Hot To Go

      Звонкий смех в кофейне отскакивает от стен вместе с солнечными зайцами. Внутри тепло, и дневной свет кажется тусклым на фоне той радости, которую излучает грудная клетка. Все это выглядит приторно-сладким, больше похожим на запись с пленки романтической комедии о воспоминаниях давно ушедшей юности. Чуя сгибается пополам от смеха, пока смотрит, как проигравший в споре Осаму кашляет облаками корицы, которую ему пришлось есть с ложки. Сегодня первый день золотой недели – гостей почти нет, поэтому они просто веселятся в компании друг друга до самого закрытия.       Еще минуту назад рыжий стоял на коленях, пока, сгорбившись, Дазай делал латте-арт прямо во рту своего коллеги, аккуратно выводя розетту. В итоге обоим пришлось оттирать кафель под пристальным взглядом «невовремя» вошедшей Гин. Менеджерка фырчит, ругается на парней, правда тем совершенно все равно. Они молоды, у них впереди вся жизнь, скрепленная их дружбой.       Чуя продолжает смеяться, пока не чувствует, что земля начинает уходить у него из-под ног. Все вмиг тускнеет. Нет больше солнечных зайцев, привычного запаха кофе и мелодичного покачивания колокольчиков у входа.       «Нет, нет, нет, только не сейчас», – парень на уровне инстинктов чувствует, что сейчас случится. Он не может позволить произойти этому снова. Только не когда он снова стал целым и счастливым.       Он не должен забыть.       У Чуи есть от силы минута, и ему страшно.       Трясущиеся пальцы хватают первую попавшуюся под руки салфетку и маркер. Они выводят слова рваным почерком, одно за другим. Название любимой книги, группы, и начало имени, которое ни в коем случае нельзя забыть.       Ключ «вода», сверху «я» и «рот» снизу. Восемь аккуратных черт, идущих друг за другом.       Чуя пытается дотянуться рукой до друга, ухватить его за ладонь и увести с собой, но падает. Его тело разбивается об пол, разлетается на тысячи маленьких осколков, которые уже не склеит даже мастер кинцуги.       «Неужели я снова… Почему?» – говорит не Чуя – его больная душа. Она снова покинула его, вылилась из тела. В руках у нее расколотая катана, готовая к очередной драке за право вернуться обратно в тело. Так было уже несколько раз, только каждый раз душа все забывала, приходя в мир чистой словно лист только начатого блокнота.       Сейчас же у нее в волосах запутались слова: название любимой книги Чуи, группы, которую он заслушивает до разряженных в хлам наушников и небрежно написанный кандзи, означающий «мир».              По тумбочке проходит излишне громкая вибрация.       Чуя медленно разлепляет глаза. Он ничего не видит и только спустя секунду замечает, что те на мокром месте.       Кошмар. Просто очередной кошмар.       Рука тянется к телефону. На экране блокировки время 9:00 и пара сообщений от Ацуши. Приглашение в бар после их с Рюноскэ смены. Странно, и когда только сменщик успел пристраститься к алкоголю?       Чуя тяжело вздыхает, вытирает мокрые капли с ресниц и по-сонному лениво сползает с матраса – кровати в комнате никогда не было. На контацу рядом с ночи стоит ноутбук с открытыми нужными для учебы вкладками и недосмотренным видео на ютубе. Пара кликов, нажатий клавиш, и перед голубыми глазами всплывает первый попавшийся словарь иероглифов.       – Как там было? «Вода», «я» и «рот»… – парень тихо и измученно мычит, ищет на ощупь бутылку с водой и таблетки, пока пытается составить нужный кандзи. Он не уверен, что такой существует в принципе, однако мысли о прошедшем сне не дают думать ни о чем, кроме поиска того, что имело в виду его бессознательное.       – Не то… Нет… А этот похож. – Щелчок мышки мгновенно открывает справку о чтениях иероглифа и его возможных значениях. Минуту Чуя вникал в прочитанное, вторую осмыслял. Японский не давался ему легко, особенно в первые мгновения после сна. Кандзи мешаются с хираганой, превращаясь в один сплошной комок из начертаний. Чуя медленно, одну за другой, изучает строки в словарной статье. На последней глаза удивленно и шокировано раскрываются, за этим приходит осознание. – Блять, ублюдок.       Внизу статьи мелкими буквами был напечатан список имен, в которые входил иероглиф «осамэру». В самом начале гордо стояли Сюдзи и Осаму, будто смеясь над памятью Чуи.       От досады парень падает спиной обратно на смятую простынь. Прошло четыре года. Почему? Почему он не может перестать думать о произошедшем даже во сне? Чуя хочет просто забыть, простить. Найти кого-то, кому он мог бы доверять. С кем мог бы работать, ходить в бар после смены, общаться глупыми шутками.       Нет, ему не нужен кто-то, ему нужен…       Со стороны телефона раздается очередной шум. Парень не сразу находит телефон, вслепую проводит большим пальцем слева направо и включает громкую связь, кладет телефон себе на грудь.       – Моши-мо…       – Чуя, утро. – После череды тяжелых покашливаний послышался тихий голос с другой стороны трубки. – Ацуши от меня не отстанет, пока не убедится, что я точно у тебя это спросил. Кхм, ты идешь с нами в бар?       – Да. Скинь адрес. – Без лишних вопросов отвечает, медленно проговаривая гласные, тянет Чуя. Сейчас он не здесь, а глубоко в своих воспоминаниях и мыслях. Ему все равно, зачем его позвали и почему вдруг Рюноскэ захотелось в бар. Парня больше волнует сон, флер которого до сих пор так и не выветрился из памяти.       Забытый в своих раздумьях, Чуя поднимается и совершает привычный ему ритуал. Ноги спотыкаются о разбросанные по полу винные бутылки и банки из-под энергетиков, пока идут в небольшую ванную. Ладонь хлопает по выключателю и, моргая, лампочка загорается с тихим скрежетом – скоро придется вкручивать новую.       На старом зеркале с пластиковой рамкой – разводы от воды и брызги зубной пасты. Чуя опирается о края раковины и смотрит на свое отражение, одной рукой оттягивает синяки под глазами, пытается ногтем отодрать шелушащуюся кожу и стряхнуть грязь с уголков глаз. Включает воду, греет недолго ладони и умывается, смывает остатки косметики, которую не снял перед сном. Тушь размазывается под глазами, ее не может оттереть даже пенка для лица. Та лишь стягивает кожу и до скрипа смывает то, что осталось ото сна. Мятная паста холодит десны, освежает лучше ледяной воды после жвачки.       Душ занимает не больше времени, чем обычно, Чуя залезает туда скорее по привычке. Устало вздыхает, пока мылит корни волос и трет мочалкой веснушчатые плечи и ключицы. Повседневные задачи стали отнимать слишком много сил.       К тому времени, как парень выходит из ванной, энергии хватает только на то, чтобы щелкнуть по кнопке электрического чайника и завалиться на постель. Влажные волосы сразу пропитывают подушку запахом ягодного шампуня, Чуя морщится, натягивает на себя растянутую футболку и утыкается в телефон. Сообщений, кроме дележки списанных круассанов в рабочем чате, нет, вместо них только бесконечные спам-уведомления из интернет-магазинов и новостная рассылка от местного канала. Оказывается, ночью было землетрясение. Чуя хмыкает: могло ли это повлиять на ночной кошмар?       Чайник шипит и щелкает, только Чуя замечает это не сразу, будто намеренно ждет, пока кипяток остынет. Мало кто любит обжигаться. Не отрывая взгляда от телефона, встает, наливает горячую воду в кружку со вчерашним пакетиком чая – часть все равно расплескивается по столу – и заливает рамэн, купленный в комбини под домом. Типичный завтрак на оставшиеся от зарплаты деньги.       У еды совсем нет вкуса, Чуя ест, чтобы убить голод. Один и тот же пакет с лапшой приелся за несколько лет, вчерашний чай скорее отдает перекипяченной водой, нежели фруктами и заваркой. Порой кажется, что в жизни Чуи совсем не осталось радости, она стала такой же пресной.       Лапша в итоге остается недоеденной. До похода в бар – несколько часов, которые Чуя тратит на то, чтобы завалиться на матрас и отрубиться до вечера…       Чтобы потом в спешке стучать по щекам спонжем с тональником, пытаясь скрыть веснушки, размазывать по глазам жирный черный карандаш, который постоянно попадает на слизистую, от чего влага в глазах делает подводку расплывчатее и драматичнее. Чтобы в такой же панике натягивать на себя сетчатую майку, первые попавшиеся штаны, безразмерную рубашку и украшения. О носках Чуя даже не думает – натягивает то, что первое попадается под руку, и со сплошной бранью пытается влезть в высокие кеды, подошвы которых вот-вот отклеятся (он второй год пытается купить новые, но каждый раз вся заначка уходит на то угодно, кроме новой обуви).       До бара Чуя добирается тоже в спешке. Он хочет заказать такси, но вспоминает, что он в Японии, и буквально бежит до метро. Внезапно начавшийся дождь бьет в лицо, размазывает подводку, заставляет кеды скользить по мокрому асфальту. В итоге Чуя чуть ли не падает на кафеле в метро, врезается животом в турникет и перепрыгивает через ступеньку на эскалаторе, про себя думая, что лучше бы он так спешил по утрам на работу.       Единственное, что Чуя не может контролировать – время, которое идет слишком медленно и быстро одновременно. Он через секунду глядит на экран телефона, закатывает глаза и разочарованно вздыхает, понимая, что опаздывает. И его потряхивает от тревожности, от того, что он не может ничего сделать с тем, чтобы прийти во время. И пусть это будут чертовы пять минут, ему уже стыдно заставлять кого-то ждать, особенно когда Рюноскэ впервые за столько лет куда-то его позвал.       В бар Чуя не заходит – залетает, весь в дождевой воде и с покрасневшими от холода конечностями. Он спотыкается о еле заметный порожек и подбегает к столику, за которым мирно сидят его коллеги. Ацуши сидит рядом с Рюноскэ, тараторит и рассказывает какие-то истории невпопад, пока собеседник лишь кивает и попивает сакэ из белой пиалы. И Чуя не понимает, так ли сильно коллегам была нужна его компания.       Закинув небольшую сумку-банан на сидение, больше похожее на скамейку, Чуя садится за стол. Он пытается восстановить дыхание и протягивает каждому ладонь в приветствующем жесте.       – Привет. – Рюноскэ сухо здоровается, немного отсаживается от парня сбоку и протягивает Чуе остатки сакэ. Он как всегда хорошо выглядит, даже после смены. После двух смен. Длинные, как у его сестры, волосы спадают с кружевной рубахи. Все в его образе подчеркивает аристократичную внешность парня: от прямых черных брюк до вычурной бахромы на рукавах. – Пробки?       – Проспал. Извини. – Вместо рисовой водки Чуя берет со стола потрепанное меню, с уголков которого уже давно отклеилась ламинация. – Надеюсь, я не пропустил ничего интересного?       – О, нет. Я рассказывал Рю о моем проекте в колледже. – Ацуши улыбается и щелкает крышкой фруктового гозе. – Мы сами только недавно пришли. Рю рассказывал про закрытие смены.       – М-м-м… – многозначительно тянет Чуя. Он замечает, как смущается Акутагава при каждом упоминании его как «Рю», и решает промолчать о том, что уже рассказывал Ацуши про закрытие смены. – Вижу, вы хорошо ладите.       – П-ф-ф, не то чтобы. – Рюноскэ подхватывает палочками соевые ростки, педантично кладет их в рот и запивает все тем же сакэ. – Ацуши с кем угодно найдет общий язык.       Чуя улыбается еще шире. Ну конечно, с кем угодно, кроме самого Чуи и примерно сотни гостей кофейни, у которых мальчишка, заикаясь, принимает заказ. Но он опять решает промолчать и уже собирается встать из-за стола, чтобы сделать заказ за барной стойкой.       – Давай я? – Ацуши тут же подскакивает. В отличие от дней, когда они вынуждены работать вместе, на нем цветастая футболка, сохранившаяся будто с четырнадцатого года – огромный смайл на желтом фоне и торчащая серая лямка на плече – поверх широких джинс, сшитых из крупных разноцветных квадратов. Молодежь сейчас называет это «кидкором», да? – Ну… То есть, Рю хотел поговорить с тобой.       – А? Ага… Я буду мисо и пиво. Темное. – Чуя протягивает парню смятую купюру медленно садится обратно. – О чем это он?       Акутагава несколько раз прокашливается. Складывается впечатление, что он держал это все в себе, чтобы не давать новому другу поводов для переживания.       – Я… Буду достаточно прям с тобой, не обессудь. – Снова кашель. На этот раз Рюноскэ достает ингалятор из кармана пальто и отворачивается, чтобы сделать вдох. – Извини, здесь слишком накуренно.       Чуя понимающе кивает. Становится понятно, почему они до этого никуда вместе не ходили. Видимо, за двадцать лет, это первый поход парня в подобное место.       – Так, и о чем ты хотел поговорить? – Чуя пододвигает к себе банку Ацуши и делает глоток на пробу.       – Что у вас с Дазай-саном? – темные глаза смотрят прямо и серьезно.       – Ничего? – Чуя удивленно выгибает одну бровь и чуть не давится от неожиданного вопроса. – Почему должно что-то быть?       – Он заходил сегодня. Спрашивал про тебя. Не знал, что вы заново начали общаться.       – Мы не… – парень возмущается. Какого вообще черта? – Он приходит каждый день сам. Я не знаю, что ему от меня нужно.       – Может, хочет поговорить?       – Нам не о чем разговаривать, – закипает Чуя. – Мне кажется, разговаривать надо было четыре года назад.       – Ты слишком категоричен.       – Да ну? Тогда зачем мне с ним разговаривать?       – Тебе плохо без него. – Акутагава пожимает плечами, будто это та прописная истина, которая идет в Библии после десяти заповедей. – Я даже удивлен, что ты все-таки вышел сегодня из дома.       – Я понял. Вы решили нас опять «помирить»? – Чуя наконец-то допивает одну из банок Ацуши, сжимая ту сразу же в кулаке. Рука тянется к поду в кармане, и парень, без задней мысли делает глубокую затяжку, выдыхая густой табачный дым через нос и губы в сторону. – Слушай, я понимаю, что ты уважаешь Дазая, и все такое. Но я не подойду к нему и на метр, пока он… Ну не знаю. Хотя бы извинится.       – Твое дело. – Акутагава отмахивается рукой от дымных вензелей и подзывает Ацуши, который уже устал стоять за барной стойкой с мисо-супом и пивом. Тот чуть ли не подпрыгивает от радости и подходит с деревянным подносом к столику.       – О чем говорили? – парень решает сделать вид, что не заметил пропажи одной из своих банок, и расставляет все на столе. Темное пиво с широкой пеной оказывается у Чуи перед глазами, на что тот в шутку называет его «капучино» и отпивает большой глоток.       – О вас с Акутагавой. Он спрашивал, как сделать первый шаг. – Чуя мстителен. Он лыбится, и в следующую секунду его с силой ударяют по щиколотке. – Ай! Ты первый начал.       – Эй! Мы просто друзья, ясно? – Ацуши пытается оправдываться, но Чуя откровенно ржет, и ему мало что слышно.       – В любом случае, есть новости от Гин? – рыжий резко переводит тему, так как не хочет заходить в своих шутках слишком далеко.       Получается у него неплохо. Парни выпивают, обсуждают работу. Чуя рассказывает Ацуши про все сплетни, начиная от второй менеджерки, которая влюблена в Рюноскэ, заканчивая коллекцией фарфоровый кукол их директора. Наконец-то можно расслабиться, прервать череду негативных мыслей, которые постоянно крутятся, словно колесо для хомячков, у Чуи в голове. Он давно не чувствовал себя так хорошо.       Ближе к позднему вечеру бар начинает набиваться офисными клерками, которые как всегда засиделись на работе. Атмосфера становится веселее, включается громкая музыка, где-то сбоку пьяные гяру кричат в караокэ. На столе у парней становится все больше пустых пивных кружек и банок, еще немного и Чуя определенно пойдет танцевать на барной стойке с теми самыми гяру, так что он решает на время остановиться и размяться, пройтись по небольшому бару и развеяться.       Ну и оставить двух «просто друзей» наедине, конечно.       Через толпу строгих пиджаков и галстуков пробираться крайне неудобно, словно через ряды вешалок в магазине или огромном гардеробе, это Чуя замечает сразу. Он то и дело толкает кого-то или оказывается зажат между пьяными японцами. Зрелище не из приятных, те сразу же начинают басить и выкрикивать ругательства.       В итоге он стоит у стенки возле туалета – единственное, на удивление, более-менее просторное место. Здесь рядом барная стойка и колонка, настолько громкая, что Чуе кажется, будто у него в груди вместо сердца огромное пульсирующее нечто. Он буквально вот-вот задохнется.       Зато здесь можно курить. Ну, точнее не запрещено. Это становится понятно по пепельницам и запаху дешевых сигарет, которые просто обожают старики.       Чуя прижимается спиной к стене и упирается одной ногой на стену со старыми обоями. Первая за день сигарета сразу же сжимает легкие, горчит на горле и языке. Но рыжему это нравится. Он прикрывает глаза и медленно выдыхает дым, следит за тем, что происходит вокруг.       Где-то сидит компания из мужчин под сорок. Они играют в бридж и громко обсуждают какие-то финансовые штуки и акции. Чуя не знает этой лексики, понимает содержание диалога скорее из контекста. Ближе уселись сотрудницы колл-центра, у них длинные юбки-карандаши и тонкие сигареты между пальцев. Они, как и большинство в баре, пьют пиво и ведут себя по-пьяному развязно. Кто-то слева пытается танцевать, места, конечно мало, но этого хватает для пары движений бедрами и поворотов вокруг своей оси.       Наконец взгляд Чуи спотыкается о компанию парней, его сверстников, вроде. Их трое, они громко смеются и, видимо, ждут кого-то. У одного из них – высокого блондина со сгоревшими от осветлителя волосами – в руках коктейль. Чуя не из тех, кто придерживается гендерных стереотипов, однако давно знает, что такое предпочтет скорее девушка. И он не ошибается, та появляется через минуту, обнимает того, что держит напиток и счастливо улыбается. Про себя Чуя отмечает, что та очень милая. Возможно, они могли бы даже стать друзьями.       Наблюдая за компанией «девушки с коктейлем», Чуя будто начинает чувствовать что-то странное. Он не экстрасенс, нет, но что-то как будто изнутри его самого подсказывает, мол, приглядись получше.       И правда. Парни начинают переглядываться между собой, ухмыляются и будто дают друг другу невербальные знаки. Возможно, у них так просто принято, ну или Чуе следует последить за ними повнимательнее. Ему все равно некуда торопиться.       Седьмое чувство не подводит. Розоволосая «девушка с коктейлем» отходит вновь. Издалека кажется, будто она уже устала. Она переступает с ноги на ногу: видно, что хочет снять каблуки, – и зевает, прикрывая рот рукой. Сейчас ей нужно побыть одной. Парни, так сильно похожие на янки, на это переглядываются и берут ее коктейль, махают подруге рукой и провожают ее в уборную. Чуе кажется, что все это происходит будто по учебнику о самозащите, в которой на первой странице красным жирным цветом с кучей восклицательных знаков написано: «Следи за своим чертовым напитком в баре». Блондин с жжеными волосами достает зип-пакет, с такого расстояния не видно, но и дураку понятно, что если что-то из зип-пакета насыпать в чей-то коктейль, то этот кто-то как минимум отрубится прямо на барной стойке.       Чуе уже не нравится та пьеса, которую ему разрешили смотреть с первых рядов театра. И, нет, он не борец за справедливость, но каким надо быть мудаком, чтобы так поступить с девушкой? И сейчас у Чуи есть только два выбора: пафосно дать в лицо троице янки-недоносков, либо зайти в женский туалет и вытащить оттуда «девушку с коктейлем». Выбор очевиден.       Он закатывает рукава своей рубашки и неглядя кидает бычок от сигареты в ближайшую мусорку. Не то чтобы Чуя никогда ни с кем не дрался всерьез, просто кружок каратэ и детские драки очевидно отличаются от уличной потасовки. По крайней мере, там ты точно можешь быть уверен в том, что тебя как минимум не прирежет криминальный элемент.       – Что вы делаете? – Чуя, кажется, преодолевает расстояние до барной стойки за считанные секунды. Так же быстро пролетает вся его жизнь перед глазами.       Янки думают, что рыжий низкорослый парень обращается не к ним, но когда тот продолжает стоять и смотреть им в глаза, то переглядываются.       – Э? – Только и выдавливает из себя блондин. – Ты ничего не перепутал?       – Это вы что-то перепутали. – Чуя берет со стойки бокал с розовой блестящей жидкостью и показательно выливает его на пол. Кто-то сбоку вскрикивает женским голосом, бармен раскрывает рот, чтобы начать кричать. – Какого черта вы подсыпаете дрянь своей подруге?       На долю секунды повисает тишина в хаосе из музыки, пьяных японцев и караокэ. Каждый осмысляет, что только что произошло.       – Я звоню копам. – Добавляет Чуя, демонстративно доставая телефон из кармана.       Первым страдает он. Тип слева от Ширасэ – так, судя по вскрику вернувшейся из уборной девушки, зовут «главаря» этих янки – выхватывает трубку с уже и так разбитым экраном и с силой кидает его об стену.       После этого в баре начинается сущий кошмар.       И Чуя явно сожалеет о том, что он не занимается паркуром, потому что он цепляет собой каждый гребаный стул в помещении, пока за ним бежит разъяренная троица, и чуть не спотыкается о свои же шнурки, пока наступает на левую ногу в проходе. Еще он жалеет о том, что забросил пробежки по утрам, потому что гребаные янки бегут слишком быстро, а его выдержки хватает максимум для того, чтобы добежать до конца улицы, прямо к жилым домам.       Если их поймают, то сидеть двадцать суток за драку придется всем.       Отдышаться, согнувшись пополам и поставив руки на колени, Чуе не дают – Ширасэ с силы ударяет его в живот, и тот валится на спину.       – Ты что, ахуел? – блондин достает из кармана швейцарский нож и ловко раскрывает его в руке. – Решил сдать нас легавым? Знаешь, что с такими делают якудза?!       Чуя зло смотрит исподлобья и поднимается на ноги, пытаясь не шикать от боли в животе.       – Слабо без ножа? Или такие ягнята, как вы, научились только че-то бекать и собираться в тупоголовое стадо? – Чуе, кажется, что он произносит это с пафосом героя сенэн-аниме. Не хватает только красной ауры вокруг и саундтрека от Хирасавы.       На самом деле он только провоцирует.       – Блять, я убью его! – Вскрикивает третий, который до этого только поддакивал и впервые подал голос. Его порыв останавливает рука Ширасэ. Видно, что он тоже чувствует себя главным героем.       Янки не убирает нож, вытирает рукавом пот с лица и подходит ближе к Чуе. Последний делает шаг назад, выставляет руки, готовый защищаться, и пытается уловить каждое движение: кто знает, что может взбрести в голову этому идиоту.       Чуя понимает – ему страшно. Уже поздно, достаточно поздно для того, чтобы из-за угла случайно вышла парочка полицейских, как из американских сериалов. Он один против трех. Против трех с, мать его, холодным оружием. Его прирежут. Прирежут, а труп сбросят с ближайшего причала. Все, это конец. Сейчас начнутся финальные титры.       Вот сейчас.       Еще немного.       Драматичная пауза.       Чую хватают за руку. Сильно, чужие пальцы впиваются в кожу ладони и тянут за собой. Парень соображает не сразу, но предпочитает бежать. Ноги, скованные страхом, не слушаются, но бегут, сменяют друг друга и отталкиваются от асфальта.       Слова застревают где-то в глотке – там, где сначала нужно сделать глубокий вдох после марафона. Чтобы жгло в легких, чтобы получилось восстановить привычный ритм только через пару минут.       Сейчас впереди только мельтешащие в глазах деревья, дурацкие бинты и машины, движущиеся противоположно вектору их с ублюдком марафона. Сзади – Чуя уверен – янки. Они бегут так же быстро, как бьется его сердце.       Блять, как же страшно.       Спасением кажется писк домофона. Тяжелая металлическая дверь еле успевает захлопнуться, как Чуя оказывается прижат к ней, а с обратной стороны слышится тяжелый удар. Пронесло.       – Какого черта?! Ты… Ты следил за мной? – Чуя отталкивает от себя Дазая. Тот тоже загнанно дышит и хватается за перила.       – Мы… мы не в ебаных «Сумерках». – Даже сейчас он пытается устроить рыжему личный стенд-ап. – Вы орали на всю улицу. Тебе повезло, что я вовремя вышел покурить.       – А, ты типа мой спаситель? – Чуя выделяет последнее слово кавычками из пальцев. – Может, я должен сказать тебе спасибо?       – Было бы неплохо, да. – Дазай оседает на грязные ступени и откидывает назад пряди со лба. Чуя только сейчас замечает, что тот одет в пижаму.       Воцаряется молчание, давящее и неприятное, больше похожее на долгий взгляд героини триллера в конце фильма. Хочется сказать еще столько всего, обидеть, задеть, подколоть. Но сил совершенно нет. Сейчас нужно как-то добраться до дома, вспомнить об отсутствии мобильника и сумки с деньгами, приготовиться к рабочей смены после насыщенных выходных и отрубиться с надеждой, что это был очередной идиотский сон.       – Спасибо, Осаму. – Чуя не смотрит на «спасителя». Надеется, что янки ушли, и открывает подъездную дверь. На сегодня с него хватит.