. Это как будто нужно. От этого легче, что он тут рядом, а не с Соней улыбается. — Отлыниваешь? — он руку вытягивает, чтобы помочь встать, но в ответ получает только мотание головой. Глеб сам встаёт, на ладонь опираясь. Слышит, как Матвей улыбается, и краем глаза замечает, как рукой взмахивает. — Или меня. Он договорить не успевает, потому что Глеб вспыхивает весь. Потому что такое надоедает. — Прекращай нести такую чушь. — продолжай нести такую чушь. Поменялось всего лишь одно слово. Глеб себя ко льду приложит, если скажет так, как в голове. Матвей знает, что чушь его прекрасна. И говорить хочет её, особенно Глебу. Он каждый раз видит, как Матвею удовольствие приносят его эмоции после слов. У Матвея пожизненный запас энергии на то, чтобы выводить Глеба в начале дня. — Я ничего не успел даже сказать. — он глаза закатывает, мол там информация важная была. Только Глеб знает что за информация. Такая, которая его в краску вгонит и заставит смотреть на Матвея до конца тренировки. Поэтому он отъезжает. Начинает у борта попытки уйти от Матвея. Он настигает быстро, как обычно. — И не надо говорить. — Глеб к нему быстро поворачивается и видит, как тот плечами пожимает. Потом из головы не выбьешь твою чушь. Потом у Глеба в голове будет каша. Ему просто нужно сейчас пережить, пока у Матвея настрой такой. Он на обычном. Каждый раз в начале херню творит, которая Глебу нравится, а потом спокойный что ли. Только спокойствие Матвея порой такая пытка, что легче со всех прыжков по льду задницей проехаться. — Почему ты не согласен с ними? — это спокойствие приходит раньше. Это Глеб замечает. Замечает и то, как у Матвея взгляд меняется. — Это ведь прикольно, а ты так агрессивно отреагировал. Вспомнишь, как в школе тебе валентинки приносили. — у Матвея улыбка появляется, но не та, что была. Спокойная. Глеб его послать хочет, не смотря на всю адекватность его вопроса. Обычный вопрос, только Глеба он раздражает сильно. Блять. Парень взглядом злобно в него стреляет и уезжает подальше, оставляя Матвея без всего. — Да брось. Я не поверю, что тебе их ни разу не дарили. У красивых всегда больше всех. — уже тише добавляет, но Глеб слышит. И смущается весь. Боже, да как он это делает! Глеб по всему льду может валяться от слов его таких. Обычные ведь, только от него слышится по-другому. Как то, что не должно. Да у Глеба уже голова едет. Пусть будет, пусть его только к этому не приплетают. У него ведь выдержки нет. Он ведь на первых минутах сдохнет, когда увидит эту почту. Руки точно потянутся написать валентинку ему. И будет точно похоже на обычную ситуацию в школе: я мальчику напишу из 11, потому что он мне нравится. Как у этой девчонки нет шансов, так и у Глеба, скорее всего, не будет. Он голову поворачивает и смотрит внимательно, как Матвей уже около Сони что-то бурно говорит. Он ведь может и не писать от кого валентинка. Пускай считает, что просто есть такой человек. Чёрт, да Глеб знает себя, он знает, что спалится всё равно. Потому что не может он так. Как это всё глупо. Какие к чертям валентинки? — Глеб. — его громко Соня зовёт, и ей не дают договорить. Потому что Матвей ей шикает что-то и грустно лицо корчит. Боже, свихнётся от такой херни. *** Он не верит, что делает это. Не верит, что на красивой бумажке быстро буквы черкает. Потому что поздно спохватился, чтобы написать. А не должен был вообще. И вроде бы и с собой согласился, что идея так себе. Только когда все из раздевалки ушли, его свои мысли всё-таки резко по голове стукнули и убежали. Поэтому сейчас пишет. Самовлюблённому. Себе заодно ручкой по ладони проводит. Пытается придумать что-то такое интересное, а не просто Матвею. Да и самовлюбленным его некоторые называют. Только черта какая-то неправдивая. Красивому. Правда тоже пишется на листке. Как без этого? Вряд ли без этого, стали бы валентинку писать человеку. Идиоту. Потому что он идиот. Потому что только идиот может на шоу по заднице шлёпать, а потом в коридорах руками талию обхватывает, заставляя Глеба дыхание задержать. А дальше будто и не было, дальше всё спокойнее. Матвею. Вдруг не поймут. Валентинка с признанием ведь должна быть? Только руки трястись начинают. Даже если и не узнает, что от него, всё равно пробирает страх. Ты мне нравишься. Может добавить, как давно. Или что в голове каждый день он. И что его чушь очень приятна. Только тогда поймёт. А такое допустить нельзя. Вдруг вся чушь закончится. Глеб резко встаёт и выходит из раздевалки. В шагах пяти коробка, в шагах 30 лёд. Никто и не заметит. Он на ходу бумажку в коробке кладёт, а будто сердце выкидывает. И дальше идёт. Нет. Он бежит, чтоб никто заметить не смог. — Ты где ходишь? — его сразу встречает голос Алексея Николаевича, который внимательно наблюдает, как Глеб чехлы снимает и на лёд ступает неуверенно. Боже. Да это же обычная валентинка, которые он в школе каждой девочке писал. Блять. Матвей не обычный, и даже не девочка. — Шнурки менял. — не врёт. Только он поменял их ещё за минут 20 до начала льда. Он головой воротит, высматривая, кто на льду есть. Не видит того, кого хочет увидеть. Боже. Он от него зависит. Глеб коньками медленно передвигает, внимательнее смотрит. Нет. Здесь его точно нет. Сердце уходит. Волнению внутри придётся до завтрашнего дня о стенки биться. Но ведь это хорошо, что сегодня всё будет спокойно. Он на Женю смотрит, у которого сегодня настроения пиздецки хорошее. Здесь и гадать не нужно: у него с Петей дорожка выстраивается. Женя, конечно же, не говорит ничего. Но те эмоции, которые на лице написаны были, когда он видео показывал в раздевалке, парень никогда не забудет. Гумененки, блять. И Глеб этому удивлён. Как они и вот так. Там ведь щербаненки какие-то были, и с Петей чего там было. А как сам Глеб умудряется на Матвея вечно смотреть? Нет, не вечно. Только тогда, когда возможность есть. А возможности по типу рано утром и в кровати — нет. Нафиг. Глеб от таких мыслей приложится ко льду. Его гоняют только минут 20, а по спине чувствует, как капли пота текут. И время идёт сегодня медленнее, чем обычно. От этого переклинивает. Только когда Алексей Николаевич внимание своё на Женю переключает, он вдох нормальный может сделать. Но катит. Не стоит на месте. Медленно, но всё же. И думает, думает. Очень сильно хочет ту валентинку вынуть от туда, чтобы никто не узнал вообще. Медленно доходит, что Ветлугин не успокоится пока не найдёт отправителя. Глеб впервые будет радоваться, если он подумает на Соню. Это будет лучше. Его пугает то, как Матвей рядом появляется. Вздрагивает весь и мечтает, чтобы этого видно не было. А Матвей весь красный, и волосы у него не пойми как лежат. Их поправить хочется. А ещё дышит через рот, внимательно разглядывая Глеба. Сил хватает только брови поднять и взгляд отвести. И ему он написал валентинку. Матвею, ёмаё. — Свободен сегодня? — Глеб пытается на него не смотреть и в голос его не вслушиваться. Это получается. Он головой кивает, только не понимает для чего это Матвею. Весь внутри корчится, когда Матвей его за плечо останавливает и заставляет на себя смотреть. Блять, он сам не заметил, как быстрее начал ехать. — Пойдём в кино? — и улыбается так, как запрещено. У Глеба в пятках всё: и сердце, и лёгкие, и мозги. Он на него смотрит, широко раскрыв глаза, и пытается слова переварить. Он ведь не мог это по-другому понять? Просто сходить в кино. Как они это делали года полтора назад. Что ты думаешь, идиот? Ты же этого только и хочешь. У Матвея глаза бегают, не могут на одном месте остановиться. Он то голову повернёт, то сам крутанётся, пока ответа ждёт. Терпения не хватает надолго. — Ну, давай. — и тянет, сам не понимая, Глеба глубоко в омут. — Как в старые добрые. Как в старые добрые Глеб может его только к чёрту послать. А то, сейчас будет нахуй. Сейчас Глеба искренне удивляет, как у Матвея так всё выходит легко. Будто нет никакой херни. Глеб для уверенности, которой нет нихуя, глаза закатывает и вздыхает громко, заставляя ещё больше лыбиться Матвея. — Давай. Как в старые добрые. — не лезь к нему, как в старые добрые. Не перешагни ту хлипкую грань его юмора. Матвей в ответ не говорит ничего. Уезжает сразу, оставляя сердца Глеба биться сильно. Из головы вылетает, что вечером у него уже будет валентинка. Мысли только кричат, что Матвею сегодня делать просто нечего, что нет ничего такого, что можно назвать делами. Разгоняется сильно, чтобы мозги проветрить. И как же его голова не дошла до верного варианта? *** У Глеба в голове всю тренировку что-то яркое происходит. Слова Лизины заставляют ещё сильнее нервничать. Да не должен Матвей узнать про эту херню. Глеб вообще не хотел в этом участвовать. Не его это. Только его бумажку сейчас Соня Матвею отдаёт, которая любезно решилась раздавать их. Глеб старается не пялится, честно. Не получается. Видит, как у Матвея улыбка появляется, как разворачивает её и под нос смеётся. И щёки краснотой покрываются. Боже. Это лучшее, что видел Глеб. Он готов себя вечно на нервах держать, чтобы на такое смотреть. Глеб резко взгляд отводит, когда парень голову поднимает. У самого сердце бьётся от счастья. Уже не важно, что херня это всё. Важно то, что сегодня вечер с ним рядом проведёт. С его красивой чушью. Вздрагивает, когда Соня ему открытку в виде сердечка красивую протягивает. Сразу видит её же почерк. Её. Потому что помнит, как она ему на листе писала, чем лечится надо. Глебу. Спасибо. За что? Глеб с непониманием на неё смотрит, а та лишь улыбается и плечами пожимает. В голове проёб свой замечает. На Соню Матвей не подумает, у неё почерк другой, не такой, как на валентинке от Глеба. Глеб успевает только куртку накинуть дрожащими руками, как к нему Матвей подходит. Радостный. Не такой, как на тренировке. Неспокойный, к сожалению. Он быстрым взглядом на открытку смотрит. — Соня. — говорить пытается спокойно, и думает, как спросить лучше. — А у тебя? — конечно, ничего же лучше и быть не может. Чтобы на Матвея не смотреть, куртку застёгивает. Внимание своё отвлекает. И слушать боится. — Не знаю, но странно. — и улыбается, почти смеётся. Странно. Это не худшее, что мог услышать Глеб. Ведь так? Наверное. Ну Матвей же не знает, что это он ему писал перед тренировкой. Значит пока всё отлично. Глеб свои нервы успокаивает тем, что в любом случае такое признание странное. Их тишину прерывает звук мобильного у Матвея. — По поводу кино. — он говорить начинает тихо и вздыхает громко. Ну да. Глеб другое и не ожидает. Появились планы. На Матвея смотрит внимательно, видит, как тот мнётся. Глеб не хочет, чтобы он себя виноватым чувствовал из-за этого. Он не сломается, если Матвей вместо него решит обратить внимание на девчонку. Он разобьётся сразу. — Всё нормально, если у тебя появились планы. — надеется, чтобы не было слышно, как голос дрожит. Потому что внутри дрожит всё. Херня день был с самого начала. Только Матвей вдруг смотрит на него с удивлёнными глазами снизу вверх и за плечи берёт. — С чего такие выводы? — Глеб себе разобьёт лицо, когда домой придёт. Он обещает это себе. Потому что смотреть на то, как у Матвея губы в улыбку растягиваются — нельзя. Это убийственно. На губы просто смотреть тоже нельзя. — С кино походу не получится, потому что везде народу много. — губы поджимает, заставляет Глеба себя неловко чувствовать. Конечно. Ничего плохого в этом нет. Это было логично очень. Молодые парочки заполонили планету. Глеб глаза закатывает. Боже, идиот. — Так что может кафе? — можно. Глебу сейчас всё равно, где с Матвеем быть. У него ещё раз телефон в руке звенит из-за чего под нос матерится. — Давай. — Глеб другое сказать не может. У него язык заплетается не пойми от чего. — В 7, где обычно? — в ответ получает кивок. Матвей как и на тренировке не прощается и уходит просто, оставляя Глеба вновь. На что он соглашается? Зачем он вообще согласился? Херня. Правда Глебу кажется, что и в кафе будет народа не меньше, чем в кино. Тогда для чего? За упряжку свои мысли держит крепко. Они не должны сорваться. *** У Глеба мёрзнет нос, пока до входа добирается. У Глеба трясутся руки и сердце дрожит. И кровь бежит по венам. Невесело от слова совсем. Он нос рукой трёт, согревает чутка. С другим, к сожалению, так не сделаешь. Видит, как светлая макушка навстречу идёт. Ноги трясутся сильнее. Это ведь простая прогулка, чёрт возьми. Здесь не может ничего случиться. — У тебя сейчас отмёрзнет нос. — он подходит быстрее, чем бы хотелось Глебу. И сразу показывает, что херово здесь чувствует только сам Глеб. У Матвея всё хорошо и отлично. Он не мнётся и его руки не дрожат от волнения. А в голове не крутятся мысли, что было бы если бы он знал. Эта валентинка доведёт Глеба быстро. Они в кафе почти сразу заходят. Чёрт. Народа дофига. Глеб не понимает на что Матвей надеялся, предлагая это. Только он не удивляется и не меняет траекторию на 180 градусов. Продолжает идти вдоль окна. А Глебу остаётся за ним плестись. К его чёртовому удивлению в самом углу свободен столик. Чудо, не иначе. — Прошу. — Матвея руками взмахивает, показывая садись здесь. А потом головой мотает и рассматривает что-то по сторонам. Или кого-то. Глеб садится быстро, правда не туда, куда показывает Матвей, а на другую сторону. Чувствует, как к щекам приливает кровь. Куртку параллельно снимает и смотрит, как парень те же действия делает. Спрашивает что-то, но или из-за шума в ушах, или из-за шума в помещении, Глеб ничерта не слышит. Он головой отрицательно мотает и плечи поднимает. Видит, как Матвей через рот выдыхает и ближе подходит, наклоняясь. Глеб умрёт оттого, что дыхание парня так громко слышно, что дыхание этот участок шеи задевает. И голос совершенно по-другому звучит. — Что будешь? — он ещё и руку кладёт на бедро, заставляя Глеба мысленно биться в клетке своего сознания. Чёрт бы побрал Матвея. — Так уж и быть, поухаживаю за тобой. — и если Глебу показалось то, как сладко Матвей это говорит, то он официально самый чокнутый человек. Глеб сглатывает громко, ладони сжимая. Он лучше бы вообще молчал, потому что сомневается, что сказать нормально сможет. — Латте. — кашляет, чувствуя, как ладонь будто чуть сжимает. В глаза неприятно лезет чёлка, а внутри приятно лезет тепло по всему телу. Пробивает дрожь. Матвей бросает быстрое окей и уходит. И Глеб хочет тоже уйти от сюда подальше. Потому что перед глазами херня. И день херня. И случай херня. И поведение Матвея херня. Как Матвей дошёл до таких шуток, что хочется под них ложится? Глеб бы лёг точно. Он себя до конца дня точно убьёт. Глеб не смог нормально даже сказать, что ему надо, чёрт возьми. Он лбом в стол упирается, замечая неровное дыхание. Сосредотачивается на нём. Пускай этот день сам Глеба не убьёт. Ему не хватает времени, чтобы в себя прийти. С Матвеем рядом это никогда не случится. Глеб голову поднимает, наблюдая за тем, как парень ему латте ставит и тарелку с чем-то очень вкусным. — Ты чего весь красный? Плохо? — он улыбается сначала, а потом взволнованно смотрит, протягивая руку, чтобы лоб потрогать. Идиот. Он прекрасно знает или хотя бы догадывается. Глеб лишь садится нормально, стараясь внимание не обращать на то, как у Матвея глаза всё-таки горят. Просто нужно нормально досидеть и не поседеть. Глеб головой отрицательно мотает, мол всё нормально со мной. Если не считать жара по всему телу, то да. Он напиток отпивает, язык обжигая. Хочется кричать. Но не только из-за этого, а из-за всего сегодняшнего дня. Или просто из-за Матвея. Или из-за того, что этот человек вызывает внутри. Как жарко становится и неудобно. Заставляет чувствовать то, что не должен. Блять. Матвей сказать что-то хочет. Он руки заламывает, а у Глеба конец. Чёрный экран с бесящим бегающим кружочком. Только Глеб не даёт это ему сделать. — Подожди, вернусь сейчас. — он из-за стола быстро встаёт и по знакомому пути к туалету идёт. Лучше будет если не вернётся. Ебучий Матвей. На счастье никого нет. Глеб сразу же воду холодную включает. Руки под неё ставит, рукава мочит, только внутри не охлаждается ничего. Лицо умывает, точно волосы сырыми делает. Всё равно. Как же пофиг на это. В зеркало смотрит и хочет под землю провалиться. Видит, как ширинка выпирает. Он сегодня умрёт. Прямо здесь. Блять. Прямо сейчас. От Матвея. А если нет, то Матвей теперь будет на расстоянии вытянутой руки. Потому что он сто процентов должен был это увидеть. Для чего он творит всю эту херню. Глеб, правда, не понимает зачем. И всё равно, что это нравится Глебу. Ему точно не нравится, какую игру ведёт Матвей. В ней слишком много чуши его любимой. Вновь водой лицо охлаждает и слышит как дверь закрывается. Сейчас придётся быть спокойнее. Сейчас он сможет разбить это зеркало. Только ему это и не дают сделать. Его за руку хватают и в кабинку пихают, запираясь. Перед его лицом Матвей. Красный весь, заставляет и Глеба красным стать. Да, кто же мог его ещё в кабинку пихнуть? Это просто пиздец. У Глеба дёргается всё на свете. У него сердце стучит непонятно как. Он в глаза Матвея смотрит еле-еле. Не понимает, как выдерживает его взгляд. Но ему определённо нравится, как из-за этого живот тянет. А Матвей лишь ближе двигается, вжимая Глеба в стену, — которая спасибо большое, но была чистая — и утыкается в плечо. Руки талию сжимают, заставляя мурашки бежать. Дыхание и мокрый язык чувствуются сквозь футболку. И навряд ли случайно. — Почему самовлюблённый? — Матвей к шее прижимается и языком линию ведёт. Из-за такого до парня не сразу доходит, о чём его спрашивают. Ему хочется ещё такое чувствовать. И больше. Вздыхает громко и в стену бедрами сильнее вжимается. — Глеб? Чувствует, как на него смотрят пристально. Чёрт. Он и выдавить из себя ничего не может. Точнее может, но не то, что надо. Матвей усмехается тихо, когда Глеб руки его своими накрывает и заставляет талию сжать сильнее. А сам лицом к Матвею поддаётся, желая его губы почувствовать. Накрывает полностью. Накрывает от всего. Глеб жалеет, что не смотрел на Матвея. Он выглядит, как чёртово божество. Видит, как Матвей воздух хватает ртом, как из-под ресниц красивые глаза смотрят. Глеб опускает упряжку и губы парня накрывает. Это что-то на высшем. У Глеба в душе какая-то обезьяна хлопает в барабаны, вместо сердца. Ему от движений Матвея, правда, хочется сдохнуть. У Матвея губы ощущаются не так, как у других. Боже, Глеб о других и думать не хочет. Хочет, чтобы эти губы единственные были. Такие нежные, чёрт. У Глеба внутри вымирает всё, когда Матвей жадно поцелуй углубляет и руками лицо обхватывает, заставляя чувствовать в самой глубине души абсолютно всё. И ноги коленом раздвигает. Глеб руками плечи сжимает, стараясь хоть как-то себя контролировать, когда губы по подбородку и ниже двигаются. Целуя, целуя, целуя. Он готов под губами Матвея в лужицу превратиться. Ему будет даже не стыдно. Поэтому голову назад откидывает. Прекрасно ощущает, когда руки Матвея рёбра очерчивают, под футболку лезут. К нему на встречу выгибается. Больше. Бедром чувствует как у Матвея стоит. Блять. Вспыхивает весь. Это от него. Ладони скользят по груди Матвея вниз. Кофту приподнимает и торс оглаживает ледяной рукой. У Матвея подкашиваются ноги от того, как смело рука под тканью двигается. — Н-не можешь сдержаться оттого, как я выгляжу? — и в глаза смотрит. Уверенность? Глеб не слышал этого слова, потому что от такого шёпота все действия сами останавливаются. — А я держусь, чтобы тебя. — он замолкает быстро, когда Глеб всхлип издаёт, и слышно как кто-то около двери топчется. Внутри у обоих сжимается всё. Так кажется Глебу. И кажется неправильно. Матвей руку на стояк кладёт, сжимая, заставляя парня удивлённо вздохнуть и уставиться непонимающе. Его шаги оживляют, страх по венам вместе с возбуждением бежит. Приходится губу закусывать, кажется, до крови, когда дверь открывается в туалет, а Матвей быстро ширинку расстёгивает и из трусов член вытаскивает. От такой свободы хочется кричать. Он его убьёт. Блять. Глеб глазами распахнутыми на лицо Матвея смотрит. Остановись, остановись, идиотина. Глеб слышит, как вода включается и чувствует, как пальцы по головке смазку естественную размазывают. И вниз движение медленное делают. Это ощущается точно не как своя рука. От таких ощущений сразу кончить хочется. Матвей улыбается, так беззастенчиво улыбается, что его убить хочется, потому что видит, как Глеб выгибается и бёдрами навстречу двигает. Видит и то, как у него руки трясутся, которые футболку его сжимают. Нравится то, как чувствует всё Глеб. А Глеб согласен умереть. Движение руки у Матвея медленное, хоть и на этом спасибо. Только это не спасает. Глеб как хотел громко вздыхать, так и хочет. Он рот открывает. Сложно пиздец. И сразу понимает, что у Матвея черти не только в словах, но и в действиях. Потому что он без слов заставляет смотреть на то, как он руку облизывает. Блять. Глеб не удивится, если выглядит как последняя проститутка на трассе. Он готов сам вылизать все эти пальцы. Обвести все языком и насадится. Хочется выть, когда рука член обхватывает и двигается быстрее, чем до этого. По уретре большим пальцем проезжается. Чёрт. Глеб верит в то, что не слышно. Глеб хочет в это верить. Когда в глаза смотрит, то видит, как у Матвея глаза горят. Ужаснее становится, когда он другой рукой под футболкой сосок зажимает, заставляя в горле у Глеба ком встать, который вот-вот, сейчас-сейчас вырваться наружу может. Матвей футболку поднимает и край заставляет Глеба во рту держать. Он не погибнет сам, его Матвей убьёт своими действиями. Парень языком обводит сосок. У Глеба перед глазами звёздочки от всего. И языком по груди ведёт непонятные узоры, из-за чего мурашки бегут. Дверь резко закрывается и в помещение никого нет. Только всхлип не успевает сорваться полностью, ему рот рукой Матвей зажимает. А другой быстрее двигать начинает. У Глеба внизу горит, у него в ушах стук громкий, а на губах рука парня, которая кричит: Будь тише. Матвей и сам это показывает. Глеб по-новому вздрагивает и выпускает изо рта ткань, когда Матвей яички гладит. — Блять. У Матвея улыбка. Как и всё это время была. — Хорошо тебе? — Глеб только головой кивает и бёдрами подмахивает. Жадно ждёт, пока рука вновь внимание головке уделит. — Какой тихий. — и усмехается тихо, когда видит, как Глеб реагирует. У него кадык дёргается, а сам в стену вжимается. Матвей в плечо утыкается, смотря, как рука двигается внизу, а потом поворачивает голову так, чтобы Глеба видеть. И шептать начинает: — А если бы тебя увидели таким. — Матвей громко сглатывает и крупно вздрагивает, когда трётся пахом о бедро. — Красным, задыхающимся и пытающимся сдержать звуки. — Глеб головой вертит, чувствуя, как в животе всё сильнее узел завязывается. — Я бы хотел видеть тебя таким всегда. А ещё бы продолжал нести свою чушь, она ведь нравится? Не так ли? — Глеб заставляет себя, что есть силы, не начать в ответ ему что-то говорить. Из этого выйдет что-то плохое, он чувствует это. Особенно когда пальцы вновь ствол в кольцо заключают. Боже, как ему нравятся такие слова его голосом. Как ему нравится, как кожа на спине мурашками покрывается от такого, а внутри появляется приятное ощущение. Только Глеб от осознания краснеет, точно весь, ещё сильнее. — Прекрати. — выдавливает всё-таки. Он рад этому. Только Матвей прекращает всё. И движение руки, которая у основания сжимает, и губ, и, видимо, работу сердца Глеба. Он слышит, как парень под ухом сам сквозь зубы выдыхает. — Говор-рить перестань, блять. А не руку. Матвей больше не мучает. Он рукой вверх вниз проводит, продолжая смотреть на лицо Глеба. Им определено это нравится. Заворачивается всё, Глеб к лицу Матвея тянется, чтобы поцеловать. Поцелуй звук тише делает, когда Глеба вздрагивает и в руку изливается. Дышит загнанно и хочется ныть оттого, как хорошо. Замечает, как Матвей себе рукой помогает. Это выглядит горячо. Он дрожащей рукой заменяет его и гладит. Матвей бёдрами толкается пару раз и Глеб чувствует, как штаны мокрыми становятся, а парень шею кусает, точно оставляя засос. Полный пиздец. Особенно когда Матвей слова следующие произносит — А мне приятнее бы чувствовалось, если бы ты словами сказал то, что написал. — сердце грохается вниз. Спасибо, пожили и хватит. Глеб вспоминает, что вначале он говорил именно это. Почти. Блять. Ну конечно. У Глеба по другому быть не может. У него всё через жопу. Даже валентинку, отправителя которой обычно не узнают, написать нормально не смог. Чувствует, как внутри расползается стыд. Матвей тоже видит, поэтому рукой бок гладит, где по-любому есть синяк от тренировок. — Ты мне нравишься, Ветлугин. Но бесишь чаще. И убить тебя хочется. — тараторит слова. Матвей его правда немного, но бесит. Особенно, когда дрочит ему в туалете. Глеб волосы со лба Матвея убирает и хочет в глаза его смотреть вечно. — А ещё тебе нравится то, как я тебя касаюсь. — Глеб вспыхивает по новой. — Ты мне тоже нравишься, но не бесишь. Матвей улыбается. Бумагу отрывает рядом и руку вытирает. Блять. У Глеба не всё хорошо, когда он видит такое. *** — Как ты узнал, что от меня? — Смотри внимательнее, куда твои вещи летят. А точно ли туда, куда надо? Ебучая валентинка.