Свет маяка

Буччеллати наверняка было бы стыдно, если бы не было так хорошо. Да, их выгнали из бара, но перед этим он успел перебрать коррелианского сухого, о чём (пока ещё) не сожалел. Конечно, стиклика несколько мучила совесть, из-за того, что он вовремя не среагировал на тот инцидент в баре, но ведь всё в итоге кончилось хорошо, верно? Подумаешь, выгнали. Как хорошо, что Леоне был рядом. Как хорошо, что Леоне сейчас рядом. И что Бруно может безнаказанно, под предлогом опьянения, виснуть на нём и прижиматься щекой к тёплому, ужасно тёплому плечу… — Буччеллати… прости, но ты можешь так не делать? Щекотно, — тихо попросил Леоне, и Бруно не сразу понял, о чём он вообще… — А. Усики. Усики-хуюсики. Он хихикнул. Ну почему, почему Леоне просит их убрать? Подумаешь, щекотно. Но ведь Бруно так нравится этот запах на вкус — его запах, сделавшийся родным и близким, его запах, с примесью пота, воска (от человеческой косметики, которую использовал Леоне), пыли и немного — крови, из-за поцарапанной костяшки… — ЭЙ! Я вообще-то всё ещё здесь! Ах да. Фуго всё ещё здесь. Потому что они, все трое, всё ещё не на «Убежище», а как раз бредут к нему по извилистым коридорам станции «Колесо». И прямо сейчас слева — джунгли, залитые искусственным фиолетовым светом, а справа — за двумя слоями прочного стального стекла раскинулась туманность Гордианского предела, красивая, пронзительно-яркая, синяя, сверкающая своими новорождёнными звёздами. Даже надравшись в хлам, Бруно легко узнавал её, потому что отсюда туманность выглядела почти такой же, как в небе над его родной планетой. Эти юные созвездия, эти облака газа и астероидной пыли… почему такая ерунда заставляет его чувствовать себя счастливым? И в безопасности. И таким тёплым, будто не только алкоголь наконец согревает его синюю ядовитую кровь. И ещё — таким свободным, каким он не чувствовал себя с двенадцати лет. Так хорошо, что можно просто прикрыть глаза и споткнуться, и не упасть, потому что… Может быть, дело было вовсе не в созвездиях.

***

Пока эта парочка идиотов тащилась по коридору со скоростью одноногого бларрга, Фуго успел подумать и полностью осознать произошедшее. В общем, он решил, что Аббаккио не так уж плох. Может, всё ещё отвратителен, как человеческое существо, но как личность он не настолько плох, как мог бы быть, и если у Буччеллати с Аббаккио действительно… что-то происходит, то Фуго решил не мешать. Как бы сильно он ни беспокоился за своего капитана… или, скорее… своего друга, если можно так сказать о Бруно? Будем честны, их отношения куда больше походили на детско-родительские. Так или иначе. Когда все трое наконец добрались до «Убежища», Аббаккио, конечно, отправился «провожать» Буччеллати в его каюту, как настоящий джентльмен, прямо до постели. Или до дивана, не важно. Между тем Фуго задержался в коридоре, а как только створки двери с тихим шипением закрылись, он поспешил подключиться к терминалу. Механический щуп из его наполовину компьютерного мозга легко встроился в знакомую систему, и Фуго (буквально) одним движением мысли намертво заблокировал дверь в отсек. Так-то! — Не благодарите, — хмыкнул юный тви’лек, отключаясь. Он знал, что Буччеллати, по идее (на трезвую голову) всё равно сможет её открыть. Но в ближайшие пару часов не станет даже пытаться, если он не полный идиот. Пока шёл до своей каюты, в коридоре Фуго наткнулся на их дурацкого лилового астромеха, R-4. Дроид осуждающе проводил его «взглядом» глазка камеры, а подросток в ответ скривился: — Даже не смей их открывать! Хочешь, чтобы наши придурки ещё четыре месяца ходили и молча глазки друг другу строили? Я ж задолбаюсь! И ты задолбаешься! Дроид задумчиво повертелся на месте, а затем укатился в кабину. А Фуго ушёл к себе, с твёрдым намерением нацепить наушники и уткнуться в датапад — пока есть стабильная связь, можно успеть закачать и посмотреть кучу всего интересного…

***

— Да твою ж… — прошипел Леоне. Он бессильно опустил руки: в самом деле, не выламывать же дверь (самому потом чинить придётся), — заклинило её, что ли? Хаттова задница, вот мы с тобой влипли, капитан… Бруно, которого Аббаккио перед этим заботливо довёл до дивана и усадил, что-то хмыкнул себе под нос. Он и в обычное время, честно говоря, отличался крайней сдержанностью, но сейчас не то что не волновался — вовсе, кажется, веселился. Или он правда слишком много выпил, или… — Это дело рук мелкого паршивца, да? — Оставь в покое Панни. Иди сюда. Ох. На самом деле Леоне не злился на Фуго ни секунды. Как вообще можно злиться, когда рядом Буччеллати, и он своим тихим властным тоном говорит — «Иди сюда, Леоне».

***

Впрочем, они не занимались тем, о чём можно было подумать. В следующие полчаса Леоне наблюдал, как его ненаглядный милый капитан засыпает на середине фразы, при этом продолжая утверждать, что не спит, и спать совсем не хочет. Господи, какой он искренний, когда пьяный. — …я так хотел тебя спасти, — тихо, и непонятно к чему, продолжал рассказывать Бруно, — когда я увидел тебя, я подумал: если я не смогу спасти этого единственного человека, то зачем вообще нужна такая жизнь? — Ты слишком пьян, — он запнулся, — я… ты меня действительно спас, Буччеллати. — Я тебя чуть не убил! Не называй меня так, называй — Бруно. — Как скажешь. Ты меня похитил. Вот теперь он вдруг улыбнулся. Бруно почти никогда не был искренен, почти никогда не смеялся, почти никогда не позволял себе улыбаться — Леоне привык, и уже научился улавливать его настроение по намёкам, интонациям и полуулыбкам. А сейчас улыбался — будто Аббаккио пошутил лучшую шутку в своей грёбанной жизни! Бруно прикрыл глаза и прислонился любом к его плечу, глубоко вдыхая. Правда, что ли, запах чувствовал? Леоне несколько смутился, но не попытался отстранится, даже когда жесткие золотистые антенны щекотно коснулись открытой кожи на шее. Почему-то Бруно это нравилось, и кто он такой, чтобы… — Я тебя похитил, — зачем-то повторил Буччеллати. Леоне это нравилось. Как может кто-то нравиться так сильно? Вплоть до дурацких привычек, вроде поедания рыбных сублиматов со сладкими эклерами, или абсурдных шуток, или боязни холода, или постоянного сравнивания всего и вся с морем и рыбами… Вплоть до изменчивой кожи, под которой синими прожилками просвечивала кровь, и до глаз с тройными зрачками, которые, кажется, всегда смотрят в самую душу. Вплоть до… — Буч… — Леоне вдруг набрался смелости, начал, и тут же замолчал. — Бруно. Прости. Я… У Леоне такое чувство, что он разучился говорить. — Ты… Бруно поднял на него взгляд. — Мне… — продолжил Аббаккио совершенно беспомощно. — Ты мне… нравишься… в таком плане… ну, в этом плане... и я… думаю, я… я давно не… я даже не думал, я не мог… я думаю, если бы я смог кого-то полюбить... я бы тебя... Он сказал это? Стоп, что он сказал? Бруно смотрел на него, и даже не пытался отпрянуть. Бруно смотрел на него как-то по-особенному, Бруно улыбался для него, и Леоне почувствовал, как страх отступает. — Ты мне тоже небезразличен. Это идеальный момент, верно? Идеальнее момента просто не может быть! Леоне не подумал даже, что Бруно пьян и, возможно, не понимает, что говорит — его слишком переполняли эмоции, чтобы просто сидеть и ждать. А может, Аббаккио боялся, что больше шанса никогда не представится. — Бруно, можно я… — Что? Леоне, не дожидаясь ответа, быстро наклонил голову, и как можно нежнее его поцеловал, желая передать без слов все свои чувства. Но разве можно одним лишь касанием, пускай и губ, показать всю преданность и любовь?.. В то время как Леоне зажмурился, Бруно наоборот широко распахнул глаза. И отшатнулся. И затем вдруг ударил. Просто пощёчина — но у Леоне сердце едва не остановилось.