Палата номер восемь

      Посуда и ингредиенты выстроились на кухонном островке в совершенном порядке.        Обычно в такой ранний час Гермиона мечтала только о сне, но сегодня впервые за долгое время её удерживало на ногах желание довести дело до конца.       Не опустить руки, если из-за рассеянности очерёдность действий вылетит из головы, и не забыть про коржи в духовке, если мысль снова закрепится на наболевшем. Не пролить сливки мимо миски, если ладони в самый ответственный момент начнут дрожать, и не сбежать в спальню, если при замешивании теста Скорпиус приблизится к ней ближе, чем она внутренне себе разрешила.        Вот сегодня никак нельзя.        Драко там, в спальне, ещё спит и не подозревает, что два самых близких ему человека сплотились и каждый по-своему преодолевает себя, чтобы порадовать его в день рождения и подарить праздник среди нескончаемо тёмных дней.        Солнце сегодня палило нещадно. Не спасали даже охлаждающие чары. Вместо привычной одежды с длинными рукавами Гермионе пришлось надеть футболку — стало быть, погода вынудила, но ей очень нравилась мысль, что открыться она решила сама.        В распахнутую дверь нет-нет да и заносило горячие порывы ветра, обдувая её порозовевшие от жары щёки, но Гермиона не замечала духоты. Куда сильнее её заботил вопрос, с чего начать?        Для него хотелось сделать идеально. Она не была уверена, что справится, но одно только желание побудило её встать пораньше, прийти и пытаться.        Снова и снова.       Пока не получится.        К тому моменту, когда она скрупулёзно отделяла белок от желтка, из детской вышел Скорпиус. Шлёпая босыми ногами в одной пижаме, он потирал сонные глаза и недовольно бормотал себе под нос. Его сетования не предназначались никому конкретному, он злился на обстоятельства, вынудившие его подняться с кровати в такую рань.        Разбивая очередное яйцо о бортик миски, Гермиона предпочла промолчать и понаблюдать, что будет дальше. Скорпиус, как грозовая тучка, проплыл мимо и плюхнулся на диван животом, свесив руку и ногу с края. По всей видимости, он без угрызения совести собирался сладко доспать отнятые у него часы прямо здесь, под звуки тарахтящих посуды и миксера.        — Папа говорил… что сладкое портит зубы, — он вздохнул прямо в обивку дивана, засыпая на глазах. — Давай… давай спасём папины зубы…        Его хитрая попытка отлынить от работы не оставила Гермиону равнодушной. Маленькое, засыпающее чудо с надутыми щёчками, твердящее о вредности сладкого — действительно мило до улыбки. Уголки её губ ненароком поползли вверх. Реакция-порыв. Гермиона опустила голову, пряча лицо, и продолжила помешивать сахар в белках.        — Ты можешь пойти спать, малыш, но потом не обижайся, что торт я разрисую без тебя.        Он тотчас прозрел, вскинув голову.       — Разрисуешь? — завороженно переспросил он. — Я тоже хочу рисовать… Я никогда не рисовал на торте…        Чересчур бодро для того, кто засыпал минутой назад, Скорпиус сполз с дивана ногами вниз и ринулся к высокому стулу у тумбы. Забираясь наверх, он совсем забыл об осторожности и на самой верхушке опасно качнулся. Стул дёрнулся, одна ножка оторвалась от пола и тут же с грохотом опустилась обратно. Гермиона в момент перегнулась через островок и успела придержать его за бёдра. Ещё мгновение — и он бы полетел вниз.       В первые секунды Скорпиус проглотил язык от испуга. Он уже устойчиво стоял на стуле, но коленки с опозданием задрожали, а глаза вытаращились в крупные монетки.       Гермиона держала его крепко и руки не отнимала. Испугалась не меньше. Он ведь мог разбить себе нос…        Удостоверившись, что он прочно стоит на ногах, она спокойно, без волнения и паники, его отпустила. Уже не торкало от касаний, как раньше, и сердце не трещало по швам от близости. Нет. Наконец, чувства к нему разложились по полочкам. Эмоции ушли. Истина осталась. Как ни крути, она навсегда останется для него посторонней, кем-то между мамой и папой, своей не до конца. И теперь убирать от него руки — не лихорадочный импульс, а сознательное решение сохранять дистанцию, потому что так правильнее, потому что у него уже есть мама, потому что он однажды сам сказал: «Я не могу быть твоим ребёночком», потому что это её судьба: никому и никогда не стать мамой.        И самое главное: удерживая стену между ними, она в первую очередь не обманывает саму себя.        Так легче.       Честнее.       Менее больно.        — Пожалуйста, будь аккуратнее, — Гермиона мягко улыбнулась, снимая общее напряжение. — Поверь, шишка на твоём лбу не скрасит папе день рождения.       Скорпиус отмёрз. Ещё секунду назад оледенелый, он наконец улыбнулся в ответ. Её улыбка — как северное сияние. Такое же редкое и прекрасное явление. Надо ловить.       Потоптавшись на узком сиденье, он оглядел выложенные в ряд ингредиенты. Чтобы не запутаться, Гермиона разместила их в том порядке, в котором они шли по рецепту. Для Скорпиуса, впрочем, этот порядок ничего не значил. Переминаясь с ноги на ногу, он стоял в нерешительности, не зная, за что взяться сперва. С высоты стула перед ним открывалось настоящее богатство: миски, специи и даже крупная спелая голубика. Всё было доступно — только протяни ладонь.       Застенчиво заломив руки за спину, он спросил:       — А что мне делать?       Гермиона задумчиво скользнула по нему взглядом, замедляясь. Ложка в её руке перестала помешивать тесто. Она замешкалась не потому, что подбирала слова. Просто теперь рядом с ним каждое слово проходило через внутренний фильтр.        Но она-таки нашла ему задание.        — Насыпь три ложки муки с горкой. Вот сюда, — уточнила она на всякий случай, указывая на миску. — Справишься?        Скорпиус взял ложку, бодро кивнув. Ещё бы. Что тут сложного? Наверняка он думал так, пока не зачерпнул. Донести горку, не просыпав ни грамма на столешницу, оказалось не так просто. Если на первых двух порциях он ещё старался совладать со своей дрожащей рукой, то на последнем, третьем заходе, ладонь от напряжения дёрнулась, и горстка ляпнула мимо миски. Скорпиус ужаснулся, распахнув глаза, и бросился собирать муку, не заботясь о том, во что это обернётся. Пудра липла к рукам и чистой пижаме, но он не сокрушался на пятна. Ему было важно исправить оплошность и доказать Гермионе, что ему можно доверить самые сложные поручения на кухне. Он пыхтел, старательно собирая каждую крупицу, а в это время облако муки незаметно поднималось и поглощало его.        Чих.        Скорпиус не ожидал.        Озадаченно потёр нос.        Уставился на Гермиону с вопросом: «Что это было?» в глазах.       Глядя на мордашку, испачканную в муке, она не сдержалась и тихонько отпустила смешок. Скорпиус подхватил её настроение буквально сразу и разразился хохотушкой. Прикрывая рот ладошками, он марался ещё больше, и это было самое искреннее хихиканье из всех, ведь Гермиона ему улыбнулась. Опять. По-настоящему. Два раза за утро.       Они продолжили готовить, осторожно подстраиваясь друг под друга. Когда Гермиона сбивалась с мыслей, забывая очерёдность этапов в рецепте, Скорпиус аккуратно предлагал ей сахар или яйца, которые они добавили в тесто ещё в самом начале. Или призывал вылить смесь на сковороду, вместо того, чтобы отправить её в форме в духовку. Он страшно боялся её тишины и советовал всё, ничего не смысля в приготовлении. Он знал лишь, что ягоды будут сверху, но всё равно предлагал запихнуть их между коржами. Только бы не молчать. Только бы она его замечала.        Гермиона замечала.       Если он тянул руки к голубике, она придвигала к нему лукошко, разрешая украсть ягоды. Если совал ложку в крем, она убирала свою, чтобы он мешал сам. Если спрашивал, почему нельзя облизнуть венчик, она обосновывала причины.       Но…        Она не вытерла щёку, когда он измазался голубикой. Убрала руки, когда он перехватил миксер. Держалась на расстоянии, когда они заглянули через стекло духовки. Ни разу не коснулась его пальцев, когда они выводили надпись на верхушке торта с помощью кондитерского мешка.        Пропасть между ними сохранялась, и Гермиона не стремилась её затянуть. Нет. Как раньше уже не будет. Никогда.        Спустя пару часов торт был практически готов, но искажённое восприятие нашептало, что вышло несуразно. Однако объективно торт был ровным, коржи не накренились, крем тонким слоем покрывал всю поверхность, скрывая под собой маленькие несовершенства. На белоснежном фоне по центру — сердечко, выведенное не без изъянов, зато с любовью. Штрих, выдающий руку Скорпиуса. Его фирменный способ признания. Финальным аккордом стал венок из свежей голубики, который Гермиона щедро посыпала сахарной пудрой.        Она отступила на шаг и окинула результат внимательным взглядом. Получилось не так безупречно, как ей хотелось, но, пожалуй, собой стоит гордиться, хотя бы потому что всё же «получилось».       В этот момент до её ушей донёсся звук из спальни. Она сразу сообразила:        — Папа проснулся.        Скорпиус едва не подскочил на стуле, мгновенно активизировавшись.        — А можно я понесу? Можно? — и потянул руки к торту.        И это тоже его фирменное. Спорить с ним бесполезно — этот урок Гермиона усвоила, когда наблюдала за ним вечер за вечером. Даже Драко в итоге шёл на попятную, бережно оберегая его стремление всё делать самому. И ей пришлось согласиться. Когда он спустился на пол, Гермиона взвалила ему на руки широкую тарелку с тортом, и в ту же минуту из спальни вышел Драко.       Он показался в дверях, совсем не готовый к торжественному поздравлению: влажные после душа волосы и поблёскивающий в свете солнца обнажённый торс — это, скорее, элементы его будничного утра, когда он спросонья бредёт на кухню за кофе, но никак не вид именинника, шагающего в новый возраст. Но как только на его лице проступило что-то вроде озадаченного удивления при виде них и торта, всё стало ясно: он просто забыл посмотреть на день календаря.       Не давая ему сориентироваться, Скорпиус радостно хлынул к нему.       — Папа! С днём…        Он запнулся нога за ногу и потерял равновесие. Тарелка вырвалась из рук и грохнулась на пол со звонким стуком. Он бухнулся следом, приземлившись лицом в торт.        Ударила гробовая тишина.       Все замерли в секундном шоке.       Скорпиус медленно поднял голову. Воздушный крем облепил его лицо от подбородка до самых ресниц.       — Ой… — глаза — луп-луп.       Единственное, что прорезалось на белом фоне.        Опомнившись, Гермиона кинулась к Скорпиусу, спеша поднять и убедиться, что он не ушибся, а Драко, предвещавший что-то подобное с самого начала, суетиться не стал и поплёлся к нему с обречённо-снисходительной улыбкой.       Скорпиус вскочил на ноги раньше, чем Гермиона до него добралась, и с победным видом раскинул руки в стороны, отправляя белые хлопья крема в свободный полёт.       — Папа, с днём рождения! — воскликнул он во всё горло и, перепрыгнув через раздавленный торт, рванул вперёд, в объятия.       Малфой успел лишь опуститься на одно колено и раскрыть руки навстречу, принимая его таким, чумазым, липким и счастливым. Видя, как крем остаётся белыми следами на щеке Драко, а Скорпиус крепче прижимается к нему, Гермиона даже не пыталась спрятать улыбку. Она расправлялась на губах широко и свободно и впервые за долгое время не выглядела вымученной. Этот трепетный момент хотелось поставить на паузу, но ещё больше — стать его частью.        Тогда Гермиона подошла ближе и присела на корточки рядом с ними, не желая оставаться в стороне.        — С днём рождения, Драко, — тепло поздравила она, ловя взгляд серых глаз.        А про себя отметила, что он, измазанный кремом — зрелище почти неповторимое.       Его сладкие губы искривились в улыбке.       Придерживая Скорпиуса одной рукой, Малфой обнял Гермиону за талию и потянулся к её губам, собираясь поблагодарить без слов, но этим утром всё шло не по плану.       — Ой, забыл! — внезапно выпалил Скорпиус.       Выскользнув из объятий, он стрелой метнулся куда-то за их спины.       За мгновение его след простыл.       Гермиона не успела ничего понять. Она перевела взгляд обратно на Малфоя и наткнулась на выражение, которого ещё секунду назад не наблюдала. В его глазах заиграла знакомая лукавая искра, а на губах медленно растеклась та самая улыбка, от которой обычно стоило ждать подвоха. Именно её Гермиона хотела увидеть меньше всего. Ведь это означало только одно: она не отделается.        — Одна ты осталась.       Прежде чем она успела что-либо возразить, Малфой мягко, но настойчиво привлёк её к себе за затылок и накрыл губы поцелуем, щедро разделяя крем на двоих. Застигнутая врасплох, Гермиона выдохнула ему в рот что-то протестующее, но, не удержавшись от маленькой мести, слизнула с уголка его губ остатки крема. Драко едва заметно усмехнулся в поцелуй. Отстранился он так же неожиданно, как и приблизился, оставив между ними лишь дыхание. Шалость удалась. Следом за ним она открыла глаза. Да, он победил, но… Гермиона показательно провела языком по губам, разжигая во взгляде ответную хитринку.       — Ммм, — протянула подчёркнуто заигрывающе. — Сладкий.       Малфой сощурил глаза, с хищным удовольствием вовлекаясь в игру взглядов и намёков на грани, но шарм взаимного притяжения рассыпался, когда за спиной прогремело возмущённое:        — Я тоже хочу попробовать!       Оба одновременно обернулись.       В дверях стоял Скорпиус, очевидно недовольный тем, что всё самое интересное происходит без него. Гермиона тут же отпрянула от Драко, будто её поймали на чём-то предосудительном, но щёки уже отчётливо покраснели. И как теперь внятно объяснить ребёнку, что до дегустации торта с чужих губ ещё надо дорасти? Более того — в его возрасте вообще не нужно об этом думать.       Малфой взял ситуацию в свои руки. И раздавленный торт, кстати, тоже. С лукавой улыбкой протянул тарелку Скорпиусу.        — Он весь твой, пробуй.        Скорпиус попытался сохранить оскорблённый вид, но взгляд предательски метнулся к тарелке, а затем — к обезоруживающей улыбке папы. Воинственная складка между бровей разгладилась, и с его лица наконец спала гримаса хмурого волчонка. Он вовремя вспомнил, по какому поводу они все сегодня балуются на полу кухни, и различимо стушевался, слегка подобрав плечи. В его руках был важный листочек. Настолько важный, что всё остальное потеряло прежнее значение. На смену показной обиде пришло трепетное волнение. Скорпиус медленно приблизился к Драко и протянул рисунок, перепачканный жирными отпечатками пальцев, с такой робостью, точно вручал не лист бумаги, а что-то гораздо более ценное.       — Я тебя нарисовал, — замявшись, он ткнул пальцем в самый центр. — Но у меня не получилось. У тебя один глаз большой, а другой… — губы досадно поджались, — маленький…        Малфой взял лист свободной рукой, пока вторая удерживала тарелку с тортом, и рассмотрел рисунок. Большеголовый человечек на неправдоподобно длинной шее смотрел на него двумя глазами разного размера, окружённый россыпью кривоватых сердечек. Любой другой назвал бы это детской мазнёй, но Драко видел совсем другое. Каждая линия выведена старательно, с любовью и желанием порадовать.       Он тихо хмыкнул, пряча умиление за улыбкой.       — Получилось идеально, Скорп. Это я по утрам до первой чашки кофе.        Гермиона шутку не подхватила. Её внимание задержалось на рисунке, точнее — на маленькой родинке на щеке, которую Скорпиус всегда рисовал Драко. Потому что она была у них общей. Для них обоих эта деталь давно стала чем-то привычным, настолько естественным, что они перестали её замечать. Для Гермионы — нет. Это же буквально метка, связавшая их на всю жизнь.       Она очнулась от своих мыслей, когда рисунок исчез из поля зрения, а Малфой потянулся к Скорпиусу, оставляя поцелуй на его лбу — там меньше всего крема.       — Спасибо, родной. Дома поставлю на самое видное место, — поблагодарил он искренне. —  Наконец-то кто-то изобразил меня без напускного пафоса, а то от строгих семейных портретов уже воротит.       Скорпиус засветился от счастья, а Малфой перевёл взгляд на Гермиону. В его глазах появилось нечто, предназначенное только для неё. Он знал, какими трудом и работой над собой ей стоило всё это сделать для него, и был по-настоящему тронут.       — А тебе отдельное спасибо, это много для меня значит, — он закрепил свои слова в коротком поцелуе, а затем усмехнулся на её губах. — Что я должен за этот сюрприз?       Это были последние разнеженные откровения из его эмоционального запаса. Сразу после включился узнаваемый Малфой с его поразительной способностью везде и всегда ехидничать.       — Так, а теперь бегом отмываться, — скомандовал он Скорпиусу, поднявшись на ноги и оставив торт на столешнице, где ему место. — С вами я становлюсь чертовски сентиментальным. Мне не идёт.       — Мы никому не расскажем о твоём постыдном падении, — с напускной серьёзностью заверила Гермиона, тоже выпрямившись.        Кажется, Скорпиус что-то понял из её слов, ибо он едва не сорвался на хихиканье, но посчитал нужным подавить улыбку. Малфой неуступчиво подогнал его в спину по направлению ванной комнаты, мол, хватит тут подначивать, и стрельнул в Гермиону красноречивым взглядом. Отпарировал ей без слов.        Они скрылись в соседней комнате, оставив дверь приоткрытой. Из глубины помещения доносилось журчание воды в раковине, мешаясь с оживлёнными голосами. Иногда в узком проёме мелькали их силуэты.       Недолго думая, Гермиона тоже занялась собой и выбрала свободную раковину на кухне. Открыв кран, она зачерпнула в ладони прохладной воды и потёрла липкий подбородок. Кто бы мог подумать, что торт, над которым они корпели несколько часов, первым делом окажется не во рту, а на лице.       Она уже собиралась перекрыть воду, когда тишину вспорол резкий взмах крыльев.       Гермиона вскинула голову.       Над кухней шумно кружил филин со свёртком в клюве, залетев через открытую дверь на террасу. Громко шелестя перьями, он то взмывал под потолок, то резко снижался, не выбрав, где приземлиться.       — Тише, тише… — Гермиона не придумала ничего лучше, чем вытянуть руки ему навстречу, чтобы хоть как-то успокоить.       Покружив ещё немного, филин в конце концов приземлился на столешницу, но даже там не смог усидеть спокойно. Он нервно топтался на месте, дёргал головой и раз за разом подходил к краю, не находя себе покоя.       Гермиону всё это удивило. Она уже отвыкла получать вести. Тем более, здесь. Почта и письма давно не беспокоили их в этом месте. Она решила аккуратно подступить к птице, попутно сообщая в другую комнату:        — Драко, ваш филин на нашей кухне.       Вода из ванной комнаты не утихала.       — Мать, наверно, поздравляет, — послышался его будничный, совсем не удивлённый тон. — Открой, прочти. У меня руки мокрые.        Вдогонку его словам прозвучало несогласное ворчание — Скорпиус отказывался отмывать слипшиеся ресницы, капризничая.       Филин всё же подпустил Гермиону к себе, но свёрток в клюве держал плотно, обязуясь ценой жизни доставить его лично в руки адресату. Точно не ей. Как бы она ни старалась, он воротил клюв, не доверяя. И лишь с третьей попытки договориться, когда Гермиона положила кубик сахара у когтистых лап, филин поддался слабости и разжал клюв.        Письмо упало на столешницу.       Свёрнутая наспех, бумага не была обвязана лентой. Гермиона раскрутила лист и обнаружила всего две небрежные, спешно выведенные строки:       «Драко, отцу плохо. Пожалуйста, возвращайся».       Без подписи.        У неё похолодели пальцы.        Взгляд вернулся к первой строчке. Потом ещё раз.       Голос, который первым должен был затрубить, осип. Гермиона перечитывала размывающиеся в глазах слова, застыв посреди кухни. С опозданием она услышала тяжёлые, неспешно разносящиеся по полу шаги за спиной. И саркастично виляющий тон:       — Впервые мне не нужно отвечать на десятки дурацких открыток, которые мне посылают, потому что так велит этикет. У этого места есть неоспоримый плюс. Причём для обеих сторон.       Малфой потешался. Гермиона обернулась к нему, и от беспечности его вида сердце налилось тяжестью.       — Драко… — обратилась она, теряя голос. — Здесь… — протянула лист, показывая. — Твой отец в тяжёлом состоянии. Миссис Малфой просит вернуться.       Вместо страха или любой другой ожидаемой эмоции он вскинул брови с нарочитым удивлением, а уже через мгновение холодно и откровенно презрительно насмехнулся.       — О нет, второй раз на эту хрень я не куплюсь, — проходя мимо, он даже не взглянул на письмо в её руках, демонстративно отмахиваясь, как от рекламного флаера на улице.       Гермиона замерла, не веря собственным глазам. Малфой тем временем лениво подпёр себя одной рукой, остановившись у столешницы напротив, вынул десертную ложку из выдвижного шкафа и подцепил кусочек торта с краю. Его равнодушие потрясло сильнее самого письма.       — Драко, твоему отцу плохо, — повторила она, надеясь, что он просто не расслышал.       Малфой испытующе посмотрел на Гермиону тяжёлым, долгим взглядом. Ложка в его пальцах была зажата ручкой вниз, и он неторопливо вытащил её изо рта, скользя губами по металлу в затянувшейся паузе.       — Я слышу, да, — голос прозвучал из самой глубины груди. — И что, мне теперь разрыдаться?       Гермиона нахмурилась и уставилась на него, не моргая, зависнув в попытке осмыслить происходящее.        — Как ты можешь так говорить?..        — А что не так? Я больше не верю этому человеку.        — А если это правда?       Малфой снова ответил слишком резко:        — Да, именно сегодня, в день рождения, когда мы снова здесь все вместе. Надо же, какое совпадение. Сценарий и методы у него не меняются. — Он вдруг поймал себя на чрезмерной взвинченности и отвёл взгляд, безнадёжно усмехаясь. Спустя секунду тишины терпимее договорил: — Вместо этого он мог просто по-человечески поздравить. Я бы ответил.        — Миссис Малфой не позволила бы ему снова тобой манипулировать…        — Грейнджер, — на отсечение. — Мать и тогда ничего не заподозрила. Она нянчится с ним и наивно верит каждому его слову.        Его черты становились всё жёстче. Любое упоминание об отце кислотой лилось на открытую рану, и он злился. Вместо того, чтобы стискивать зубы от боли, злился на него, на себя, на то, что ему не плевать.        — Закроем тему, — твёрдо закончил он, но Гермиона заметила в его стальном взгляде проблеск усталости. — Я остаюсь.        Однако она смотрела на их затяжной конфликт иначе, поскольку на себе проверила, что если не вытащить загнанный под кожу шип, однажды он загниёт, обрастёт горечью и отравит изнутри. Некоторые раны жизненно необходимо вскрыть, чтобы исцелиться. Она не понаслышке знает, что бездействие — не спасение, а роковое бегство от самого себя.        — Драко, одумайся, — её голос неожиданно обрёл прежнюю твёрдость, а в глазах вспыхнула боевая искра. — Молчанием ты наказываешь только себя.       Он захотел перебить, разомкнув рот, но она не позволила, непоколебимо одёрнув раскрытой ладонью.        — Нет, выслушай. Ты не обязан с ним мириться и, тем более, прощать, но ты обязан посмотреть ему в глаза и сказать всё, что годами гнило в твоём сердце. Поехать в поместье — это не унижение, а единственный взрослый поступок, который ты можешь для себя сделать. Потому что если ты не сделаешь это сейчас — ты будешь носить в себе это вечно.       Она взялась за край столешницы, чтобы не жестикулировать чересчур активно, и подалась к нему.       — Выскажи ему всё, что думаешь, — именно так, как ты недавно говорил об этом мне, — и оборви этот бесконечный круг молчания, — она замолчала, глядя прямо ему в глаза.       Драко выдержал её пристальный взгляд без единого слова, но выражение его лица становилось всё более непроницаемым, а дыхание — обозлённо глубоким. Что-то в нём действительно щёлкнуло: он несколько секунд смотрел на неё в упор, но совершенно сквозь, глазами, способными распять. В нём распирало нечто чёрное от чистой злости, не умещаясь в груди.        Он резко выпрямился, отняв руки от столешницы, как от грязи.        — Высказать, значит? — Небрежно схватил развёрнутый пергамент и резанул взглядом по тексту. — Хорошо.        Швырнул письмо обратно на тумбу. Оно, скользнув по поверхности, сорвалось с края.       — Хорошо, Грейнджер. Посмотрим, кому от этого станет лучше.       Он ушёл. И глаза его горели ледяной решимостью.

***

      Малфой не появлялся в поместье несколько месяцев.        С того дня изменилось многое, но главное — он теперь отчётливо чувствовал холод многовековых стен на своей коже. Стоило распахнуть дубовую дверь под три метра ввысь, и тяжёлая аура этого места придавила его к земле. Малфой много раз слышал от других, что атмосфера мэнора давила своим гнётом, храня память целых поколений, но он не думал, что когда-либо испытает её на себе, как посторонний.        Стало быть, или дом стал чужим, или он стал другим. Так или иначе, многочисленные месяцы жизни вне поместья не прошли бесследно, и он наверняка не знал, хочет ли прошлой жизни в этих стенах. То, что раньше было абсолютно естественной частью его самого, сейчас холодило позвонки.       Главный холл пустовал. В глубокой тишине звучно разносились уверенные, ровные шаги. Малфой шёл, не торопясь.        Стук.        Стук.        Стук.       По мраморному полу стучала подошва лакированных туфель. Прежде чем отправиться в поместье, он привёл себя в безупречный вид, выбрав строгий, привычный гардероб вместо расслабленно-летнего, полюбившегося ему в Амальфи. Он не спешил ни сейчас, ни тогда, когда застёгивал манжеты чёрной рубашки, бросая нечитаемые взгляды на своё высокое отражение в зеркале. Перед самой аппарацией подумывал выпить чашечку кофе на террасе, чтобы значительно растянуть время и насладиться своим днём. Ничего больше не способно омрачить его праздник. Даже отец.        В прошлый раз он буквально взлетал по этой лестнице, сейчас — не торопясь перебирал ногами, предвкушая момент, когда взглянет отцу в глаза и холодно бросит: «Ты сам всё проебал». Это единственное, что драло ему горло и что он хотел сказать ему всё это время. И уже неважно, согласится ли с этим отец, поймёт ли, о чём он говорит. Куда сильнее Малфой желал успокоить совесть за то, что сам отвернулся, и оставить за собой последнее слово. Эти четыре слова нужны были только ему. Он устал расплачиваться за грехи отца.       На половине пути по лестнице Малфой краем уха услышал голоса, доносящиеся со второго этажа. Он поднял взгляд и замедлил шаг, прислушиваясь.       Посторонние.       Несколько человек.        Драко лишь отметил про себя непривычную суету и пошёл дальше. Разбираться всё равно предстояло на месте. На последней ступени тянущийся из глубины коридора шум усилился. Сразу за поворотом мешались голоса незнакомых ему людей, и ни одно слово он не разобрал.        Малфой не сбавил шаг, хотя насторожился.       Повернул за угол.        Вот тогда ноги замедлились, а глаза заострили взгляд на увиденном. Из спальни отца выскальзывали лимонные халаты, разветвляясь в разные стороны: кто-то спешил в одну сторону, кто-то в другую. Один из колдомедиков пролетел мимо Малфоя, не заметив его, как призрака. Драко обернулся ему вслед, сужая глаза в непонимании, но ноги вели его вперёд, не останавливаясь. Он приближался к открытой двери движениями робота: неосознанными и запрограммированными, словно ему вшили цель — дойти до спальни, ни на что не отвлекаясь. На глаза не попалось ни одного знакомого лица. Все какие-то одинаковые, безличные, в едином одеянии.        Он продолжал идти невидимкой, наблюдая за жизнью, которая разворачивалась вокруг него.        Без него.        Чем ближе становилась дверь, тем медленнее он шёл. К порогу спальни Малфой практически доплёлся, внимательно изучая каждого встречного, точно искал в их лицах ответ раньше, чем увидит его сам.       Он остановился напротив дверного косяка и медленно, крайне медленно, словно уговаривая себя, повернул голову.       Кровать отца.       Его спящее лицо, выбеленное продолжительной болезнью.       Двое колдомедиков у постели.        Всё-таки… правда?        Малфой не смог двинуться.        Глаза застыли на одной точке.       Он смотрел на лицо отца сквозь поток мельтешащих людей, не замечая их. Был только он и глаза, испещрённые морщинами. Он и постаревшие черты родного лица. Он и…        Он остался один.        Осторожными руками колдомедика лицо отца укрыло белое покрывало.       Взгляд Малфоя расширился и мелькнул растерянностью. Детской, раненной растерянностью, как у мальчишки, который сразу не поверил в то, что произошло.       Его глаза метнулись в сторону, ища хоть какое-то подтверждение. Мать спиной стояла у окна, крепко держа скомканный платок у рта. Она не замечала Малфоя так же, как и все остальные. По её лицу не текли слёзы, а плечи не содрогались от всхлипываний. Внешне она выглядела собранной, но пальцы до бели сжимали ткань. Её волосы легли небрежно, одна пуговица на рукаве платья была расстёгнута, пустой взгляд терялся на стекле, а губы беспрерывно шептали в платок. Она не обернулась на Драко. Ни разу.        Малфой вернул взгляд на кровать, надеясь увидеть лицо отца ещё раз, один, последний раз, чтобы запомнить, но покрывало полностью застилало его тело. Только сейчас он обнаружил, что около постели уже никого не было. Колдомедики рассосались незаметно, оставив его и мать наедине с тем, что случилось.        В наступившей тишине особенно сильно ощущалось, что голова пуста.        Внезапно его плеча коснулась ладонь, выводя из оцепенения. Малфой напрягся. Забыл, что не один.       — Прошу прощения, мистер Малфой, — в тишину врезался негромкий голос.       Драко обернулся не сразу. Ещё несколько секунд он смотрел на кровать, прежде чем заставил себя отвести взгляд и повернуть голову. Перед ним стоял низкорослый мужчина в таком же строгом костюме, как у него, но ткань была заметно тоньше, а фурнитура — проще.       — Я поверенный вашего отца, — представился он, не робея под отчуждённым, далёким взглядом Малфоя. — Понимаю, что момент неподходящий, но ваш отец оставил распоряжение: сразу после подтверждения его смерти передать документы лично вам в руки.       Малфой многое бы мог сказать.       Но говорить уже было некому. 

***

      В кабинете отца всё ещё стоял запах лекарственных отваров. В стены въелись не только едкие пары, но и какая-то часть его самого, которая заставляла других благоговеть перед ним и его величием.        Сейчас у Малфоя происходило что-то подобное. В этом тёмном, монументальном помещении, спрятанном в отдалённом крыле поместья, его пробрало до костей. Он редко здесь бывал. Отец ещё в детстве запретил ему соваться сюда без надобности, подчёркивая, что это место — сердце мэнора.       Теперь же Малфой был внутри и внимательно осматривался. Он искал не фамильные артефакты и свитки, а любимую трость отца с серебристыми прожилками или, хотя бы, перо с позолоченным наконечником, которым тот подписывал документы. Что-нибудь личное.         Искал, но не находил.        Поверенный всё это время ждал, когда Малфой обратит на него внимание, но его взгляд по-прежнему был устремлён куда-то мимо.       Тогда мужчина деликатно прочистил горло.        Всё также тщетно.        — Мистер Малфой, — стараясь быть одновременно тактичным и профессиональным, он заговорил. — Согласно воле покойного и порядку наследования, теперь вы носите титул главы рода Малфоев. Остались формальности.       Его слова отрезвили. Малфой с кропотливой медлительностью перевёл взгляд на мужчину. На его бесстрастном лице нельзя было прочитать ровным счётом ничего. Поверенный кивнул сам себе, удовлетворяясь тем, что его слушают, и продолжил:       — Ваш отец предпочёл не выставлять условия для получения наследства. Право распоряжаться имуществом, финансами и родовыми активами в полном объёме переходит вам.       Малфой молчал. Его это ни удивило, ни колыхнуло. Полный ноль. Поверенный считал его равнодушие, никак не комментируя. Работа обязывала его продолжить, даже если приходилось вести монолог. На столе стоял затёртый временем резной сундук, он клацнул замок и открыл крышку. На поверхность перед Малфоем легла тяжёлая печать с гербом.        — Вам передаётся родовая печать. С её помощью вы можете вести все официальные и юридические дела вашей семьи. Магические реестры уже зафиксировали смену главы рода и признают вашу волю, — сообщил мужчина и, не меняя положения головы, поднял взгляд, оценивая реакцию.       Её не последовало. Малфой скосил глаза на печать, но ничего не сказал.        Поверенный вынул из сундука следующее.        — Фамильный перстень, — держа драгоценность двумя пальцами, как ювелир, он осторожно опустил перстень на стол, избегая даже малейшего стука. — Передаётся из поколения в поколение. Носите его, не снимая. Родовая магия требует постоянной подпитки.        Закончив, поверенный невольно задержал взгляд на руке Малфоя.       — Тот, что на вас — перстень наследника. По всем правилам вам следует передать его вашему сыну. Теперь Скорпиус Малфой первый в линии наследования, — напомнил он, а затем деликатно себя поправил: — Если ваше решение не изменится.        Уже не проверяя отклик на свои слова, мужчина вновь опустил руку в глубину сундучка. На стол легла изящная связка фигурных ключей с витиеватыми бородками.        — Ключи от семейных архивов, — пояснил он всё тем же ровным тоном. — В них хранятся документы на имущество, древние родословные свитки, магические контракты, записи о рождении и смерти членов рода, а также бумаги, накопившиеся за века существования семьи.        Каждый раз, когда он замолкал перед следующим пунктом, кабинет наполнялся звенящей тишиной. Это делало процедуру ещё более формальной и сухой. Система работала отточенно, подавляя любой намёк на проявление чувств. Скорбь? Горе? Пустота? Всем так плевать. Поместье не могло долго оставаться без преемника, поэтому Малфой слушал, позволяя пункт за пунктом возлагать на себя ответственность, от которой уже невозможно было отказаться.       К остальным дорогим игрушкам на столе прибавился ключ из бледного золота. Он лежал на бархатной подушке и на первый взгляд казался простым, но на отполированной временем головке был выгравирован герб Малфоев, а по стержню тянулись тонкие рунические символы.       — Ключ от главного сейфа рода Малфоев в Гринготтсе. Все финансы и накопления ваших предков хранятся там. Вы в праве распоряжаться капиталом по своему усмотрению, — озвучивая это, поверенный не смотрел на Малфоя, а ощупывал взглядом ключ. И хоть внешне он был сдержан, этот момент не оставил его равнодушным.       Всё состояние семьи, накопленное поколениями, сводилось к кусочку металла. Если одних только цифр хватало, чтобы потеряться в мыслях, то что говорить об управлении всем этим богатством. Поверенный держал взор на ключе, пытаясь представить вес стоящего за ним наследия, а когда посмотрел на Малфоя вновь, в его взгляде читалось невольное уважение. Но лицо Драко заледенело в одном выражении. Никаком. Он смотрел на ценнейшие атрибуты своего рода, как на побрякушки, которыми при желании мог погреметь в ладонях.        — Это всё? — впервые за долгое время Малфой заговорил.       При этом его тон был ровнее штиля.       Поверенный кашлянул. Рассчитывал на несколько иную реакцию. Однако вовремя осознал, что перед ним человек, которого с детства готовили принимать богатство как данность. Даже если речь шла о состоянии с бесконечным рядом нулей.       — Почти, — ответил он, возвращая себе профессионально деловую искру. — Мистер Малфой, надеюсь, вы понимаете, что в ближайшие недели магическая аристократия и представители Священных Двадцати Восьми ожидают вашего возвращения в поместье согласно всем правилам, — мужчина внимательно изучил его взгляд, по-прежнему устремлённый на реликвии. — Мэнор десятилетиями удерживается родовой магией. После смерти вашего отца ядро защиты перестраивается на нового главу рода. Без хозяина подобные структуры начинают разрушаться.       Повисла тишина.       Поверенный ждал ответ. Мэнор, подслушивающий, как живой, ждал ответ. Все ждали от него ответ и соблюдения общепринятых правил чистокровных семей.        Малфой наконец поднял взгляд.        — Да, понимаю.        Это так. Драко всегда понимал: как бы он ни сбегал, как бы ни прятался за морями и океанами, его истинные корни однажды всё равно найдут его, схватят и потащат обратно.        — Тогда вот ещё, личное, — расстегнув пуговицу, мужчина вынул из внутреннего кармана пиджака запечатанный конверт и протянул его Драко. — Ваш отец написал это письмо сегодня утром, когда почувствовал первые ухудшения. Просил передать в случае, если вашей встречи не состоится.        Маска на лице треснула. Хладнокровие Малфоя посыпалось от одного клочка бумаги с почерком отца. Всё его внимание, игнорируя печать, ключи, перстень, сошлось на конверте. Не рассчитав силы, он достаточно резко дёрнул письмо из рук поверенного.        — К сожалению, вы не успели… каких-то десять минут, — впервые за разговор мужчина запнулся.        Малфой — тоже.        Внутренне.       — Оставьте меня, — сквозь зубы попросил он, медленно возвращая движение рук.        Поверенный взглянул на стол, желая что-то добавить, но затем увидел, как сложенный вдвое лист выскользнул из конверта, и не решился отвлечь. С пониманием кивнул. По кабинету разнёсся мерный стук каблуков. Малфой в нетерпении раскрыл шелестящую бумагу и уже увидел первую строчку, как вдруг поверенный всё-таки задержался на полпути к выходу.        — Прошу прощения… Не забудьте подписать бумаги, — он кивнул на документ на столе, но Малфой даже не поднял голову, чтобы это увидеть.       Драко отмахнулся с нескрываемым раздражением:        — Да, да, подпишу.       Поверенный удалился, тихо притворив дверь. Вместе с тишиной вернулся образ отца: морщины у глаз, знакомые черты, взгляд, который уже невозможно было встретить вновь, и тягучий, безупречно поставленный голос, звучащий в строках:        «Драко,       Большую часть своей жизни я был уверен, что знаю тебя.       Я знал твои привычки, твои сильные стороны и слабости, знал, каким тебя воспитали и каким ты должен был стать. А всё, что выходило за пределы моих представлений, я принимал за упрямство, заблуждение или вызов, которые с возрастом утихнут.        Как оказалось, это не так. Ты вырос в отдельного человека, которого я так и не удосужился узнать по-настоящему.       В своё время я был убеждён, что имею право определять, кто достоин стоять рядом с тобой и какой должна быть твоя жизнь. Подобная убеждённость свойственна многим мужчинам нашего рода, и никто не считал себя неправым. Я в их числе.       Возраст делает людей честнее, но не лучше, поэтому я ограничусь тем, что должен был сказать много лет назад.       Мне больше нечего исправлять в тебе или переделывать. Это твоя жизнь, и в ней не требуется моё разрешение.       Это касается всего, и особенно — твоего выбора в личной жизни. Раньше я назвал бы его ошибкой. Сегодня я не стану называть его никак.       Он принадлежит тебе.        Если женщина, которую ты выбрал, всё ещё рядом с тобой, значит, в отличие от меня, она сумела увидеть тебя таким, какой ты есть.       Живи так, чтобы однажды не писать подобное письмо собственному сыну.       Люциус Малфой».       Текст окончился точкой. Продолжения нет и не будет. В письме не было прощения, и даже подпись сохранилась сугубо официальной, как на деловых документах, но между ровными фразами отец впервые увидел в нём отдельного человека, которому больше не требовалось ничьё разрешение на собственный выбор. Только спустя несколько секунд Драко оторвал взгляд от письма и поднял голову. Его душил лишь один вопрос.         Всего один.       Почему он сказал это сейчас, когда стало слишком поздно? 

***

      Последующие три дня слились в одно размытое пятно. Позже Малфой с трудом смог бы вспомнить, что происходило в какой день.        В одночасье все стали от него что-то требовать: обстоятельства — организацию похорон, поместье — присутствия, пресса — комментариев, аристократия — стойкости, мужества и исполнения долга, и только он сам искал тишины.        Но так и не получил её.        Все ждали от него действий.        Он не мог.        Реальное бессилие наступило, когда он вернулся и взглянул в пытливые глаза Скорпиуса. Он закидывал его вопросами: «А где ты был?», «мы уезжаем?», «а почему ты грустный?», а Малфой не смог признаться, что деда больше нет. Слов не нашлось. Понимания, как правильнее это преподнести и нужно ли сейчас, при его состоянии, — тоже.        Драко откладывал разговор на день.       Потом ещё на день.       И ещё.       На похоронах Скорпиуса не было. Он остался в лондонской квартире под присмотром Гермионы. Она тоже приняла решение не посещать церемонию прощания, хотя пресса и собравшиеся с пристальным любопытством ждали её первого официального выхода в свет в качестве спутницы Малфоя. Именно давление со стороны общественности, враждебно настроенного Министерства и высшего класса побудило её не показываться.        Тем не менее, поводов для обсуждения меньше не стало. За последние несколько дней всеобщее внимание сместилось с их пары на всю семью Малфоев. Драко принял весь удар на себя. Газеты пестрили заголовками о смерти Люциуса Малфоя и новом главе рода. На все лады обсуждались передача наследства, размеры состояния семьи и сам Драко, к которому теперь было приковано внимание всей магической аристократии.       Несмотря на неоднозначную репутацию фамилии в послевоенном, до скрипа почищенном мире, проститься с Люциусом Малфоем прибыло много волшебников. Неожиданно много. Представители древнейших чистокровных семей Британии, поголовно облачённые в чёрные одеяния, несли ослепительно белые лилии, регламентировано сохраняя холодные лица. Драко встречал каждого, принимал соболезнования с безупречной учтивостью и выглядел, как с иголки. Но лишнего слова от него никто не дождался. Его прощальная речь после длинных од о величии и влиянии отца состояла буквально из пары предложений. Что-то в духе: «Всё, что следовало сказать о моём отце, уже было сказано сегодня. Благодарю всех, кто пришёл почтить его память».       А потом он отступил в сторону от собравшихся, вызвав сдержанные шёпотки смятённой его краткостью толпы.       Малфой устроил церемонию, согласно всем традициям: в торжественности, строгости и холоде. В таком холоде, что ему самому стало душно. Он показывал ровно то, что другие хотели видеть, и ничего от себя настоящего. Даже Астория, пришедшая проститься не просто с крупной чистокровной фигурой, а некогда дорогим свёкром, не узнала Малфоя. Когда они оба молчаливо стояли в стороне от основной публики, она аккуратно завела разговор о Скорпиусе. Вопрос, с кем он будет жить, остался нерешённым, и уступать Астория не собиралась, но из уважения к скорби Драко не требовала дать ответ сиюминутно, а предложила перенести разговор на неделю позже.        Малфой в немом согласии кивнул.        Просто кивнул.       То, что терзало его с момента, как он получил её письмо с условиями, то, что омрачило все последующие дни и забрало его покой и сон, всего-то получило одно короткое движение головы.        Все, даже малознакомые волшебники, которых он видел, дай бог, второй раз за жизнь, ждали от него образцовой выдержки и подтверждения того, что со смертью Люциуса Малфоя власть и влияние семьи не пошатнулись ни на дюйм.       И он скармливал им своё хладнокровие, как кости, брошенные голодным псам.          Но во внутреннем кармане пиджака по сей день носил предсмертное письмо отца.

***

      Сумерки медленно поглощали безлюдное кладбище. По влажной земле низко стелился туман, сглаживая очертания могил. Дальние надгробия размывались, теряясь в дымке, но одно свежее, из светлого, отполированного гранита, выделялось на фоне остальных.        У подножия покоились увядающие лилии. Некоторые лепестки уже потемнели от влаги и тумана. Трава вокруг примята — совсем недавно здесь толпилось много человек. Сегодня пришёл только один.        Он стоял прямо, с пустыми руками, всматриваясь в выгравированное имя и дату смерти, которая совпала с его собственным днём рождения.       — Отец, — ровное, сдержанное обращение достигло холодного камня. — Вот мы и встретились. Два гордых человека.        Ему ответил ветер, завыв в кронах деревьев над головой. Малфой промолчал. Он носил в себе так много слов, что не знал, с чего начать.        — Я злился на тебя, — признание пошло изнутри. — Ты даже не представляешь, как сильно меня это убивало.        Он говорил, не думая, и говорил честно. Как если бы была возможность распороть грудь и показать, что там на самом деле.        — Ты виноват, — сказал он ещё и почувствовал, что не хочет останавливаться. — Всё, что произошло — последствие твоих слов и поступков. Ты не слышал меня, не пытался понять, не хотел видеть мои старания, — похожие слова обычно произносят твёрдо, но Драко не пытался казаться сильнее, чем он есть в эту минуту, даже для себя. Он обвинял его с проступающей болью в глазах. — Ты солгал мне, когда я больше всего тебе доверял. А тебе хоть раз плевали в душу? Знаешь, как это хуёво?       Малфой смотрел на имя, как в глаза. Казалось, именно сейчас ему отпарирует елейно надменный голос отца, как это было всегда, когда Драко позволял себе дерзость, но из звуков на кладбище — далёкое карканье старого ворона.       — Было бы гораздо проще тебя ненавидеть, но в глубине души мне всё ещё было важно, что ты думаешь.        Малфой сцепил зубы. Эта фраза колыхнула его сильнее, чем вспоминание незакрытых обид. В следующий миг он уронил задетое:       — Я ждал от тебя признания.       Впервые за всё время он нарушил дистанцию между собой и могилой, медленно опустившись на одно колено у её подножия.       — Отец, мне нужно было только это, — его голос расшибся, на одну лишь фразу став горьким. Только на одну. — То, что ты написал в письме, я хотел услышать в жизни. И теперь меня мучает только один вопрос: почему ты не сказал этого раньше? Всё бы было по-другому.       Слова вырывались из него потоком и растворялись в ветре, воздухе, тумане, не находя адресата. Просто бессмысленный звук на кладбище. Просто монолог живого среди мёртвых.        — Я как идиот ждал, что ты сделаешь первый шаг. Хотя бы раз… — тише добавил Малфой и опустил взгляд, замолчав.        Он больше не мог смотреть в глаза, которые представлял.        — Я тоже виноват, — произнёс он и нарочно оставил паузу, чтобы признание закрепилось в тишине, чтобы само пространство им пропиталось. — Моё молчание — это тоже выбор. Бездействие — ошибка. Я такой же гордый и принципиальный, как и ты, и меня блядски раздражает эта твоя черта в себе. Потому что из-за своей гордости я не успел сказать главное: каким бы ты ни был отцом, ты всегда был мне дорог. Даже когда я клялся навсегда вычеркнуть тебя из своей жизни.       Малфой снова замолк. Наконец поднял взгляд на могилу. Его глаза выглядели устало, словно он сбросил груз, который долго носил в себе, и только сейчас почувствовал, каким он был тяжёлым на самом деле.        — Я столько лет готовился сказать тебе всё это, а теперь говорить некому.        Он неспешно поднялся на ноги и с высоты своего роста взглянул на свеже высеченные буквы долгим, пристальным взглядом. Последнее прозвучало приговором:       — Мы оба опоздали. Но наказан только я.        Опять завыл ветер. Безжизненный, как и этот камень.        Малфой собирался уже идти, но задержался и раскрыл ладонь. Всё это время в его руки лежал фамильный перстень — символ власти, которая теперь принадлежала ему.       — Мне тяжело его надеть, — признался он, рассматривая серебряную реликвию целых поколений. — Ощущение такое, будто я занимаю твоё место.        Он поджал губы, будто уже пожалел, что произнёс это вслух.       — Ты бы сказал, что пора повзрослеть, — и почти сразу сам себя приструнил. — Ты прав.        И в этом его суровом: «Ты прав» — и принятие, и осознание всей ответственности своего пути. Малфой надел перстень на средний палец и крепко сжал кулак, чтобы ощутить грани и твёрдость металла.        Пора уходить.        Он выговорился, но легче не стало.        Однажды он сказал, что когда-нибудь резинка натянутых отношений больно отлетит в одного из них, и как же паршиво, что всё-таки в него. 

***

      Возвращаться в квартиру с тем, что висит над ним, по ощущениям было всё равно что влезать в чужую, плохо подогнанную кожу.       Неудобно.       Неправильно.        С физическим отторжением.       Малфой понимал, что перемены неизбежны, но каждый раз находил новую причину отложить решение. Оно касалось не только его самого — на другой чаше весов стояли Скорпиус и Гермиона. И если для первого поместье — это тот же дом, но побольше и холоднее, то для Грейнджер — это сборник кошмаров о войне. Драко не знал, готова ли она переехать в мэнор и захочет ли оставить привычную жизнь ради мира, который всегда принадлежал Малфоям.       Вернувшись домой, он снова подумал отложить этот разговор.        Возможно, на завтра.        Или на послезавтра.        Но не сейчас, когда он, эмоционально опустошённый, еле волочит ноги в темноте, не имея сил связать и двух слов.       Вся квартира встретила его мраком, и только из тонкой щели под дверью детской пробивалась полоса света. Малфой приблизился и как можно тише нажал на ручку. Дверь приоткрылась без скрипа.        С первого взгляда ему открылась уютная картина. Под тусклым светом ночника Скорпиус крепко спал, свернувшись клубком и подложив ладонь под щёку. У окна, устроившись в кресле, дремала Гермиона. Голова склонилась набок, а лицо выглядело непривычно безмятежным.       Всё бы ничего, но эти несколько футов между ними — её дистанция, теперь уже постоянная и осознанная.        Малфой не боролся за большее. После ультиматума Астории все его прежние желания свелись к одному простому — не потерять их. Ни одного из них.       Они оба мирно спали, не подозревая какую войну с обстоятельствами, людьми и самим собой он ведёт и как много готов сделать ради их общего будущего. Его взгляд задержался на Гермионе, а затем, уже заметно обеспокоенный, сосредоточился на Скорпиусе.       Правда о том, что любимого деда больше нет в живых, по-прежнему оставалась невысказанной.       Малфой должен сказать.        И не знал, как это сделать правильно.