Сердце медвежьей коллекции

      Столица угрюмо опрокидывает очередную порцию спиртного. Жар расплывается по телу, разум туманится более прежнего. Хмурый от усталости взгляд бегает по прозрачному стеклу бокала под виски, отражающему тусклый свет местной кнайпе. Пьяный немецкий галдёж на фоне раздражает тяжёлую голову, но Варшава держится стойко. Так хотелось забыться от всей этой удушающей рутины, от мерзкого положения, но всё было не то, кабак лишь больше действовал на нервы. Может, ему бы не помешала компания? Но кому здесь есть дело до какого-то поляка, утоплявшего свои беды в алкоголе? Все счастливы заниматься собой и радоваться победам своей страны, до проигравших же никому нет дела. В прочем, кажется, это поражение было предрешено ещё давно, когда в бывшем правителе всё яснее проявлялась слабость и увядание. Каждый отъезд наносил ему травму, которую он возвращал с собой и твёрдо умалчивал боль пережитого перед своей столицей и тем более детьми.       Теперь же на плечи Варшавы падало бремя управлять тем, что у него осталось и хоть как-то беречь народ в этой части некогда великой державы. Молодому наследнику строго-настрого запретили приближаться к этим делам, ведь его буйный нрав так и кричал о возможности дерзкого восстания, а свалить эту работу на и без того загруженный город казалось более приятным решением. Пруссия, конечно, не ударился в крайнюю жестокость и давал Польше обучение, какое он не успел пройти из-за войны, всячески занимался им и даже порой мирными путями старался усмирить горячного юношу, не отдаляя его и от единственного близкого человека в лице бывшей столицы. У самого него детей не было, видимо потому он и «тренировался» подобным образом на польском сироте. Но вот города, пусть и с учтивым и вежливым общением, он загружал крепко, что свои, что чужие. — Grüße, mein Freund! Не ожидал найти вас здесь, - раздалось где-то сверху, и Варшава лениво отрывает взгляд от барной стойки на того, кто потревожил его нелепую попытку спиться, и даже чуть не протрезвел, выпрямившись и слегка занервничав, когда увидел перед собой прусскую столицу. — Неужто топите тяготы в крепких напитках? — Ох, witajcie... Я тоже не ждал встретить вас..Вы, помнится, были в отъезде? - постукивая пальцами по гранёному стакану, поинтересовался пшек, пока новоиспечённый собеседник заказывал себе кружку «как обычно». Вернулся, стало быть. И первая встреча случилась даже не в замке, где поляков временно поселили, а в пабе. Какой кошмар... - Я? Ох, нет, что вы. Нет, я просто... Да. - свободная рука ложится на лицо, отчаянно потирая лоб. — Всё верно. Но сегодня я наконец вернулся домой. Ненадолго, правда, ха! Но что поделать, работа такая, - добродушно улыбаясь, поделился Берлин, усаживаясь рядом. Этот коренастый крепко сложенный мужчина, походящий чем-то на медведя, был способен добиться расположения что мужского, что женского, и, проведя с ним даже всего пару минут, в это охотно верилось. По крайней мере до тех пор, пока не станешь ему врагом. Конечно, они уже встречались раньше, и не раз, хоть и не слишком обильно общались, но убедиться в чужой харизме Варшава успел ещё давно. Тяжёлая лапа ложится на плечо поляка, слегка потрепав его, прежде чем отпустить. - Не стыдитесь, что вы, не мне вас судить. Да и кто этим не грешен? Это мне стоило бы извиниться, что я так бестактно потревожил ваш отдых. Простите ли вы мне мою наглость? — Прощу уж, куда денусь. Признаться, мне бы сейчас не помешала компания, - с тихой усмешкой кивает поляк, наблюдая за тем, как немец смакует тёмное пиво, слизывая с усов пену и на мгновение обнажив медвежьи клыки, будто нарочно. Пожалуй, острозубость была свойственна каждому германцу, а вот когти венчали руки (а, возможно, и ноги) только у государств. К счастью, впрочем. — Ох, тогда это точно по адресу! Я – мастер в деле компаний! И кампаний тоже, - гордо выпрямившись и звонко поставив кружку на стойку, улыбнулся Бернард, почти незаметно придвигаясь ближе. - Желаете поделиться тем, что гложет душу? Я вас с радостью выслушаю и дам дельный совет, коли попросите. — Я бы скорее предпочёл отвлечься от всего этого... - задумчиво взбалтывая остатки напитка, ответил поляк, немного улыбнувшись и допивая виски. Волей, неволей проникнешься чужой позитивной энергией, которой так и светился так называемый коллега, пусть и роль в управлении государством ему была отведена несколько иная. - Не окажете честь провести меня по вашим улицам? Всё же я не часто выбираюсь из замка королевства, работа, сами понимаете. — С большим удовольствием! Более того, я считаю, что вам просто необходимо проветриться и как следует отдохнуть от рутины! Вы же над своими бумажками три горба нарастить успеете, да в креветку свернётесь. Это совсем не дело, - чуть ли не загоревшись, Берлин залпом осушил кружку и не глядя положил кучку марок, махнув, чтобы сдачу оставили себе, слезая с места и чуть ли не стаскивая Бонифация следом, пока тот еле поспевал оставить плату за свой напиток. - Ну же, идёмте! Надеюсь, я не припозднился, и вы ещё в способности стоять на ногах?       Варшава смог лишь неловко усмехнуться, сильно уступая чужой пылкости, но стоя на ногах твёрдо, насколько это было возможно, когда тебя вот так дёргают. Лапа, конечно, выпустила чужое пальтишко, отряхнув его слегка, но почти сразу приобняла за плечо, не скрывая раскрепощённости своего поведения, которую столица вполне могла себе позволить. Да и признаться, от его прикосновений, пусть порой и слишком резких и грубоватых, не становилось как-то неприятно, веяло лишь теплом и кипящей жизнью внутри этого мужчины. А этого, пожалуй, как раз и не хватало сейчас.       Свежий воздух ощущается особенно хорошо после питейного заведения с кучей людей. Через несколько пройденных метров лапа спускается с плеча, но расстояние между столицами не уменьшается. Берлин не молчит долго, словно для него это было противоестественно, и начинает засыпать собеседника вопросами о проведённых здесь днях, впечатлении от замка и его жителей, о наследнике Речи Посполитой, лишь бы разговорить поляка. Но тот отвечает довольно коротко с непривычки говорить о себе, так что ищет быстрый и лёгкий способ ускользнуть от расспроса. И ему удаётся метко задать вопрос о чужих странствиях, если, конечно, так можно было назвать поездки по политическим вопросам. И всё же, что было очевидно, у немецкой столицы было время не только обсудить торговлю или военный союз, но и насладиться в процессе красотами страны, в которую довелось приехать. Бернард засветился в улыбке, и вот уже через пару мгновений стал с чувством делиться своим опытом, жестикулируя и в подробностях описывая всё, что теплилось в закоулках его памяти, в особенности о дальних странах, чья культура была совершенно чуждой представителям центральной Европы, но от того ещё более интересной для таких рассказов на вечерней прогулки в несколько поддатом состоянии.       В компании кого-то столь пышущего энергией и находящегося в расположении день не мог закончиться плохо. Прерываясь на рассказы о попадавшихся на глаза интересных местечках немецкой столицы, Бернард поведал о диковинных азиатских и африканских блюдах, племенах каннибалов, и поедающих пахучее мясо северных народах, о технике шибари, которую он успел испробовать на себе с другой столицей, но только предварительно убедившись, что не в полной мере сможет насладиться таким экспериментом, ведь по пленникам японцев сумел убедиться, что в руках искусного воина это дельце действительно обездвиживает чуть ли не намертво. Лапы то и дело всячески тянулись согреть собеседника собой, приобнимая одной и яро вырисовывая в воздухе что-то другой, или просто хватая за плечи с жаждой поделиться всем спектром своих эмоций. Но вот, когда уже солнце зашло за горизонт, пыл, конечно, слегка поубавился, оставив приятную усталость и короткие взгляды полуприкрытых хитрых глаз. — Ах, Берлин… С вами крайне приятно проводить время. Уверен, вы слышите это часто, но всё же, это правда, - вдыхая прохладный воздух, произносит Бонифаций, взглянув в лицо медведя. Немец улыбается ему мягко и несколько игриво, всё ещё оставаясь раззадоренным после всех рассказанных историй. - Думаю, нам уже пора возвращаться. Не помешало бы принять ванну да ложиться спать. Мне ещё стоило бы проведать Польшу… — Я искренне рад, что вам стало легче. Но, пожалуй, вы правы, портить режим не следует, - понимающе кивнул Бернард, направив их скромную компанию из двух человек в сторону королевского замка. - Однако... Если же вы окажете желание, я буду ждать вас в своей комнате. Мы сможем продолжить наш вечер, и вы всецело расслабитесь перед следующим рабочим днём. Да и мне завтра к вечеру надобно снова отъезжать. — Это..очень мило с вашей стороны, но я даже не знаю... - несколько смущённо отвечает Варшава, поправив воротник и немного встряхнув его, чтобы проветриться. Ему такие предложения поступают не столь часто, а учтя славу германской столицы, обстоятельства становятся более неловкими. - Я подумаю об этом предложении. — Чудно! - с простой на вид радостью отвечает город, сунув руки в карманы и вытаскивая оттуда коробочку и зажигалку. - Табаку? — Пожалуй, - кивает мужчина, протягивая руку за сигаретой.

***

      Дорога до замка проходит в более спокойных тонах, те быстро прощаются на лестнице второго этажа и расходятся по комнатам. Но Варшава же, прежде,чем отправится к себе, заглядывает в комнаты Польши, надеясь, что тот уже спит, по крайней мере, в такой поздний час он должен бы был. И, к счастью, так и оказывается – юноша в своей постели наверняка уже седьмой сон видит, уткнувшись в подушку лицом и тихо сопя. Тихо вздохнув, столица с осторожностью покидает чужие покои, чтобы случайно не разбудить наследника разделённого престола, после чего уходит к себе. По пути мысли пробегаются по предстоящей работе и тормозят на той, что говорила подумать над чужим предложением. Изначально он даже не планировал уделять этому время. Не лучше ли будет крепкий сон, чем продолжение пьянки со смутным окончанием? Будь он трезвее, чем сейчас, твёрдо сказал бы себе нет и лёг в свою постель сразу после принятия ванны. Но трезвым он не был, и сомнения крепко вцепились в сомнительную затею, раззадоривая интерес.       Вода помогла расслабить тело, слегка убрать неприятный запах и снять головную боль, но мысль сходить к чужой столице так и не покинула разум. Это всё дело рисковое, слухи по замку разбегаются быстрее, чем болезни, но с другой стороны сейчас ночь, людей мало, да и... Когда ему ещё выдастся возможность как следует расслабиться? Когда-нибудь да выдастся, конечно, но до того ещё дожить надо, а Берлин покидает замок вновь уже завтра... Придерживая полотенце, поляк смотрит на дверь собственной комнаты, словно пытаясь от неё получить ответ на терзавший его душу вопрос, но та отвечает лишь молчанием. Тяжёлый вздох и, после нижнего белья, Варшава тянется за рубашкой. Была не была. Духовно он всё равно, как и любая другая государственная единица, глубоко погряз во грехе.       И вот, одевшись, Бонифаций вздыхает, собираясь с мыслями, и решительно, насколько то было возможно, выходит из комнаты, тихо закрывая дверь за собой, после чего идёт вглубь коридора. В отличие от поляков, расположившихся чуть ли не в противоположном конце коридора от королевских комнат, столичный город, разумеется, был в числе приближённых к ним, пускай и посещал свои покои лишь изредка. В любом случае, так случалось по воле короля, а значит смущать никого не должно. Ходить тихо он научился довольно давно, поскольку это часто может спасти шкуру и в целом полезно для королевской правой руки, так что в основном его окружала звенящая тишина и отдалённый звук медленных шагов где-то в здании. Света толком не было, лишь едва видное пламя свеч, выглядывающие из-под некоторых дверей. Заблудишься, ей богу... Но всё же, ориентируясь на дверь королевских покоев, Варшава спокойно вышел на первую же дверь справа, ещё раз глубоко вздыхая и замирая перед ней. Зайдёт и отступать будет поздно. Да и сейчас уже довольно странно и бессмысленно уходить. И всё же волнение играло..существенную роль. Рука так и застыла над дверной ручкой, но та, словно чувствуя чужую неуверенность, взяла конечное решение на себя. Дверь шустро открылась и сильная рука едва не рывком затащила столицу в комнату. — Ночной дозор не дремлет, месье. Вы слишком долго думаете, - поспешил оправдаться Берлин, тихо прикрывая дверь. - Или вы в последний момент передумали, а я ненароком затащил вас силой? — Нет-нет, просто..туговато соображаю под ночь, - неловко улыбнулся Бонифаций, осматривая чужие покои и найдя себе место на небольшом мягком диванчике. Немного расслабившись, Варшава направил взгляд на Бернарда. - Но можно было и по-нежнее, конечно. — Ох, приму к сведению быть впредь нежным с вами, - тихо усмехнулся немец и развернулся, поправляя халат в тусклом свете свечей, где прежде и без того темновато-русые волосы совсем мрачнели в медвежий бурый. - Будете вино? У меня тут завалялся замечательный французский экземпляр. — Думаю, чтобы отдохнуть от всего этого завала, мне понадобится чего-нибудь покрепче, - со смешком улыбнувшись, вздыхает Варшава, немного подбираясь и садясь ровнее. Что-то по-прежнему не давало покоя, и незамеченным не осталось. — Ну же, расслабьтесь, что же вы? Не стоит так меня бояться, - тихо посмеиваясь, произнёс вполголоса немец, поставив бокалы на кофейный столик перед диванчиком. - Думаю, ваши пожелания отлично удовлетворит коньяк. Он у меня, уж поверьте, не хуже. Сам привёз. - Порыскав в другой части комнаты, вскоре нашлась бутылка нужного, аккуратно разлитого и оставленного поблизости напитка. Наконец действующая столица смог расслабиться, приземлившись рядом и вздохнув. - Давайте выпьем, а там и все ваши волнения улягутся. Что скажете? — Скажу..что к тому моменту меня придётся крепко споить, — посмеялся Бонифаций, подбирая бокал и взбалтывая содержимое. Хозяин комнаты не спеша сделал то же самое, протягивая снифтер. — Времени у нас хватит, не беспокойтесь. Давайте, за нашу дружбу, - улыбка вновь обнажает лёгкий хитрый оскал, но лицо в целом выглядит таким простым и житейским, что в голове не укладывается. Поляк хмыкает и чокается краем посуды. — За дружбу, - коротко кивнув, отвечает Варшава, после чего делает весьма крупный глоток, вздыхая и задумчиво огладив бокал большим пальцем, пока пил его собеседник. - Вы знаете, Берлин, со стороны может показаться, что вы невероятно простой души человек. — Мм? Ох, неужели? - добродушно посмеиваясь, уточняет немец, улыбаясь и дожидаясь продолжения чужой реплики, ведь по тону голоса было очевидным некое «но». — Да. Вы светитесь, как подсолнух. Но... Вместе с этим, вы необычайно хитры и расчётливы, что разнится с первичной простотой и может даже поставить в ступор. Не зря прусская армия считается одной из лучших... В чём же ваш секрет? - поблёскивающие от пламени свечи глаза перебегают на Бернарда вновь. Тот мягко улыбается, откинувшись на спинку дивана, а пояс на его халате уже каким-то чудеснейшим образом успел развязаться. Но благо обнажилась лишь покрытая мужским пушком грудь и мягкий округлый живот. — Пожалуй в том, что я не рассказываю секреты просто так, - парировал мужчина, рассмеявшись и отпивая коньяка, но, протерев усы и бороду, продолжил. - Но вам, так и быть, приоткрою тайну. Всё дело в том, что на войне я – военный, в дороге – путешественник, с королями – дипломат, а с вами – замечательнейший собутыльник, ха! Нет никаких лишних извилистых махинаций, они вовсе не показатель хорошей схемы. — Хм, и впрямь всё звучит просто, - кивнул пшек, допивая содержимое бокала, и разогреваясь от спиртного. Взгляд немного помутнел, но, проморгавшись, столица держалась стойко. - Но наверняка это сложно для души – притворяться. — Мой друг сердечный, я нисколечки не притворяюсь ни в одном из случаев. Кроме дипломатии, но она насквозь пропитана притворством и без моего участия, тут ничего не поделать. Но переубеждать вас не буду, - учтиво кивнул мишка, долив себе ещё коньяка и протянув бутылку. Поляк протянул снифтер, соглашаясь на немое предложение продолжить пьянку, но прусскому военачальнику расстояние показалось всё же слишком большим, так что тот не побоялся приблизиться, чтобы подлить напиток, а рука незаметно скользнула на чужое бедро, пока донёсся вкрадчивый голос. - Вы знаете, завтра меня отправляют в ваши земли. Разведать, как там обстоят дела. Можете ли сказать, что меня там ожидает? — Ох, вот как... Что ж, наши люди могут отреагировать не очень радушно, думаю, вы понимаете... — начал Варшава, чувствуя, как от места чужого прикосновения разбегаются мурашки, словно донося всему телу об этом. Но нога не двинулась с места, не дрогнула, что для Берлина было зелёным светом. — Вы..будьте по-нежнее с ними, прошу. Наберитесь терпения. Ради меня. — Ну как же я могу вам отказать? - сходя на шёпот, отвечает Бернард, улыбаясь и снова обнажая клыки. Бутылка встала на стол, а другая лапа медленно оглаживала ногу пшека, слегка приподнимаясь к талии и возвращаясь. - Я постараюсь быть учтив и добр, как всегда. Но я надеюсь, вы меня поймёте, в случае необходимости, я приму соответственные меры. — Да, конечно... Я знаю, что не в праве вам указывать. Но я благодарен, что вы ко мне прислушиваетесь, - неровно вздохнув, поляк закрыл глаза и накрыл свои губы бокалом, немного сдвинув ноги вместе, отчего рука нехотя сползла с ноги и перелетела на плечо, аккуратно, чтобы тот не подавился, прижимая Бонифация в объятии к немцу. Его лицо уткнулось в шею поляка, шумно вдыхая с тихой усмешкой, чувствуя, как сглатывает собеседник. - Вы играете со мной, Берлин... Но я в этом не нуждаюсь. Ваша слава..не обошла стороной мои уши. — О, правда? И что же вы теперь думаете обо мне? Неужели ваше мнение испортилось? - слегка отстранившись, интересуется Бернард. Поляк тянет к его лицу снифтер, на что мужчина удивлённо вскидывает брови, хмыкая, но принимает коньяк без сопротивления, приоткрыв рот. — Ни капли, - медленно тянет Варшава, отрицательно покачав головой. Бокал отстраняется и сразу, лишь мгновение поколебавшись, его губы накрывают чужие.       Бернард едва скалится, и почти сразу углубляет поцелуй, разделяя напиток между ними. Рука переходит на щёку, пальцы зарываются в волосы блондина, а вторая ладонь ложится на талию, сжимая её в меру. Они оба прекрасно понимали, что к этому всё и шло, так что польская столица не видел смысла в том, чтобы тянуть кота за хвост. Что сделано то сделано, да и это было выгодно для них обоих. Зачем же отказывать и ломаться? Убрав бокал, чтобы не разлить его содержимое, Бонифаций берётся за чужую шею и плечо, со скудным умением, но без страха отвечая. Коньяк в небольшом количестве разлился по подбородку и бороде, щекочущей лицо партнёра, столь резво и страстно целовал его Берлин, нетерпеливо переключаясь на шею и прикусывая кожу клыками. Варшава несдержанно вздохнул, упав на диван и расстёгивая пуговицы рубашки, чтобы укусы были не на таких видных местах. Лапа снова спустилась к бедру, нетерпеливо сжимая. – Ох, вы меня сожрёте... - на выдохе произносит бывшая столица, ощущая некоторую боль на месте укуса, притупленную алкоголем. Тело бросало в жар. Хриплые смешки Берлина звучали будто совсем иначе и вызывали приятную щекотку. – Доверьтесь мне, вы будете в порядке. Я пообещал быть с вами нежнее, верно? Не хочу оставить у вас неприятное впечатление обо мне, - с улыбкой отвечает Бернард, а в янтарных глазах блестит такая жажда, что действительно лёгкое волнение поселяется в душе. Но лапы на теле успокаивают. – Уж постарайтесь... Мне не нужны лишние косые взгляды в мою сторону. Мне то отсюда уезжать ещё очень не скоро.       Немец не отвечает, лишь усмехается и склоняется к телу под собой, изрисованному многовековой историей. Города всегда живут дольше, чем страны, и ран, что телесных, что душевных у них, разумеется, больше. Всё же положение у них не из тех, в которых жизнь можно провести в мире и спокойствии, вот и получается, что кожу нередко украшает множество шрамов. Грубые мужские губы мягко касаются их, целуя и даже облизывая более извилистые линии. Клыки оставляют новые штрихи на картине столичного города, вызывая тихие ахи и вздохи, заставляя пальцы в русых волосах сжиматься, немного оттягивая пучки. Приподнимаясь, Берлин снова тянется за выпивкой уже прямиком из горла, делая глоток, а вторым через поцелуй делясь с поляком, жадно прижимая его к себе. Ноги судорожно снимают друг с друга туфли, которые с глухим звуком падают под стол, но уши сосредоточены лишь на хлюпаньи слюны с примесью коньяка.       Дыхание тяжелеет под накатывающим волнами возбуждением. Становится душно, но так хорошо, до дрожи в коленях, что этому хочется отдаться всецело. Это - маленький перерыв от холода будней, политики, споров в тепле чужого тела. Варшава разрывает поцелуй, слюна от которого падает на грудь, и примыкает к чужой шее, ключицам, целуя и слегка покусывая их, пока руки заблуждали по мясистому торсу, который так и хотелось сжать, и он себе в подобном удовольствии не отказывал, слушая тихое урчание в ответ. Берлин довольно скалился, чувствуя отдачу, и бессовестно лез в чужие штаны, другой рукой ощупывая спину под рубашкой и очерчивая кости и шрамы на ней. Он возгорался азартом и жаждал получить всё, чего стоит только его "столичный список", который стоило увидеть лишь одним глазком одному, так слух расползся молниеносно, хоть и не до всех ушей добрался. Кто-то разочаровался в таком, на первый взгляд, восхитительном любовнике, кто-то усмехнулся подобной "коллекции", а кто-то вовсе восхитился и взял на заметку. К какой категории отнесётся Варшава неизвестно, ведь он пока ещё находился в числе несведущих, как человек совершенно не заинтересованный в сомнительных сплетнях, ну или, по крайней мере не желающий в них вникать, если не имеет времени на это. Это, конечно, не значит, что они не улавливаются его ушами, но верить каждой услышанной букве было бы весьма глупо. Впрочем проверить это было бы интересно..только вот явно не сейчас. – Хочу поинтересоваться у вас... Позволите ли вы мне одну небольшую шалость? - с небольшим хрипом доносится голос, а Варшава немного отдышивается от захлёстывающей, точно морские волны, страсти, подрагивающими руками стягивая с плеч рубашку. – Боюсь... Мх, "шалость" включает в себя слишком много вещей, которые вы могли бы иметь в виду, так что я молю вас о конкретике, - отмахивается город, откинув элемент одежды от греха подальше. Он тянется сделать то же самое с чужим халатом, и Бернард не сопротивляется, одновременно с тем стягивая с партнёра кюлоты. – Ну же, доверьтесь, я обещаю, что ничего криминального... Ах, всего лишь невинные игры со спиртными напитками, но я не хочу раскрывать все карты сразу, - немного приоткрывает завесу тайны немец, вздыхая когда чужая ладонь ложится на пах, с непристойною лаской оглаживая его через спальные штаны. Варшава смотрит с хитростью и задумчивостью, пройдясь пальцами по центральной линии вверх, к груди немца, гладит жёсткие волосы на ней, после чего слегка щипает попавшийся под руку сосок, со смешком падая на спину. – Допустим, что я согласился. Но учтите, если мне не понравится - ваше достоинство в миг встретится с моим коленом, - хмыкнув, поляк наблюдает за Бернардом, что скалится с долей азарта, вероятнее всего намереваясь отомстить за подлый щипок, но, конечно, своим способом. Его лапа тянется за бутылкой коньяка.       И вот рыжая, как мёд, жидкость разливается по торсу Бонифация, не успевает он моргнуть и глазом. Тот уже было хотел возмутиться, может даже воплотить свою угрозу, ибо что же это такое, он теперь пропахнет алкоголем насквозь, что просто не подобает пусть и бывшей, но столице, а тело всё будет липким, однако скорее того удовольствие затмевает негативные эмоции от разлитого напитка. Варшава несдержанно стонет, сразу же закусывая губу, когда к его телу с медвежьей жадностью припадает город, слизывая спиртное с истерзанной временем кожи, покрывшейся невероятной красоты узорами. Без страха или тем более отвращения к этому телу, немец изредка с нежностью прикусывает кожу на нём или слегка посасывает, смакуя привкус коньяка и оставляя засосы. Польская столица тихо мычит, уже избавившись от небольшого шока, помешавшего сдержать свои непристойные возгласы чуть ранее, и зарывается руками в русые волосы, перебирая их и массируя, на что получает приятное фырчание. Грубые ладони проходятся по его телу с лёгким давлением, массируя и расслабляя, разгоняя жар от возбуждения и спирта по всему объёму. Мурашки пробегаются по пшеку, забираясь щекоткой в низ живота и сладкими путами окутывая пах, отчего в нижнем белье становится тесно. Но Берлин не торопится - тот специально растягивает момент, чтобы ввести партнёра в лёгкую муку и вдоволь насладиться его красотою внешней, прежде чем окунуться в нутро.       "Мёд" на теле заканчивается, и медведь разливает себе новую порцию, сразу же припадая к груди мужчины губами. Конечно, как бы быстро и резво он не пил с чужого тела, жидкость всё равно стекала на диван и впитывалась в него, но ему, очевидно, не было до этого никакого дела. Главное, что одежда не пострадала от подобной игры, а мебель уж стерпит. Руки Варшавы ощущаются на спине, в такой же степени покрытой шрамами от всех пережитых событий, войн и междоусобиц, а так же не самых удачных дипломатических бесед, на которые приходилось выезжать на постоянной основе. Такова уж участь - гонцам с плохими вестями судьба одна. Но шрамы лишь подчёркивают крепость тела и духа, позволяя не забывать, в прочем, и о том, что несмотря на внешнюю мягкость и уют от округлых форм тела, этот человек - стратег и военачальник, вероятно вполне способный раскрошить черепушку неугодного ему или его королю. Но сейчас этот факт лишь более будоражил кровь в сосудах, нежели пугал Бонифация, и тот без сомнения доверял свою сохранность хозяину комнаты сейчас, пока тот с пылающей в янтарных глазах страстью целовал тело под собой. Толстые пальцы поддевают ткань панталон, стягивая их с ног и оставляя поляка в одних чулках. Он с тяжестью дышал, стараясь хоть немного восстановить сбитый ритм, а немец, пробежавшись глазами по всей его площади сверкнул непонятной хитростью, снова поднимая бутылку и облизываясь. Совершенно бессовестно мужчина разливает коньяк прямо на эрегированный член, не позволив своему объекту интереса и пискнуть в качестве протеста, как заглатывает орган в клыкастую пасть, жадно вылизывая и обсасывая от алкоголя. Варшава едва не вскрикивает от смешанных чувств удивления, непонимания и наслаждения, когда жар и приятная влага обволакивают его достоинство. Ноги задрожали от ласки, тело изогнулось, а пальцы от напряжения сжали волосы, вызвав утробный рык Берлина, добавивший лишь более приятной вибрации. – Б-боже... Вы..совсем из ума выжили... - задыхаясь, выпалил Бонифаций, стискивая зубы, когда язык медленно проходится по длине и на окончание губы слегка целуют головку. Бернард усмехается, отстраняясь и прожигая похотливым взглядом своего партнёра, без какого-либо стеснения за подобного рода шалость. – Быть может. Но разве это мешает нашему времяпровождению? - улыбаясь, медведь склоняется над своей жертвой и нежно припадает к её губам, не встречая отвращения и недолго целуясь. - Я же вижу, что вы остались довольны, в этом вся ценность. – Ваша правда, - кивает город, оплетая чужую шею руками и с лаской поглаживая лопатки действующей столицы. В комнате столь жарко, в особенной концентрации вокруг их тел, что становится почти невозможно думать, но дельная мысль всё же улавливается в голове. - Но вы знаете, есть у меня ощущение, что нам с вами не по статусу заниматься прелюбодеянием на диване... Или неужели вам тошно разделить со мной постель? – Ох, ну что вы, разумеется нет! Как вы только могли о таком подумать? Меня ни капли не противит от вас. Вы прекрасны в своём естестве, Варшава, - спешит опровергнуть Бернард, хоть и понимает по чужому притворному выражению лица, что это принижение себя не более, чем шутка. И в подтверждение это поляк тихо смеётся. Смеётся и немец. - Идёмте, сбережём вашу спину.       Берлин аккуратно слезает с дивана, подтягивая за собой своего нового любовника, и он безотказно тянется к нему, обвивая шею руками и прижимаясь к теплу. Ни с кем, пожалуй, ему ещё не было так хорошо. Но придётся держать это в секрете. Польша точно..не поймёт его. Он ещё молод и пылок, к тому же упрям в своих заявлениях, так что ему не стоит об этом знать определённо. Но..для этого нужно к тому же договориться с Бернардом. Ах, снова мысли заходят не в то русло... Стремясь заглушить их, поляк тянется за поцелуем, благо рост позволяет, более того, он даже слегка выше своего немецкого друга, так что без труда получает желаемое, сплетаясь языками со столицей. Немец с радостью прижимает его к себе, отвечая свойственной ему страстью и плавно проводя город к более мягкому предмету мебели, как и было сказано. Постель оказывается более мягкой и удобной, в отличие от стоявших в комнатах его и Польши, что, впрочем, было очевидно, и всё же лёгкая зависть присутствовала. По крайней мере у его спины, терпящей каждодневную работу, скрючившись над столом и порой за ним и засыпая. Хотя, в последнем случае ему уже вряд ли как-то поможет кровать получше.       Немец мягко разрывает поцелуй, поднимается и слегка чмокает свой любовный интерес в нос, после чего отстраняется, слезая с постели, что вызывает у Варшавы небольшое недоумение. Столица лишь заговорщически щурится, улыбаясь и едва заметно прикладывает палец ко рту, отходя якобы к ванной комнате. На самом же деле, только открыв дверь, тот на цыпочках заходит к двери в комнату с другой стороны и..с силой ударяет по ней. Звук явственно знаменует, как кучка служанок, словно стая вспорхнувших голубей, охнув, спешно убежала прочь от чужих комнат, оставляя после себя хохот немца и дикое смущение у поляка. Девушки прячутся от тяжёлой господской руки в комнатах, отведённых прислуге, по дороге успев убедиться, что никто так и не решил следовать за ними. И правда, то ли дело до уже почти обнажённых городов гнаться и браниться на девок, когда у них есть куда более важные дела. Прибежавший табун будит спящих более возрастных женщин и вызывает предвкушающие взгляды у тех, кто пойти поглядеть не решился. – Заглохните! Бегают тут, клуши... Ещё и посты свои оставили. Кто за замком то следить будет, а? - шёпотом ругается брюнетка, потирая глаза от сна и гневно в свете свечей оглядывая примчавшихся. – Ох, ну не серчайте, матушка! Вы спите, спите, мы тихонько - и разойдёмся! - заверяет одна из прибежавших - зачинщица всей сомнительной идеи. Она была больше шатенкой, молодая и с кипящей жизнью кровью. Разумеется, её тянуло на подобный "запретный плод", и "матушка" сердито вздыхает, падая назад на постель. – Ну смотрите. Я за вас потом отчитываться не собираюсь. И так дел невпроворот, - зевнув, старшая отворачивается от света и старается уснуть, пока молодые кучкуются и хихикают, словно в кругу некого тайного общества. – Ах, девоньки! Ну Господин Бернард, право, загляденье. Вы видели, как он смотрит? Видели? Какие у него глаза! - мечтательно ахает одна из коротко стриженных русых девушек, тоже весьма молодая. Ей подглядеть в замочную скважину довелось совсем немного, и то почти только в самом начале. – Там и не только глаза, милая. Ох... Ежели он обходится так с мужчинами, то с женщинами, как он с ними? Вы представляете? Мечта, мечта, а не муж! - подхватывает другая, блондинка, заставшая уже более пикантную часть чужого вечера. – Да... Только нам с вами такой муженёк не светит. Да и характер у Господина вовсе не мужа, а скорее, любовника, - печально тянет более взрослая женщина, но всё ещё достаточно молодая, чтобы обсуждать подобные вещи. Дама задумчиво смотрит на танцующее пламя, видно, сравнивая с ним столицу. - Но какой это любовник... Ах, вроде и хочется увидеть ещё, но так больно становится, знаете.       Все дружно вздыхают. Кто-то отходит спать, кто-то уходит на ночной дозор, а самые заинтересованные и обнадёженные остаются сидеть в кругу. И впрямь, как бы обольстителен и добр не был Берлин со всем его окружением, он был больше коллекционер, нежели искатель настоящей любви. И более этого, имелся слух, что он до того любил себя и своё удовольствие, что до жути боялся полюбить кого-либо другого. А уж без любви, пусть и с таким притягательным и весёлым кавалером, брак был бы совершенно несчастен, ведь надеяться на то, что зажжёная лучинка будет гореть своим огнём сама и ни при каком условии огонь с неё не перейдёт на занавеску, подушки и прочую вещь, было не можно и просто глупо. Девушки обнялись, тихонько завыв, пока старша́я не шикнула на них в очередной раз. Никому, в самом деле, никому не понять их женского горя!