Нарушая грани

Всего доля секунды, одна фраза, одно столкновение ночью у озера. Одна нежданная встреча, перевернувшая мир с ног на голову. Всё так, как бывает только с ним, только от него одного такой ошеломительный эффект. Только ради этого дня Тэхён жил, тешась надеждами, ради этого человека шёл через себя, изнурялся, двигался по верному пути, пусть и не самому приятному. Он готов был стерпеть, лишь бы с этих тошнотворных жертв был прок. Он пообещал себе уладить всё до возвращения Чонгука. Его ведьма была жива, в этом он не смел сомневаться. Не чувствовал в ней сознание, но был уверен в живости. Он обещал себе приложить все усилия для восстановления спокойствия, чтобы по возвращению его ведьма без особых преград и опасений закончила академию, получила диплом и выбрала ту жизнь, которую действительно хочет. Он пообещал себе трудиться, пообещал ждать, как ждал прежде. Ни на минуту не сомневался, что Чонгук к нему вернётся, потому двигался навстречу как мог, своими силами. Ждал, верил, шёл, но… Секунда, две, три, неосязаемый контакт, на уровне ощущений, такой приятный и волшебный, но обрывается слишком легко. Фигура в чёрной одёжке срывается, мчится вперёд. Забор! Да, ему точно туда, он знает крохотную лазейку, прямо в углу высокой изгороди выдвигается доска, а за ней прямой путь к кусочку старенького леска, там ещё поляна, ухоженная такая, явно с годами облюбованая в прошлом местными жителями. Можно туда, или в другое место, не принципиально. Он просто хочет уйти! Из этого военного лагеря, из-под внимания солдат, от Тэхёна, от себя. И он бежит, бежит изо всех сил, коих в нынешнем теле и после стольких пережитых событий не то что кот наплакал, от них одни только крупицы остались, дунь и их попросту унесет. На что он рассчитывал, убегая от взрослого крепкого альфы, ещё и в своём шатком состоянии? Чёрт его пойми. Однако исход погони не возымел какого-то удивительного исхода, Чонгук едва добежал до спасительной точки, но даже коснуться изгороди не сумел. Внезапная крепкая хватка за талию, резкий рывок и он уже прижат к сильному горячему телу. Практически обездвижен. Тэхён держит его крепко, расслабится хоть на секунду и омега непременно вырвется. Да что уж там, он уже брыкается, шипя и ругаясь! Пусть всё так и будет, лишь бы с ним, в его руках. Чтобы дышал, жил, ругался, плакал и кидался чем под руку попадётся, чтобы смотрел своими яркими глазами, улыбался своей самой очаровательной улыбкой, краснел и прятал себя за излишней грубостью. Что бы Чонгук ни сделал, как бы себя ни повёл, чародей будет счастлив просто от того, что его вредная гарпия жива. Пусть щетинится и брызжет желчью, кричит или, наоборот, пытает своим молчанием, всё терпимо, лишь бы рядом с ним. — Отпусти! —шипит, вырывается, даже попадает пару раз локтями по чужим рёбрам, за что оказывается лишь сильнее сдавленным, а позже и вовсе утянутым вниз, на землю. — Тэхён! Отпусти! Альфа его не слушает, садится на траву, фиксируя бёдра Чонгука своими коленями, обездвиживает и руки, и сам прижимается, дыша в макушку, скрытую за пыльным капюшоном. А омега лёгкие рвёт, выпуская воздух, всё никак не может привести дыхание в норму. Сердца колотятся, и каждый чувствует чужое загнанное биение, не сходящее на правильное монотонное. — Почему ты убегаешь? — чародей вкладывает силу в каждое своё слово, проговаривая прямо над спрятанным за тканью ушком брыкающегося беглеца. — Почему не пришёл ко мне сразу, как смог? Ведьма пыхтит, мотает головой, высвобождает одну руку, но её тут же ловят и умыкают в крепкую хватку. Хочется кричать. Не заживающая под перчатками и бинтами кожа отдаётся агонической болью от любого прикосновения. Чонгук привык терпеть, но если тронуть без надобности, то сдержать шипение уже не будет возможным. И сейчас он шипит, жмурится, горбится, подгребая колени к груди. Затих. Свернулся и умолк, только плечи подрагивают. — Чонгук?.. — зовёт мужчина, чувствуя неладное. Названый не откликается. Насторожившись, Тэхён ослабляет хватку и наклоняется вперёд, намереваясь взглянуть на лицо ведьмы через её плечо. В сложившихся секундах тишины он успевает только поймать глазами выпавшие из прически белые пряди волос, а следом — удар по груди и новая попытка побега. И вновь уйти далеко не получилось, пара шагов и следом провал. — Да отпусти же ты меня! — кажется, что ещё чуть-чуть и ведьма зарычит, выдавая свою природу. — Нет, — коротко, но твёрдо. — Куда я тебя отпущу, головой что-ли ударился? — Да плевать, отпусти меня, не хочу тебя видеть! Оба злые и заведённые, и слишком громкие в своих разборках. Будь они чуть ближе к лагерю, то непременно бы разбудили всех, кого только могли. — Почему, я сделал что-то не так? — кровь в жилах вскипает, Тэхён с трудом держит гнев в узде. — Мне стыдно! Два слова — звон в ушах. Чародей ослабляет хватку и глядит в затылок тяжело дышащей ведьмы с недоверием. — Доволен? — рявкает, резко оборачиваясь. Прямое столкновение взглядов, первое за целый год, обжигает. — Мне стыдно за самого себя. Признался. Странно даже, обычно Чонгук замалчивает, сохраняет правду при себе и редко когда признаётся в своих настоящих мыслях. И даже сейчас, вывалив правду, он злился и плевался ядом. Почему он не может иначе? Хочет ведь, но всегда получается только так. Это от страха? Или всё это на нервной почве? Тэхён тяжело вздыхает, не сводя глаз с хрупкой фигуры. Удивительно, как в таком теле может быть столько прыти и силы, разве это не восхищает? Кима всегда восхищало всё, что связано с его ведьмой, его радовал каждый её шаг, каждый вздох и взмах пушистых ресниц. Его ведьма уже давно часть него самого, и любит он её уже просто за то, что она живёт. Чонгук — его сбывшаяся мечта, дважды потерянная и дважды ещё более любимая, чем прежде. В его глазах сконценрировалась вселенная, яркая, горящая синим огнём. Альфа касается плеч в чёрной накидке, и до того нежно обнимает, что омега в руках, кажется, перестаёт дышать. — Однажды я уже говорил: чтобы ты ни сделал, я тебя не возненавижу. Говорил, что я последний, перед кем тебе нужно стыдиться, — каждое его слово отдаётся в голове омеги гулким эхо, повторяясь дважды, а то и трижды. — И ничто так и не способствовало смене моих взглядов, слышишь? — Не слышу, — фыркает, отворачиваясь от того плеча, на котором чародей уместил свой подбородок. Тэхён усмехается, радуясь привычному напускному сопротивлению. Это вечное детское отрицание греет душу, окончательно убеждая, что перед ним именно его ведьма, его упрямая гарпия. Чонгуку было стыдно и страшно появляться на глазах своего чародея, но он всё равно вернулся, чтобы присматривать издалека. Хотел быть рядом, но то ли из принципа, то ли от несвойственной ему нерешительности себе этого не позволял. — Я всё ещё люблю тебя, — шепчет, отодвигая пальцем чужой объёмный капюшон, наконец видя хоть какую-то часть любимого лица, — мне не важно, что ты делал в прошлом или что намереваешься делать в будущем, просто оставайся со мной. «Не исчезай». «Не рви сердце неизвестностью и тоской, не лишай единственного по настоящему дорогого — тебя», — всё это хочется выпалить одним торопливым текстом без пробелов в речи, но слова застревают в горле, пропуская вперёд себя самую суть: — Ты моя ведьма, а я в равной степени твой чародей, — Тэхён всем своим телом чувствует, как от его слов омега мелко вздрагивает, — помнишь? В ответ тишина. Больше не отрицает. Обмяк, дышит ровнее, сопротивления не оказывает. Не осталось сил, или он просто понял, что тратит их впустую? Или же ему изначально не хотелось никуда убегать? Сглотнув вставший в горле ком, Чонгук медленно поворачивает голову. Столкновение нос к носу вынуждает дыхание замедлиться. Глаза в глаза, там мерцают идентичные друг другу голубые огоньки, всё такие же яркие, манящие, родные. Больше ничто не имеет значения, внутренние переживания и самонавязаный стыд отходят на третий план. Своим ответом он выбирает действие — целует быстро и коротко, тут же отстраняясь. Наблюдает за реакцией, словно на лице Тэхёна действительно может возникнуть недовольство. А оно, вопреки, ровное, ни единый мускул не дрогнул, взгляд пристальный, внимательный. Чародей словно пытается убедить себя в реальности происходящего. Плюнув на всё, альфа сам целует. Не страстно и мокро, как им обоим привычно, а нежно, даже осторожно. Сминает розовые губы, заново пишет в памяти их вкус, нисколько не изменившийся с последнего раза. Чонгук всё тот же, но уже немного не такой. Волосы длиннее, а редкая проседь превратилась в сплошное обесцвеченное полотно, и запах, его природный, омежий, пропал. Вопросы только копятся и копятся. На долгие нежности обоих не хватает. Это не их стиль, они не привыкли. Поцелуй углубляется, дышать становится всё тяжелее, но приятные ощущения перебивают дискомфорт. Ведьма не сопротивляется, когда спина касается травы, смотрит испытывающе на зависшего сверху мужчину. Тэхён всё так же красив. Сколько ему сейчас, тридцать четыре? Что ж, возраст ему к лицу. Взрослый, преданный, горячий в своём нетерпении. Он трогает его лицо: скулы щёки, подбородок с заметной только на ощупь щетиной, очерчивает губы по контуру, оттягивая нижнюю. Чёртово совершенство, и всё его. — Ты же вернёшь мой дневник? — шепчет горячо в самые губы, слегка задевая. Словно не услышав вопроса, Тэхён впивается в его губы очередным поцелуем, не желая расставаться с долгожданным теплом. Распахнув накидку, трогает за бедра, ведёт до талии, сжимает, но не до боли, просто пробует на ощупь, восхищаясь. Пытается убедить себя, что Чонгук перед ним настоящий, что эти горящие синим глаза и поджатые от приятных ощущений губы не плод его фантазии, не вымысел сдуревшего подсознания. Кажется, Чонгук что-то говорил? Целуя мягкую кожу на молочной шее, альфа уже не помнит. Ведьма вновь тяжело дышит, закидывая руки чародею на шею. Скучал, пусть для него самого прошло куда меньше времени, но он всё равно скучал и сейчас безмерно сожалеет, что своей пропажей оборвал и без того шаткое спокойствие своего чародея. Что он чувствовал, осознав, что его омега исчез? Что было в его мыслях, когда по обрывкам расследования он понял, куда делся Чонгук? Представлять совершенно не хочется, иногда, некоторым вещам лучше оставаться скрытыми, а ещё лучше и вовсе позабытыми. Чонгук не прослеживает, когда остаётся без брюк. Его накидка распахнута, рубашка с высоким горлом задрана до груди. Его не особо устраивает резкая откровенность в действиях мужчины, но противиться даже не думает. Он нужен Тэхёну, омега чувствует это через каждое прикосновение к своему телу. Юркий язык в череду с поцелуями бегут по рёбрам и к животу, обводят пупок и чародей теряет самообладание, когда наконец чувствует этот запах. Неужели Чонгук ранее что-то пил, чтобы подавлять его? Рыкнув из неприязни к собственным догадкам, альфа кусает ведьму за мягкий низ живота, своеобразно помечая. Омега, визгнув, пробует свести бёдра, но безуспешно, старается оттолкнуть за плечи, но лишь слабо в них упирается и сдаётся, когда горячий кончик языка приникает к головке его полувставшего члена, давя на уретру. Словно целую вечность всего этого не испытывал. Вкус, запах, звуки, всего этого ему всегда будет мало. Он шире разводит стройные бёдра, отпуская полностью затвердевший член омеги, и вновь приникает с укусами к мягкому животу. Не позволяет коже ведьмы замёрзнуть на холодном воздухе, подкидывает дров очередным несдержанным укусом до крови. Чонгук выгибается, вскрикивая и сгребая пальцами волосы альфы. В ушах звон, а от укуса по телу странным образом распространяется жгучее тепло. Тэхён слизывает кровь с солёной кожи и чувствует, как их незримая доселе связь становится ощутимой даже физически. Поднимается выше, заглядывая в полное шока лицо ведьмы. Омега, не до конца осознав случившееся, тянется к своему животу и легонько касается новой отметины на своём теле. Метка. Настоящая, полноценная метка. На животе. Ещё раз: метка, на животе. Это же грёбаный кошмар, как он объяснит родственникам, где у него метка, когда до их нюха дойдут изменения в организме ведьмы? И, с одной стороны, спасибо, что не на заднице, но с другой… — Что ты наделал? — Чонгук стонет обречённо, закрывая лицо руками. — Что я теперь буду делать с течкой на военной базе? Сам факт появления метки не особо волнует, ведь если не от Тэхёна, то от кого ещё её получать? Куда больше настораживают элементарные биологические процессы, следующие после появления метки на теле, а именно — течка. — Ты ведь понимаешь, что это навсегда? — добавляет Чонгук, ёрзая на месте от нарастающего в теле жара. Реакция на метку практически мгновенная. — Ты же больше ни с кем кроме меня быть не сможешь. — На то и был расчёт, — чародей припоминает его же фразу годичной давности, в их первый раз, и закатывает глаза, легко стягивая болтающуюся на плечах накидку. Осталась только рубашка, но её снимать Тэхён не хочет, хотя, по хорошему, стоило бы, ведь в потных вещах на улице куда легче простыть, чем без них вовсе. — Мне и не нужен кто-то другой, всегда только ты. Разве ты не чувствуешь то же самое? — ползучими движениями альфа проскальзывает от живота к ягодицам, касается невесомо, дышит в висок, зарывшись носом в светлые пряди. — Молчишь, — усмехается, сдавливая в пальцах мягкие полушария, — но я и без подтверждения всё знаю. Я чувствовал это и раньше, а сейчас и подавно. Твой огонь в восторге, ведьмочка, теперь я слышу его шипящий визг. Сопротивление бесполезно, а враньё совершенно бессмысленно, чародей видит его насквозь, и теперь, с полноценной, завершенной связью он знает о Чонгуке чуть ли не больше, чем сам Чонгук. Сжатый сфинктер с нажимом оглаживает кончик горячего пальца. Ведьма зажимает коленями талию альфы, хрипло выдыхая. Смазки с каждой минутой вырабатывается всё больше, ещё совсем немного и течка вступит в свои права. Кто целует первым уже не столь важно, оба потерялись здесь, в траве, на чёрной накидке, рядом с военным лагерем. Их ведь даже могут обнаружить дежурные, если слишком шуметь. Плывущий взгляд Чонгука и его нервные попытки ухватиться хоть за что-то не просто намекают, они кричат о не терпящем отлагательств желании. Ещё одно открытие Тэхёна — в течку гарпии нетерпеливы, и метисов это тоже более чем касается. Впервые в борьбе за доминирование ведьма выигрывает. При всей своей физической и магической развитости чародей не смог противостоять. Последнее, что он помнит перед тем, как когтистые руки легли на его грудную клетку, это мощный толчок. Всего доля секунды и уже он под омегой, спиной на холодной траве, а сверху лёгкое тело его ведьмы, решившей высвободить свою звериную форму совершенно не в том месте и не в то время. — Чонгук, я не думаю, что… — Чонгуку явно сейчас не важно, что там думает Тэхён, судя по тому, как он бесцеремонно заткнул альфу глубоким долгим поцелуем. Его бёдра настойчиво елозят по чужому стояку, и как бы Тэхён ни пытался остановить омегу, толку от этого он не возымел. У Чонгука ведь руки болят, он не может обходиться без постоянной обработки незаживающих ожогов и вечного бинтования, и это всё равно не мешает ему игнорировать бескрайне болезненные ощущения. Он сдёргивает с бёдер чародея брюки от армейской формы, нечаянно оставляя пару кровавых полос на нижней части торса. Неужели течка, вызванная меткой, способна так сильно менять омегу? Тэхён ведь заставал уже течку ведьмы, и пусть ничего между ними в тот период и не было, ни единого намёка на такое рвение он тоже не наблюдал. В тот день Чонгук был плюшевым, похожим на страдающего птенца в силу своего раннего возраста, теперь же он чёртова гарпия. Не полностью, но некоторыми деталями и рвением внутренней сущности точно. Внутренняя сущность — это полная жопа. Тэхён почти забыл, что у звероподобных существ помимо внутренней магии есть ещё отдельная, дикая личность. Прежде альфа её просто не замечал, потерявшая связь с магией и со своим человеком на целых четырнадцать лет, на второй же день после рождения, она просто не знала, как показать себя, не знала где найти выход. Зато сегодня устроила дебют. — Не здесь, ведьма, — Тэхён уводит лицо в сторону, прилагая большие усилия, чтобы сдвинуть омегу со своего паха. Тому это явно пришлось не по душе, он с рыком присасывается к горячей коже под ключицей мужчины, отрывая его руки от своих бёдер и фиксируя над головой одной своей, опасно давящей длинными коготками на кожу запястий. — Я прошу тебя ради твоей же безопасности, — напрямую просить ведьму прийти в себя нет особого смысла, всё равно под приказом инстинктов не послушает, но чародей всё ещё надеется до него достучаться пока не произошло непоправимое. — Мы в военном лагере, в котором активно готовят боевых магов к подавлению возможного нападения гарпий, как думаешь, что попытаются сделать солдаты, если обнаружат реальную гарпию верхом на их генерале? — цедит прямо в хищную ухмылку. Чонгук хрипло усмехается, мажет языком вдоль опухших от поцелуев губ чародея и смотрит до того прожигающе и уверенно, при его то состоянии. — На всей территории бодрствующих только семеро, включая нас двоих. Один ворочающийся в постели подросток и четверо альф на дежурстве, двое из которых самозабвенно надрачивают друг другу пока никто не видит, а двое других на противоположной стороне, и если вдруг по какой-то причине они двинутся в нашу сторону, поверь, я услышу их ещё до этого. Голос, низкий и вкрадчивый, не даёт усомниться ни в едином слове, от него по коже бегут мурашки и прямо сейчас, терпя игривые укусы на шее и царапины на руках, он понимает, что только сильнее влюбляется. Хотя, казалось бы, куда сильнее? Но когда плоти, воспалённой чужим сексуальным давлением, касаются уверенно, беря за основание и направляя к текущей дырочке, разум всё же ненадолго берёт своё: — Нет, стой, Чон!.. — запинается альфа, шипя, когда его член резко затягивает в мокрый жар юного тела. Вот так просто, безо всяких прилюдий и подготовки. — Мать твою, — мычит, жмурясь, и машинально выдёргивается из хватки, за что получает новые неглубокие порезы на руках и внезапное сжатие. Чонгук полностью на нём, по самое основание. Двигается на пробу назад-вперёд, хрипло дыша, явно наслаждаясь своей вседозволенностью на пару с бесподобным распирающим ощущением. Тэхён не находит в себе никаких желаний, помимо желания кончить. Если бы он действительно захотел, то смог бы вырваться, хотя не исключено, что ему пришлось бы ради этого сильно, сильно попотеть. Но, как ни странно, он не видит смысла сопротивляться. На нём верхом любимый омега, слегка одичавший и откровенно нуждающийся, и при том как никогда желанный. Ему позволено всё. Пусть чародей и не любит оказываться в слабой позиции, но если слабым делает его Чонгук, то можно и стерпеть. И даже не раз, такие «пытки» ему даже нравятся. — Не я выбрал поставить мне метку именно здесь и сейчас, — горячо шепчет Чонгук, прикусывая чужую мочку уха. — Ваша вина, генерал Ким. Генерал Ким со всем согласен, что бы ведьма ни шептала ему своим сладким голосом, он заведомо подписывается под каждым словом. Движения планомерно нарастают, Чонгук двигается всё чаще и резче, мыча в губы чародея. Тэхён горячий, вкусный, красивый и свой. Больше ничей, ему по праву принадлежит, такой сильный, целеустремлённый, надёжный. От переполнившей сознание нежности ведьма урчит утробно, вылизывая вкусную солёную кожу чужой шеи, и движется ритмично, не замечая, как ослабляет хватку на запястьях чародея. Послаблением альфа особо не пользуется, разве что вытягивает одну руку и зачёсывает назад длинные светлые волосы Чонгука, чтобы не мешали юноше помечать и без того обсыпаную метками кожу, а второй сплетает пальцы с холодными, еле гнущимися. Держит бережно, догадываясь о масштабе травмы, сокрытой за ослабшими бинтами. Омеге до этой нежности нет особого дела, он не чувствует холода или боли, весь он в горячем распирающем ощущении, окутанный дурманящим резким запахом его альфы. Он пропитывает мужчину своим запахом, пачкает его бёдра пахучей смазкой, испытывая извращённое наслаждение от грязных меток. После этого даже слепому червю будет понятно, чем и кем был занят генерал. Тэхёну кости ломает от внутреннего желания взбрыкнуться, схватить за вертлявый зад и самостоятельно толкнуться в гостеприимную узость, но нельзя. Точно не когда его давно не маленькая гарпия на инстинктах может ему что-нибудь разодрать своими убийственными коготками. Хотя нельзя сказать, что Тэхёну бы это не понравилось. Альфа на секунду замирает всем телом, чувствуя интенсивное давление на своей плоти. Чонгук сжимается на нём, дышит хрипло, уперевшись лбом в чужой, и шепчет что-то невнятное. Его волосы щекочут шею и плечи чародея, и ему даже на мгновение чудится, что от них исходит тусклое свечение. Но этого в реальности нет, виной всему банальная зачарованность. Тэхён спускает ладонь с головы омеги к спине и дальше по талии. Он пытался держать себя в узде, дать свободу воли ведьме, но уже спустя несколько минут сам стал толкаться навстречу, на что услышал лишь усилившееся урчание. Ведьме нравится, ведьма позволяет эту маленькую вольность. Движется быстрее, жмётся теснее, приникает для очередного поцелуя, долгого и мокрого. Сущность сильнее рокочет, но просит быстрее, больше. Потребность в Тэхёне не утихает и, того хуже, даже не слабеет. Увеличивается вместе с растущим желанием избавиться от сковавшего напряжения, сконцентрированного между напряженных покрасневших от трения бёдер. В голове заведённое «ещё, ещё, ещё!..», в теле болезненное желание кончить. Он терзает губы мужчины, движется в предельном темпе и сжимается на твёрдой плоти, всеми силами желая продлить чувство горячей наполненности, но тем самым только быстрее подталкивает их обоих к точке кипения. Тэхён чувствует, как Чонгук содрогается всем телом, сильно сжимая член в практически болезненную хватку, словно всем своим нутром отказывается выпускать его на волю. Он кончает с чужим именем на устах, жмурясь до ряби перед глазами. Укол разума посещает его только когда на основании начинает стремительно набухать замкнутый в тиски узел. — Твою мать, — шипит, сжимая руку на талии совершенно разомлевшей ведьмы. — Мне нужно выйти, — в ответ нарастающий рык. — Чонгук, — предупреждающим тоном, но омега совершенно не сдвигается, — сцепка сейчас не лучша-агх, да чтоб тебя! — срывается на стон, когда ведьма немерено сжимается, провоцируя узел. Чонгук вжимается в бёдра мужчины, препятствуя возможности прервать сцепку, и прячется обиженно от альфы на изгибе его же шеи. Расслабляется он, ослабляя хватку на плечах чародея, только когда убеждается, что узел надёжно запирает растянувшийся проход. Присмирев, ведьма блаженно выдыхает, окончательно обмякая в чужих руках и расслабляя мышцы ануса. На некоторое время течка уступила место разуму, но надолго ли? Обняв удобнее бездвижного омегу, Тэхён словно в трансе играет с кончиками чужих длинных волос, раздумывая, как поступить. Позволить своей течной ведьме, не способной в этот период контролировать скрытие некоторых своих особенностей, оставаться в лагере он не может, но и отлучаться тоже опасно. Тут, конечно, даже думать нечего, между Чонгуком и чем-либо другим, что бы это ни было, он всегда будет выбирать Чонгука. Но вот вопрос, кого поставить на замену в своё отсутствие, всё ещё стоит.

~•°💀°•~

Холодный влажный воздух отзывается в душе чем-то неприятным при каждом новом вдохе. Уже десять утра, а солнца не видать. Но даже если ему вдруг и захочется выглянуть, чтобы порадовать растительность питательными элементами, Юнги это не обрадует. Для него, травника, прелести природы больше не приносят радости. Весь этот день с самого начала обрушился на голову ведьмы сплошными неприятными сюрпризами. Генерал рано утром уехал с их новым чудаковатым лекарем в город, теперь вся забота о солдатах вновь легла на его хрупкие плечи. Зря он так расслабился за эти четыре дня. К хорошему быстро привыкаешь, а теперь, ещё и с самого утра, все только и говорят, что генерал уехал со вторым лекарем как раз потому, что нашёл, за что снять его с должности, и если это окажется правдой, Юнги на стену полезет от тоски. Этот странный человек снимал с него часть обязанностей, а за его шалостями было крайне интересно наблюдать. Пока второй лекарь был здесь, омега сумел ненадолго забыться, но теперь он вновь в унынии. Состояние, в которое он впервые впал с пропажей лучшего друга, постепенно затягивает его повторно. В тот момент с ним были Хвасок, Сокджин и Намджун, теперь же… Хвасок с подачи высокопоставленного отца досрочно выпустился и теперь активно развивается в своей должности в бюро Тэхёна, даже умудрился попасть под кураторство Ёнхи. Сокджин первое время тоже был рядом, но факт того, что Чонгук в их компании действительно был как клей, оказался чересчур правдивым, со временем Мин и сам не заметил, как стал отдаляться от некроманта, а когда понял, было уже поздно. Что же до Намджуна? Юнги устало вздыхает, разминает плечи и шипит от неприятной боли в пояснице. Засиделся, видимо, надо, что ли, чаще выходить из своей комнаты-лазарета. Вновь глядит в окно, видит вдалеке искры, понимая, что где-то там очередная тренировка, с которой через часик другой к нему прибежит с десяток магов. Но только не Намджун. Его чародей, его любимый альфа, его отражение души и смысл жизни с поступления на службу находит миллионы поводов, чтобы быть где угодно, но только не рядом с Юнги. Про свои раны замалчивает, а пока второй лекарь был здесь, лечился именно у него. И со своей ведьмой в последний раз проводил время лишь в течку, но даже тогда нашёл возможность пробыть с ним вместо первых, самых сложных, трёх дней, всего один. С тех пор прошёл целый месяц. Если альфа встречает Юнги где-то на глазах у других людей, то вполне может себе позволить подойти к омеге, обнять и поздороваться, но без поцелуев, без былой искренности. Намджун всё ещё его милый чародей, но уже чужой. От этого втройне тоскливее. Ни друзей, ни любимого у него больше нет. Даже в военный лагерь он увязался за альфой только чтобы рядом быть, чтобы не потерять и его, но тот совершенно не оценил, и только благодаря генералу Киму, не перестававшему интересоваться его делами, лекарь не впал в бесконечную тоску, иллюзорная мысль, что хоть кто-то о нём не забывает, единственное, что помогает не сойти с ума от одиночества. Но если совсем уж на чистоту, Тэхёну пришлось гораздо хуже. Юнги не смеет сравнивать свою тоску с чужим горем, пусть и сам хлебнул с лихвой. Он не в праве сравнивать своё гнетущее одиночество с чужим чувством потери. Профессор Ким, ныне генерал, достоин уважения как минимум за свою упрямую целеустремлённость. Он поставил цель и упрямо шёл, при том не будучи уверенным в шансе на получение желаемого результата. Что он чувствовал, когда его ведьма, его самая дорогая сердцу язва, не достававший его душе яркий синий огонёк, просто взял и исчез? Он задавался этим вопросом всякий раз, как ему удавалось пересечься с чародеем, но ответа себе до сих пор не дал. Он остался всё тем же суровым саркастичным профессором, коим Юнги запомнил его с академии, но теперь куда более погруженным в себя, более отстранённым и строгим. Мужчина редко позволял себе смягчиться, откровенно уставшим и нелюдимым Мин заставал его всего раз, и даже тогда он грубо рявкнул, что ведьме показалось и пусть лучше думает о своих проблемах вместо того, чтобы справляться о его самочувствии. Было грубовато, но Юнги не может на него обижаться, ему в принципе не свойственны обиды, только сочувствие. И сегодня Тэхён уехал, предположительно, на неделю, как передал Маршал. Решив, что вечно просиживать свой костлявый зад в лазарете не получится, Юнги выдвинулся на поиски еды. В последний раз, когда Ёнха приезжала передать генералу документы из бюро, заклинательница, к огромному удивлению ведьмы, оставила маленький съедобный подарок — коробочку шоколадных конфет. Омеге невдомёк, откуда женщине известно о его пристрастии к молочному шоколаду, хотя, какая разница? Возможно, госпожа Ким устала видеть его безжизненную бледную физиономию и захотела таким образом поднять настроение, а он тут скрытые смыслы ищет. До этого дня Юнги эти конфеты не ел, просто хранил. Ёнха с шоколадом появилась ровно в то время, когда желание вздёрнуться у ведьмы было практически на максимуме. Казалось бы, мелочь, короткий жест внимания, совершенно ни к чему не обязывающий, но до чего же было приятно! И прямо сейчас, стоя перед открытой дверцей узкого шкафа с травами, он задумчиво смотрит на шоколад, томящийся в деревянной коробочке за мешками базилика уже больше полугода. Когда-нибудь у него истечёт срок, а Юнги его так и не попробует из-за своей излишней бережливости. Намджуну раньше нравилась эта черта в ведьме, но со временем чужие привычки стали его раздражать. Когда всё началось? Что ведьма упустила из виду? Неужели он… стал противен своему альфе? Он ведь мог сказать об этом напрямую, Юнги бы постарался пойти их отношениям навстречу, но чародей решил замалчивать и избегать. Почему нельзя сказать всё прямо, решить на месте? Юнги всегда уважал одну черту в Чонгуке и Тэхёне — их прямолинейность. И даже если им придётся где-то смолчать, скрыть недовольство, то скроют они его с таким кислым выражением лица, от вида которого собеседнику больше не захочется ничего говорить. Но Намджуну нравится играть на публику, избегая ответственности за кулисами. От этого омеге дерьмово на душе. Закинув коробочку с конфетами в глубокий карман своего шерстяного кардигана, Юнги выходит из лазарета, не запирая на случай если кому-то понадобится срочная помощь. Всё равно беспокоиться, что что-то своруют, смысла нет. Коридоры пусты, все на тренировках, а люди, имеющие иные обязанности в лагере, тоже заняты своими должностными обязанностями, один он шатается без дела. Ну и пусть! Всё равно он здесь один из тех, кто всегда работает безвылазно, один разок можно и болт попинать. Омега выходит на крыльцо, вдыхая воздух полной грудью, и присаживается на скрипнувшую лестницу. Вскрывает коробочку, подцепляет пальцами одну округлую конфету и, помедлив секунду, всё же закидывает в рот. Приятная сладость растекается по языку, Юнги жмурится, роняя голову виском на перила. Впервые ему так спокойно на душе. Оказывается, есть некая прелесть в одиночестве. Безусловно, оно бывает разрушительным в случаях, когда человек вгоняется в него не по своему желанию, и до этого дня так оно и было, однако же… ведьма устала тосковать, переживать и огорчаться. Прямо сейчас у него есть свежий воздух, а во рту вкусный шоколад, и пусть империя на грани войны, пусть торчит он в военном лагере на границе с бездной и на плечах у него серьёзная должность, в эту самую минуту ему спокойно. Съев всего пару конфет, Юнги прикрывает глаза. Всего на секунду позволяет себе полностью расслабиться и не замечает, как проваливается в сон. Дышит тихо и медленно, не чувствуя, как с колен соскальзывает деревянная коробочка с конфетами, и не слышит, чтобы та столкнулась с землёй или лестницей. Тихая усмешка слетает с уст девушки, едва успевшей подхватить свой же давний подарок. Только приехала, а тут с порога такая занятная встреча. В последний раз Ёнха видела Юнги чуть меньше полугода назад, почти такого же уставшего и бледного. Сегодня он кажется ещё более красивым, чем в последнюю их встречу, и замечать такие мысли за собой заклинательнице, мягко говоря, непривычно. Ёнха ставит коробочку с конфетами рядом, на лестницу, и оглядывает спящего лекаря. Хорошее, конечно, выбрал он место, самое то, чтобы простудиться. И, при том, сопит ещё с таким умиротворённым выражением лица. Сглотнув вставшую в горле слюну, альфа протягивает к бледному личику руку, чтобы заправить отросшие черные пряди ведьме за ухо. Волосы у Юнги очень мягкие, весь он, не взирая на свою природную худобу, выглядит мягким, даже его нежный характер можно описать этим же словом. Проще говоря, совершенно не типаж Ёнхи. И всё равно почему-то нравится. — Эй, а Санхи ты не встреча-аа, боже, нуна, — от голоса выросшего как из-под земли Сокджина у заклинательницы дёргается глаз. Она уже заведомо знает, что сейчас начнёт лить ей в уши младший брат, — пялиться на спящих занятых омег неприлично. — Рот свой завали, — шипит женщина, даже не оборачиваясь на брата. Джину это не особо нравится, видел он уже нечто подобное, да и Ёнха тоже наверняка помнит, как долго и безуспешно за своё невозможное счастье боролась одна лисица, по итогу оставшись у разбитого корыта. — Он ведьма, — напоминает и без того очевидное, но не пытается в чём-то убедить. Жизнь прекрасно показала, что чужие отношения и чувства на то и чужие, влезть в них, даже с благими намерениями, почти всегда означает поднасрать самому себе. — Ты знаешь, что это плохо кончится. Ёнха проводит задумчивым взглядом по бесподобному лицу ведьмы, закусив губу, затем смотрит на знакомую коробочку с конфетами и уже всерьёз задумывается. — Иди и ищи Санхи, — заключает альфа, стягивая с плеч свой пиджак. В одном кардигане холодно небось, именно с этой мыслью она накидывает вещицу омеге на плечи, — дай помечтать. Сокджин уходит без лишних слов, мысленно себе в который раз повторяя, что чужие чувства не его дело. Сейчас ему нужна лисица и ключ от кабинета генерала, оставленный ей Кимом перед отъездом. Если честно, не хочет он встречаться с лисицей, он напросился в лагерь с сестрой только для того, чтобы незаметно для самого Юнги его проведать, ну и от Хвасока сбежать. С последним они никогда не были особо близки, а теперь его стало слишком много: в бюро, академии, общежитии. Без Чонгука Хвасок невыносим. Лисицу он не находит ни в столовой, ни на кухне, ни даже на поляне, где тренируются маги. Потратил время впустую, если говорить по существу. И раз уж Санхи он не нашёл, самое время вернуться к… Толком не дойдя до основного здания, Сокджин еле удерживается на ногах от нехилого толчка в спину от мимо проскочившей девушки. В ней он узнаёт искомую персону, но не успевает толком окликнуть, когда вслед за ней из дверей выбегает Намджун с недовольным: «Нам следует поговорить!». Они скрываются слишком быстро, чтобы Джин мог хоть что-то осмыслить. По идее, ему просто необходимо как можно скорее привести лисицу к сестре, ибо без ключей от кабинета сильно замедлится работа лагеря, но с другой стороны, разумно ли будет пойти за ними и, по возможности, прервать чужой жаркий спор? Ох, пожалеет ведь!