Сердце медвежьей коллекции

      Так служанки просидели ещё немного, просто молча раздумывая кто о чём. Конечно, кто-то был разочарован связями столь обаятельного мужчины с другими представителями его пола, но многие были к этому вполне готовы, поскольку были осведомлены праздной жизнью воплощения, и более того, был слушок, что Берлин мог вытворять нечто подобное даже с королём, отчего тот и находится в таких не самых приятных отношениях с собственной женой. Но это лишь слухи. – Ах, девочки... Я не знаю, может..вернёмся? - тихо шепчет одна из самых молодых девиц, взволнованно накручивая кудрявый локон на палец. – Ой, да ты не волнуйся. Посты никуда не убегут. Да и кто в здравом уме полезет в замок, который охраняет куча стражи? - машет на неё другая, погладив по спине успокаивающим жестом, но девочка только краснеет. – Нет, нет, я в смысле... Ну..к ним, - закусывая губу, бормочет служанка, и неуверенно продолжает, вызывая шокированный вздох своих коллег и подруг. - Досмотреть, чем всё кончится... – Развратница! - восклицает другая, хлопнув испугавшуюся и ещё более смущённую этим кудрявую молодуху по плечу. - Тогда..ты нас и поведёшь. Ну, давайте, идёмте, что сидеть? Наверняка там уже в "деле", нас не заметят!       И клокочущая свора покидает прислужничьи комнаты, клубясь в сторону королевских комнат, а каждый шаг становится всё тише и тише, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания, не вызвать гнев Королевства и не спугнуть отчаянных любовников. Женская гурьба кучкуется возле злосчастной двери, возле щелей и замочной скважины, куда первой даётся право заглянуть младшенькой, как собственно и совершившей инициативу придти сюда.

***

      Варшава ахнул, рвясь заткнуться через поцелуй, которых с большим удовольствием Берлин дарил ему бесчисленное множество, нежно покусывая нижнюю губу и снова проникая в рот языком. Поляк вжимал ногти в крепкую спину, пока толстые пальцы немца в свою очередь уже тройкой ритмично массировали прямую кишку партнёра, раздвигаясь, подобно триноге, и бережно растягивая. Ноги вздрагивали, зажимая между собой чужие бёдра, а собственные приподнимались, сильнее насаживаясь на фаланги и прижимаясь к жаркому телу. – Вы меня мучаете... Ах, Господи, - шептала польская столица, едва отдирая руки от их прежнего местоположения, чтобы немного растереть чужие лопатки вместе с вмятинами на коже, хотя, скорее, уже царапинами. Губы прижались по новой к медвежьей шее. – Ну-ну, дорогой вы мой, терпение. Почти закончили, - успокаивает Бернард, второй ладонью слегка разминая тело под собой, проводит пальцем по животу вниз, вызывая мурашки, и обхватывает влажный и липковатый от слюны и остатков коньяка член, сжимая его в тёплой руке и нежно мастурбируя.       Бонифаций ласкает медвежий слух очередными стонами и снова припадает к губам сладкого мучителя, так трепетно подошедшего к его подготовке к основному процессу. Вся эта протяжность и ласка так окутывали ум и делали всё происходящее во много раз интимнее, словно они уже давно любовники, если и не что-то большее, чем... Пальцы слегка ускоряют темп внутри, как и рука на детородном органе, возбуждая до предела своего относительно молодого друга и сжимая член, чтобы не привести к разрядке, ведь было ещё совсем рано. И чтобы хоть как-то отомстить немцу, ладонь Варшавы проскальзывает в чужие пижамные штаны, где тонкие холодные пальцы нащупывают и хватают чужую шпикачку в путы матушки зимы, заставив всё массивное тело содрогнуться и малость свести ноги от такого точного удара на линии фронта. – Ох, вы..может, и предупредили, что народ ваш с характером, но я совсем не ждал такой подлости! - посмеиваясь, возмущается полководец, целуя в уголок губ замученное по виду лицо. - Ну хорошо-хорошо, сейчас мы вас согреем, не серчайте.       Провинившегося медленно отпускают, и бывшая столица вытягивается на постели во весь рост, пока из неё так же медленно вынимают пальцы и отпускают достоинство. Серые глаза прожигающе ждут своей компенсации, но, конечно, эту строгость ни в коем случае нельзя было воспринимать, как обиду. Попросту пшек имел чёткое сознание того, что продолжаться это может бесконечно, а время их, увы, таким свойством не обладало. Выпрямившись ненадолго, чтобы размять спину, германец стягивает с себя последние штаны и панталоны, наконец представая перед партнёром во всей своей медвежьей красоте. И когда эта грузная сущность поддвигается и прислоняется стоячим и таким же толстым, каким, чего греха таить, был и Берлин, членом к вздымающемуся от отдышки животу поляка, Бонифаций вдруг заливается алым бархатом, отводя взгляд блестящих от опьянения глаз. Словно бы только сейчас всё мигом осозналось, в том числе и то, насколько они были..близко. Вся эта усталость и психическая измученность совсем затмила то, как близко и одновременно далеко Варшава сейчас находился от этого человека, от этого города, нависающего над ним своим большим, мягким, но крепким телом. – Неужели вас стесняет моё тело? Вы сами давно обнажены, но краснеете лишь сейчас, - интересуется, а затем и поясняет причину своего интереса немец, ласково проведя ладонью по щеке мужчины. Тот рвано выдыхает и снова переводит взгляд на хищные глаза, цепляющиеся за саму его душу. Берлин от того и становится желанен даже теми, с кем уже бывал однажды, ведь свою жертву он выпивает до конца, не только телом услаждая себя, но и всей его душой. Он становится наркотиком, с которого невозможно слезть, что безусловно может нанести вред всем окружающим, но и одновременно ставит его самого в опасность, о которой он остаётся в неведении. – Ах... Нет, нет, просто... Знаете, я чувствовал себя так, словно это всё какой-то сон. А сейчас я как будто проснулся. А вы..всё ещё здесь, - оправдывается славянин, прижавшись лицом к чужой лапе и ненадолго прикрыв глаза. - Не верится, что мой первый опыт проходит так... – Вы жалеете, что проводите его со мной? - ответом выступает лишь усмешка со вновь открывшимися глазами и покачавшаяся из стороны в сторону блондинистая голова. – Бросьте, Берлин. Вы же так стараетесь. С вами кажется, что даже будь я вашим пленником, чувствовал бы себя царём, - ладони ложатся на колючую бороду в районе щёк и гладят шелестящие волосы и мягкую кожу. - Давайте не будем зацикливаться на этом и вернёмся к тому, чем занимались. А то мне всё кажется, что за это время я так и не доставил вам никакого удовольствия. – Хах, Варшава, время с вами для меня - и есть сплошное удовольствие, - возражает столица, прежде чем их губы снова сливаются друг с другом. И дабы ещё более не смущать вдруг распереживавшегося партнёра, столица опускает лапу вниз, пока поляк сосредоточен на поцелуе, и аккуратно вводит головку в разработанный анус, мягко толкнувшись бёдрами, чтобы закрепить это положение.       Реакция не заставляет себя долго ждать. Конечно Бонифаций замечает, как стенки обволакивают толстый ствол и от неожиданности несдержанно стонет, почти сразу кусая Бернарда за губу, но так же быстро разжимая челюсти и сожалеюще посасывая её. Вскоре обе волосатые руки ложатся на чужие бёдра, чему Варшава не препятствует и лишь помогает, аккуратно подмахивая ими навстречу и обняв немца ногами. Ему дают время, чтобы привыкнуть и хоть немного осознать для себя, как ощущается внутри детородный орган, и на это время снова усыпают тело поцелуями, на что поляк никак не хочет отставать и тоже одаривает вниманием мужское тело, чаще кусая оппонента, но ему это, видно, доставляло куда больше удовольствия, чем кроткие поцелуи тоненьких губ. Таз чуть откатывается назад, из-за чего член вываливается из прохода, но Берлин настойчиво поправляет его и подаётся глубже. Тянуть внизу живота начинает соответственно больше, но вместе с тем так приятно чувствовать полноту, которой стало не хватать после пальцев, а вместе с тем и жар, который исходил и от всего тела в целом, но там он словно горел очагом. Будто внутренности плавились, и будто это было по-настоящему правильно. – Ох..Pierdolony, Boże wybacz... Ещё, прошу вас... Не останавливайтесь, Берлин... - своеобразная молитва от поляка раззадоривает медведя, а стеснительно подмахивающий навстречу зад и вовсе становится последней каплей, чтобы уговорить его церемониться чуть меньше.       Толчки продолжают своё наступление, пока полководец не входит до основания, не прекращая целовать и облизывать гладкое, не так щедро окроплёное дарами тестостерона, тело, что всё напряглось до самых пальцев ног, вытягивая их в каком-то неестественном, но особо чувственном жесте. Теперь нутро совсем горит, сжимаясь и чувствуя упругое толстое инородное тело внутри. Хриплое шумное дыхание отражает мощь и силу партнёра, отчего то, с какой нежностью и бережностью обращались с Варшавой, ещё больше будоражит одурманенный спиртом рассудок. Сейчас все дела и заботы казались такими взаправду незначительными, ничтожно маленькими в сравнении с тем, что же разгоралось внутри него. Мурашки словно окутывали даже внутренности и клубились внизу живота, как рассыпанные бусины ожерелья похоти и разврата. И как же ему совершенно не хотелось из этой пучины вылезать. К чему же это? К чему печься о душе, которой априори не суждено быть безгрешной? Тело содрогается, как от разряда тока, пшек громче ахает и сильнее прижимается к прусской столице. Его клыки нежно сжимаются на ключице, а сильные тёплые лапы заключают тело в объятия, пока движение снова возобновляется. Всё это так по-настоящему хорошо, так тепло и приятно, что не осталось всяких сомнений о правильности всех принятых решений, что предшествовали этому событию. Этот маленький отдых был нужен им обоим. Толчки, выбивают громкие звучные вздохи, периодически затыкаемые поцелуем или укусом крупного плеча. Движение с влажными шлепками ускоряется, превращая дыхание в стоны, и немец ловит уже каждый, сминая в поцелуях губы и раз за разом терзая их, словно стараясь ярче лишить невинности это тело. Душой он уже давно не был невинен, всё же это неизбежно. И наконец душа может позволить себе единение с собственным телом. Снова пальцы царапают спину медведя, казалось, с уже намного большей интенсивностью, однако реакции на это по прежнему нет, разве что фырчание переменятся изредка с каким-то рычащим звуком, но то ли была беда? Ведь город скалился по прежнему в глубочайшем удовольствии, всякий раз, как ненадолго отстранялся, а после снова припадал к этой нежной истерзанной коже. Он словно старался испробовать на вкус всё то, что довелось пережить этому городу за без малого пять сотен лет. Зализать эти раны и поставить вместо них нечто новое, нечто более приятное и дарящее жизнь, а отнюдь не наоборот. И у немца это абсолютно получалось.       Светлые волосы переплетались между пальцев, которыми немец осторожно оттягивал чужую макушку в сторону, оголяя шею, что так манила и одновременно так недоступна была. На ней не должно было остаться следов от голодных клыков или даже малейших засосов, так что оставалось лишь облизывать линии вен и сухожилий, расцеловывая их под тихую тряску кровати. Радовало, что здесь она не скрипела, и весь шум, который источали их плотские утехи, не беспокоил спящих.       Хриплые вздохи Берлина, опаляющие нежную, мокрую от слюны кожу жаром, его тёплые и слегка липкие от пота ладони, жадно, но бережно сжимавшие тело в каждом мягком месте, быстрые и точные, как удары прусской армии, толчки - всё его естество заполняло голову под завязку. Поляка снова пробило током, и он сильнее вжался в мягкое горячее тело, пачкая его его торжественными залпами густого семени, которые наконец больше никто не сдерживал. Вязкая и приятная усталость медленно расплывалось по телу, так что Варшава просто отдался под чужую власть, держась за партнёра последними силами и сжимая приятно пульсирующим нутром немецкое достоинство. Бернард окончил своё дело вскоре после, предварительно покинув варшавские внутренности, чтобы не затруднять и без того замученного жизнью друга. Животы были усеяны липкой субстанцией, но вниманием её не удостоили, пока действующей столице всё было нужно ещё раз насладиться вкусом чужих губ. – Ну-с? Смог ли я помочь вам отвлечься от ваших забот? - предаваясь отдышке, интересуется город, самодовольно ухмыляясь, пока салфеткой аккуратно убирал все последствия их занятия. – Более чем, Берлин... Я..ах... Мне с вами так хорошо... - прикрывшись одеялом, Варшава трёт глаза, рассматривая собеседника в свете догорающей свечи. Они оба заметно вымотаны, но Берлин, видимо, не привык показывать усталость кому-либо, по крайней мере лицом он был всё так же игрив, любуясь поляком. - Надо бы, хах..пойти помыться и расходиться... Всё же и вам, и нам завтра рано вставать, а уже наверняка глубоко заполночь. – Это верно. Жаль, что не выйдет провести с вами больше времени... Но я обещаю вернуться к вам. Дождётесь? - слезая с постели, спрашивает Берлин, то ли шутя, то ли просто находясь в приподнятом настроении, и протягивает руку Бонифацию. Тот слегка усмехается и подползает к тому краю кровати, опираясь на чужую ладонь. – Куда уж я денусь от вас, - со смешком отвечает и затем нежно, но недолго целует город Варшава. Ноги спускаются с кровати и чуть подкашиваются, когда он пытается на них встать, но хозяин комнаты ловит и поддерживает его, пусть и так же тихо смеясь. - Ох..спасибо, хах.       Под тихий скрип половиц в коридоре уставшие мужчины неторопливо добираются до ванной, тихо посмеиваясь и шутя. Там их ждала горячая ванна и всё та же спасительная компания друг друга. Варшава находил в ней для себя очевидное спасение от серых мучительных будней с таким то вечно заряженным другом. А Берлин... Для себя он ещё не решил, что он видел в этом с виду неприметном городе. Но он определённо знал, что на сей раз обещание, данное столице не останется простой ложной надеждой, и даже не из-за того, что на ближайший период их место жительства будет совпадать в одной координатной точке. В этом, пожалуй, крылось нечто большее, что он просто не был готов осознать.       Утром, как и намечалось, столица Пруссии выехала с новым заданием в Польшу. Варшаве удалось лишь перекинуться с ним взглядом, прежде чем тот уехал на неопределенный срок. Позже выяснилось, что Королевство принял решение отправить его в следующий пункт без междометного возвращения в замок, так что дата приезда отложилась на ещё более дальний и более неизвестный срок, оставляя Бонифация сереть с каждым днём ещё более под странным взором прислуги. Но Бернард обязательно вернётся к своей маленькой жемчужине. И где-то там, в мире, он с улыбкой выведет глупое кривоватое сердце возле чужого имени в своём дневнике, а затем спрячет его под мундир возле груди.