Белее тысячи солнц

      Сатору не сразу понимает, что бурые потёки на рубашке Сугуру — кровь. Не плывущие сквозь аквариумные окна такси тени нью-йоркских фонарей, а кровь. Дюйм за дюймом, она медленно захватывает ткань, наползает на безжизненно-белое полотно перекрёстных хлопковых нитей, поглощает свет, как ночь поглощает день, — чёрной тяжелой массой — и затекает Сатору в голову, вытесняя все прочие мысли.       На груди Сугуру — кровь, на пальцах — кровь, этой же кровью пропитываются его брюки: Сатору понимает это по густому лаковому блеску на швах и сглатывает ледяной ком. Сугуру прижимает к груди руку, обёрнутую кухонным махровым полотенцем, и оно тоже в крови. Лицо напротив, красивое и неестественно усталое лицо, теряет краски: по бледно-серой, как линованные офисные блокноты, коже попеременно скользят ржаво-жёлтые отсверки ночной Лафайет-стрит, пока таксист выжимает из педали газа все дизельные соки.       В горле резко становится сухо, словно в него насыпали песка, и раньше, чем Сатору успевает вытолкнуть из себя хоть слово, плотно сомкнутые губы Сугуру разрывает черная полоска рта, и он отвечает на незаданный вопрос:       — Порезался.       — Как, мать твою… — Сатору едва узнает свой голос — он глухой и низкий, точно доносится сквозь толщу воды.       Сугуру медленно качает головой — его губы приобретают нежно-сливовый оттенок, нижняя судорожно подрагивает, и Сатору прикусывает язык.       Полчаса назад, когда Сугуру разбудил его среди ночи после многочасового рабочего дня, проведённого в офисе окружного прокурора, и попросил отвезти в больницу к Сёко, Сатору, как в тумане, кивнул, натянул на себя спортивный костюм для утренних пробежек и, не задумываясь, чем вызвана просьба, выскользнул вслед за Сугуру в ночь.       Аллея Малберри-стрит вела их к подземке; Сатору брёл, расслабленно переставляя ноги, в ушах эхом звучал звучал густой обволакивающий голос Сугуру, который он, ещё не выпутавшийся из объятий дрёмы, спутал с шумом ночного Нью-Йорка:       — Сатору, — тёплые волны шёпота доносились как со дна глубокого озера, вырывая из полусна. — Сатору.       Несколько секунд прошло, пока Сатору не сообразил: зебра под подошвами убегает по ступенькам метро, а голос, плещущийся в его в голове, реален, и обернулся.       — Сатору. — Сугуру, покачиваясь, точно кто-то наваливался на него всем весом, застыл позади, странно перекошенный, с рукой, прижатой к груди: полумрак квартиры не дал разглядеть его, а сейчас, выхваченная светом окон, фар и фонарей аллея выставила его полностью, погнутым, как выпирающее ребро на теле ночного города. — Давай поймаем такси.       — Оке-ей, — протянул Сатору и выставил руку.       Канареечно-жёлтый зоб поглотил их молниеносно, а затем повёз по адресу, который назвал Сугуру, — неожиданного надтреснутым безжизненным голосом. Тогда-то Сатору проснулся окончательно и наконец увидел: жадная липкая тьма, сгустившаяся по углам, как полчище пиявок присосалось к телу Сугуру, как жирное лоснящееся полчище, с влажным чмокающим звуком пило из него кровь.       — Чем ты, мать твою, так порезался? — В груди Сатору проворачивается тошнотное месиво, когда он видит: Сугуру придавливает к стеклу дурнота, его лоб покрывается бисером испарины.       — Извини, — отзывается Сугуру, непривычно ласково, так, что Сатору сердце сминается в бумажный комок. — Извини меня.       Сатору прошибает ледяной пот: голос Сугуру, его интонации, кровь, повсюду кровь, много, по-настоящему много крови, его собственное отражение в зеркале заднего вида, как ртуть в лунном свете — всё это вгоняет его в пучину бесконтрольного страха, с которым он до этого дня не сталкивался. Он не мог ответить себе, что он делает в два часа ночи в такси вместо постели, почему его лучший друг прижимает к руке окровавленное полотенце, почему в его похожие друг на друга, как башни-близнецы, будни, вклинивается это событие, и понимает, случилось что-то ужасное, что-то по-настоящему ужасное, то, чему в его голове ещё нет названия.       Язык примерзает к нёбу: Сатору боится спросить, сам ли он порезал себя или это случайность, и набирает Сёко сообщение.       Вывеска её клиники маячит впереди проблеском надежды, и когда они выбираются из такси и вплывают внутрь, как две бледные обескровленные тени, Сёко встречает их на пороге, сосредоточенная и по-деловому собранная.       — Что стряслось? — спрашивает она, а потом опускает взгляд на руку Сугуру: — О, чёрт… В мой кабинет, быстро.       — Извини меня, Сатору, — зачем-то повторяет Сугуру, когда Сёко вталкивает его ослепительно белую смотровую и разматывает полотенце. — Изв…       — За что ты извиняешься? — нервно вырывается из Сатору перед тем, как захлопывается дверь, и перед тем, как он успевает заметить: руку Сугуру пересекает чёрное жерло с хлещущим оттуда жирным потоком крови — он ползёт куда-то вниз, словно пытается вырваться из тела.       Сатору падает и врастает в кресло на бесконечно долгие сорок минут. Мысли продолжают метаться в голове, бесконтрольные, неоформленные ни во что определённое, напоминающие пробку в час-пик на Таймс-сквер, гудят, перекрикивая друг друга, и сгребаются в бестолковую кучу, что ни приблизить к глазам и ни рассмотреть. За год, как друг переехал к нему (снимать квартиру в Сохо вдвоём не так накладно, говорил Сугуру, какая разница, нам ведь не привыкать, как-то же жили в колледже), он ничего подобного не вытворял. Может, случайность, думал Сатору, но что-то не давало этой мысли прижиться в его разуме, что-то мешало, тонкое, как лезвие ножа, вонзившееся в творожную мякоть чизкейка…       Что, если его друг, его лучший друг…       Нет, этого не может быть, просто не может быть, господи…       Взгляд рассеянно метался по стенам, облепленным медицинскими плакатами. На что именно он не обращал внимания, чего именно он не знал о Сугуру? Что такого произошло в его жизни, из-за чего они оба сейчас здесь? Может, он мог что-то сделать (что?), исправить? Вопросы, неподъемные, неповоротливые, вгрызались в коралл мозга, сновали там, как крошечные рыбки, и терялись в бесконечном лабиринте…       — Можешь забирать его домой. — Голос Сёко — натянутый, как канат между небоскрёбов, разрывает тишину так неожиданно, что Сатору вздрагивает. Сёко стягивает с руки перчатку — молочного цвета резина заштрихована красно-рыжими разводами — и сдвигает тонкие брови. — Что у вас произошло?       — У нас? — переспрашивает Сатору, с трудом оторвав взгляд от окровавленных перчаток. Ему кажется — за эти полчаса он постарел на много-много лет. — Что значит «у нас»?       Сёко делает неопределённый жест и, буркнув что-то неразборчивое вроде: «Сейчас приду», исчезает в соседнем коридоре. Сатору отрывает себя от кресла и, досчитав до трех, входит в смотровую.       Сугуру сидит на кушетке, уставившись на перебинтованную руку; белый свет опрокидывается сверху чашей, скрывая его лицо в тени, а вокруг него — алые разводы, точно в кабинет ворвалось окровавленное животное и вымазало алым пол, соседний стул, инструменты и одежду Сугуру. Рубашка, в прошлом белая, кажется изъеденной ржавчиной и запёкшейся, и Сатору, в нерешительности замерший в дверном проёме, опомнившись, закрывает дверь и запирает их наедине.       Господи, думает Сатору, господи. Он вытерпел бы что угодно, но смотреть на него, такого, просто нет никаких сил.       — Извини, — тихо говорит Сугуру. — Сатору, извини…       — Да что, блять, происходит?! — не выдерживает Сатору — воздух звенит в тон стеклянным колбочкам с лекарствами на железных подносах, а голос полон отчаяния, такого беззащитного отчаяния, что Сатору приходится брать себя в руки и выдавливать через силу: — Я не понимаю, какого хрена ты…       — Сатору, я гей. И я тебя люблю.       Тишина обрушивается на плечи Сатору и втыкается в него горящим столпом. Его обдает жаром, потом холодом, потом снова жаром — ледяная корка трескается, вновь обрастает вокруг сердца и вновь трескается. Внутренний Таймс-сквер, который мгновения назад разрывали клаксоны, крики, шум и гудки, погружается в непроницаемое молчание, и Сатору успевает выхватить из этого гула единственную логичную мысль:       — И что ты… Ты что, вены вскрыл из-за этого?       — Что? — Сугуру так резко оборачивается, что Сатору едва не отступает на шаг. — Ты рехнулся, что ли?       — А что это было?       С лица Сугуру сползает всякое выражение.       — Ничего, — выдыхает он, — я готовил кое-что для тебя, — ровным, но безжизненным голосом отвечает, и тут же меняется в лице: — Ты что, серьёзно решил, что я решил вскрыться?       — А что я должен был думать? Ты весь в крови и молчишь!       — Ты тупица, Сатору, — говорит Сугуру, но звучит всё равно ласково, а затем стекает с кушетки и неровно покачивается — так, что едва обрётшее краски лицо вновь болезненно сереет.       — Иди сюда, — судорожно вздыхает Сатору и обхватывает Сугуру поперёк пояса.       Под ладонью, сквозь вымоченную в крови рубашку чувствуются биение чужой жизни: крепкие мышцы плеча, колея позвоночника, опадающие и вздымающиеся бока. Он помогает Сугуру преодолеть путь из кабинета в коридор и не выпускает его из рук до самого выхода.       — Что ты готовил? — интересуется он наконец, когда они выбираются на улицу.       — Признание и бутылку вина, — пасмурно отвечает Сугуру. — Оно разбилось и впоролось мне в руку, поэтому на четырнадцатое у меня для тебя только признание и кровь. Тоже, наверное, бутылка…       Сугуру смотрит куда-то в ночь, избегая прямого взгляда, а Сатору молчит, ощущая подушечками пальцев, как громыхает под кожей чужой пульс. С этим признанием лучше разобраться позже, думает он, и добавляет про себя: господи, как он мог подумать такое о Сугуру, и…       Господи, как же он, оказывается, боится его потерять.