Свет маяка

Сердце едва не остановилось. В груди укололо — больно, и с каждой секундой всё больнее. Свет померк? В глазах потемнело, руки не слушались, и пальцем не пошевелить — Леоне чувствовал, что падает, тонет, проваливается во мрак. Он действительно падал? Сознание ускользало. Буччеллати… кричал? Что произо…

***

…шло? Когда Аббаккио очнулся, его накрыло отвратительное чувство — конечно, не настолько отвратительное, как когда он едва не замёрз и не задохнулся в разбитом истребителе — но лишь немного менее паршивое. — ВЫ ОБА — ИДИОТЫ! Вопли Фуго (Фуго?) звучали как сквозь транспаристаль… но с каждой секундой всё отчётливей, к сожалению. Леоне медленно приходил в сознание, и первое, что он понял — что упал, должно быть, на пол, и поднять его пока не успели. Кто-то возле него стоял на коленях… и сосредоточенно держал за руку, будто нащупывая и в любой момент боясь потерять пульс. «Кто-то» был — Буччеллати. Фуго тоже ошивался поблизости — рылся в ярко-жёлтом ящике, который совершенно точно являлся их бортовой аптечкой. Ещё раз: что произошло? — Мы оба — идиоты, — торжественно, словно какую-то клятву, повторил Бруно. Аббаккио уже достаточно пришёл в себя, чтобы увидеть — у него все губы искусаны до (синей, пахнущей ацетоном) крови. И этих ранок совершенно точно не было на его губах секунду назад, когда… в общем, до всего этого. До того, как Бруно оттолкнул и разбил ему сердце… Подождите, искусанные губы? Буччеллати… переживал за него? Так, и что в конце концов произошло? — Вы оба идиоты, но Аббаккио — самый тупой идиот, — резюмировал Фуго. — Это ж надо — забыть, что стиклики ядовитые! Эй, ты меня слышишь, Аббаккио? Ты хоть понимаешь, что только что чуть не сдох? Мы твоё тупое сердце только с третьего раза запустили! Ах, вот оно что. Когда яд попадает внутрь, наступает мгновенный паралич сердечной мышцы… да, вообще-то Бруно про это говорил, и даже не один раз. Как-то из головы вылетело… Леоне окончательно пришёл в себя. Сердце всё ещё билось как-то тревожно, в груди щемило, а всё, о чём он мог думать, держа своего возлюбленного за руку: А как тогда целоваться?

***

/примерно 12 стандартных часов спустя/ — Я только одного понять не могу. Вот с этой интригующей фразы Фуго началось следующее «утро» Аббаккио. В «Убежище» даже нормальная каюта была предусмотрена всего одна, так что ни о каком медотсеке не шло и речи, поэтому Аббаккио проснулся у себя — в закутке ангара, рядом с отремонтированной «Эфирной феей», на самой обычной раскладной койке, примечательной лишь тем, что три из шести её ножек иногда размагничивались и отваливались. — Где Бруно? — игнорируя закидоны подростка, прямо спросил Аббаккио. Он сонно протёр глаза. Фуго выстроил на ближайшем ящике целый ряд из лекарств, которые, видимо, Леоне предстояло принять. — А вот мозгами шевелить надо было, прежде чем… всё, даже думать об этом не хочу. — И не думай, не дорос ещё. — Завались, инвалида кусок, — фыркнул гадёныш, картинно хватаясь за сердце. Леоне, к тому моменту успевший с трудом подняться и сесть на койке, к сожалению, мог лишь закатывать глаза на его кривляния. И попытаться перевести тему: — Так, и где Бруно? — он снова спросил. На что Фуго вновь не ответил. — С каких пор ты стал альтруистом? — Кем? — Серьёзно?! Это даже пятилетка знает! — Перестань нудить и просто объясни, ради хаттовой матери. Я ещё не достаточно оклемался, чтобы твоё душнильство выслушивать, мелочь. Тви’лек оскалился, сверкая острыми клыками. Ну самый настоящий дикий зверёныш. — Альтруизм, — он прошипел, — это принцип поведения, основанный на бескорыстной помощи другим разумным. И, прежде чем ты спросишь, когда такое было: на аграрной планете ты помог незнакомой девчонке, а потом в баре на «Колесе» помог мне. Помощь Буччеллати я не буду считать за бескорыстную, но ты дотащил его до «Убежища»… Ох. Леоне вздохнул — честно говоря, он надеялся, что не придётся эти вещи обсуждать с Фуго. С другой стороны, поговорить о чём-то подобном с Буччеллати он тоже не мог, а рассказать кому-нибудь хотелось, так что… Как бы объяснить? Начать издалека — про белый цвет, цвет власти, про религию и традиции родины Аббаккио, планеты во Внутреннем Кольце, с историей, уходящей корнями в дореспубликанскую эпоху?.. Или попробовать покороче? — Всё потому что Буччеллати, — Леоне вздохнул, — это грёбанный маяк. Фуго (что не удивительно) бросил на него непонимающий взгляд. — Поясни? — «Маяк не выбирает, кому светить, он просто рушит тьму», — он цитировал по памяти, — «И надобно брать пример с маяка, и быть светом». Или как-то так. — Только не говори. Что. Ты бросил пить и ударился в религию? — Просто народная мудрость, — Аббаккио скрестил руки на груди. Он терпеть не мог оправдываться… и да, к чёрту спасение жизни. Он до сих пор терпеть не мог этого мелкого тви‘лека. — Так в моём родном мире принято. Когда встречаешь человека, вроде Буччеллати, который просто так, с нихуя, тебе помогает… вроде как, нужно отплатить окружающим той же монетой. Повстречав маяк, передай свет дальше… По наглой роже Фуго было видно, что он совсем не впечатлён. — А я думал, ты неизлечимое заболевание у себя обнаружил, и теперь грехи пытаешься искупить… — Иди-ка к хатту, бестолочь, — фыркнул Леоне, действительно жалея, что под рукой нет ничего, чем можно было бы кинуть в ребёнка. Подушку жалко, а до банок с лекарствами он отсюда не дотянется. — Щас же. Но Фуго действительно развернулся на пятках и, тряхнув белёсыми лекками, попытался с гордостью свалить от Аббаккио. — Стоять, мелочь! Ты мне так и не сказал: что с Бруно? Парень снова развернулся, так что Леоне смог без проблем лицезреть его кислую мину: — Буччеллати заперся у себя. Не спрашивай, я без понятия, что он делает. Страдает от похмелья, наверное. И думает, как решить эту вашу… «проблему поцелуя», я полагаю.