Полчаса

Если бы Куромаку в полной мере осознавал, каким невыносимым Феликс становится, когда напьётся — в жизнь бы с ним в эти моменты не связывался. Нет, конечно, Куромаку не мог отрицать эффективность творческого подхода к людям, каким бы… чрезмерным он порой ни был, однако смотреть за тем, как твой партнёр разводит особо строптивых купцов или каких-нибудь чиновников — одно дело. Испытывать глубину всего этого на себе — совершенно другое.       В последнее время на официальных приёмах Феликс перебирал до смешного часто. Но Куромаку списывал это на то, что перед новым годом, за которым следовала пора самых убыточных для бизнеса месяцев, получалось выбить неплохие скидки на услуги и товары. Вот Феликс и трудился для своей страны как мог. Квинтэссенцией его трудов стал нынешний вечер, по итогам которого Феликс, решив все поставленные задачи, прилип к Куромаку и очень зло хмурился на бедного Франца, пытавшегося уговорить его покинуть общий замок без лишних скандалов. За этой сценой украдкой поглядывали все, кто редко видел Феликса «в деле», но другие клоны, как и местные «ничейные» слуги с охраной, даже головы не повернули. Они все по сто раз наблюдали как Феликс, и во вполне трезвом состоянии, срывался с места для того чтобы поговорить со знакомым, или свешивался всем туловищем через перила, чтобы пожать кому-то руку, как едва не лез на собрании драться, если его что-нибудь не устраивало. Словом, то, что он, напившись, вис на Куромаку — ближайшем своём союзнике (а в народе — просто друге), не представляло для них никакого интереса. Куромаку же, смотря поверх феликсовой макушки, пытался изо всех сил держать ровную осанку и не думать о том, как сильно Феликс испачкал ему кремом от канапе выглаженный пиджак.       — В…ваше Величество! Ну к чему же вы мешаете месье Куромаку? Пойдёмте, нам нужно домой, — увещевал Франц. Феликс в ответ решительно качал головой, только сильнее впиваясь в Куромаку пальцами.       — Никда без Маку не пойду! Чувствуя стремительность, с которой Феликс теряет под ногами опору, Куромаку не выдержал и схватил его за руку, закинул её к себе на плечо. Чтобы он точно не растелился по полу, ещё чего не хватало…       — Оставьте, Франц, это бесполезно. Идите греть машину. Минут через двадцать я его приведу. Феликс вскинул голову и, взглянув на Куромаку, расплылся в улыбке. В её самодовольстве значилось то ли: «Спасибо», то ли: «Люблю, когда мне потакают!» Франц же, резко поклонившись, тут же ретировался с заметным облегчением. На его лбу разве что не высветилась бегущая строка: «Слава богу! Теперь это не моя проблема!». Феликс, словно узрев её, тихонько захихикал.       — Виш как бежит? Другие помощники попривыкли уже, что я — дурак. Франц иэээх… сколько лет служит, а нет. Неа… Куромаку, сдержав вздох, аккуратно повёл Феликса к выходу. Они шли так близко, что запахи дорогого одеколона, десерта, который Феликс ел, и алкоголя неизбежно смешивались.       — Судя по всему, Франц просто единственный ответственный человек при твоём дворе. А ты его не ценишь.       — Не ценю?! — Феликс не затормозил, но закричал так громко, что рядом с ним от страха повздрагивали люди, — Как не ценю?! Я?!!! Куромаку зажмурился. Ауч. Даже в турбинных цехах, на заводах, так не зашкаливали децибелы. Феликс же, чуть приподнявшись, возмущённо и совершенно не шёпотом зашептал ему на ухо:       — Да я… ему СТОЛЬКО плачу… даже ты цифер таких не знаешь!       — Нет, ну, если «цифер», — фыркнул Куромаку, — То с нынешним курсом Фелиции, я товарищу Францу соболезную. Так, с божьей помощью, они добрались до гардероба, и там резко разобидевшегося Феликса Куромаку пришлось обувать, заворачивать в пуховик, повязывать шарфом, а потом следить, чтобы он от усиленного кручения («А вот пока не изнишься — сапоги не надену!») не свалился, и спешно одеваться самому.       Время близилось к полночи, работники замка устало дорабатывали смену, на них никто толком не обращал внимания. «Темнота… в которой нет ни моих, ни его обязанностей», — признал Куромаку, поглядывая на Феликса, — «Подходящий час сбросить маски». И пускай мысленно он приготовился к перепаду температур, на улицу Куромаку всё равно вышел щурясь. После душащего жара приёма холодный воздух заставил его на мгновение задержать дыхание. Феликс тоже замешкался. Сойдя с лестницы до половины, он уставился в сыпящее снегом небо и вздохнул.       — Краси-и-и-и-иво. Вот бы и на Новый год его. Феликс смотрел на снег. Куромаку смотрел на Феликса. И хмурился из-за того, что пуховик у него не по погоде тонкий. Что шарф снова оголил ему всю шею. И что никаких перчаток ни в карманах, ни на руках у него не было и в помине.       — Пойдём, Феликс. Холодно, замёрзнешь. Феликс кивнул и протянул ему руку, и Куромаку, взявшись за неё, повёл его прочь. Длинные тени тащились за ними, отбрасываемые отсветами фонарей. Ели аллеи плотной грядой смыкались по бокам. Кружились медленно снежинки, и только и слышалось, как скрипел под ботинками свежий снег. Периодически Феликс, что-то едва слышно бормотавший себе под нос (кажется, он вёл какой-то «диалог» с Куромаку), то заваливался на Куромаку, то в обратную сторону, и угол его наклона приходилось корректировать. Куромаку, от невозможности подумать о чём-то более продуктивном, задался вопросом: а как, если бы выпил он, а не Феликс, Феликс бы вёл себя с ним? Суетился бы? Шутил? Может быть, взвалил на плечо и так и донёс бы до машины? Всё же его физподготовка была лучше, как ни- Вдруг Феликс резко замолк и дёрнул на себя Куромаку. Да так, что они оба бестолково столкнулись и замерли. Куромаку почувствовал, с какой тяжестью Феликс сзади навалился ему плечо, и теперь, из-за того, что они стояли близко, чётко услышал:       — Я раньше… не думал над этим, но Куро, мы же с тобой никогда… Голос Феликса сорвался, и вдруг он появился сбоку, в поле зрения Куромаку. Сделал пару шагов, будто собираясь что-то ещё сказать, но, в итоге, досадой взмахнул рукой и упал на ближайшую лавочку. Лицо у него исказилось гримасой какой-то глубинной, почти философской досады. Куромаку застыл в недоумении. Феликсу что-то наговорили на приёме? Кто-то повёл себя жестоко? Обидел? Что, в конце концов, «никогда»? Никогда они не выберутся из этого мира? Никогда не преодолеют проблемы в Фелиции? Или… в состоянии Феликса опять виноват он?..       Переборов стеснение и неумелость, Куромаку сел с ним рядом и обнял. Слишком сильно схватив за плечи, почти втиснув в себя. Грубо, но как умел. Сперва он решил отмести самую неприятную причину.       — Феликс, ты расстроен из-за меня? То, что Феликс замычал ему в плечо, нельзя было трактовать ни как уверенное «да», ни как уверенное «нет». Приходилось только прижимать его к себе сильнее и пытаться на ходу придумать, как разобраться в сути дела.       — Если ты скажешь в чём проблема, я её улажу. Феликс горестно вздохнул.       — Да как такое уладишь? Это всё природа, дурацкая. Куромаку нахмурился. Тон этот не предвещал ничего хорошего.       — О какой природе ты говоришь, Феликс?       — Мы оба… мужчины, — пожаловался Феликс.       — С утра ты этого не знал? — фыркнул Куромаку и тут же осёкся. Некрасиво смеяться в подобной ситуации, — О чём ты, Феликс? Феликс порывисто выпутался из его рук, и, схватив Куромаку за ворот куртки, уставился на него со всем положенным ситуации трагизмом и серьёзностью.       — О том, что у нас с тобой никогда не получится шестьдесят девять. Где-то вдалеке закаркала ворона. Расшевелил ветки ветер. А Феликс всё продолжал смотреть с таким выражением лица, будто ни много ни мало — сообщил о чьей-то смерти. Молчание он воспринял как предлог объяснять дальше.       — Я блин так много над этим думал и… мы же оба мужики и типа… ну это как вставить ключ в ключ. Ну не выйдет! Никак! С деревьев посыпался снег. Немного попало Куромаку на голову и за шиворот, и он встрепенулся. Его мозг отказывался обрабатывать эту гротескную пьяную печаль о вселенской несправедливости. Определённо. Впрочем, суть он всё же уловил.       — То есть… ты расстроился… из-за того, что мы не можем одновременно сделать друг другу минет?..       — Конечно расстроился! Просто… у мужчины и женщины же получится! Ну хоть как-то! А мы… Куромаку скрестил на груди руки и попытался представить эту сцену. По идее, пришлось бы лечь не вплотную друг к другу, а как бы «кольцом», подавая таз вперёд, чтобы дать доступ к стратегически важным местам партнёру, и при этом, жутко вытягивая шею, чтобы дотянуться до аналогичных самому. Ну да, что правда то правда: так не то что приятного времяпровождения, а до члена достать едва ли получится. Даже учитывая то, что Феликс был несколько подвижнее него, насчёт своей гибкости Куромаку иллюзий не питал. Анатомия — наука неумолимая.       — «Хоть как-то», — сказал Куромаку, отгоняя дурацкую мысленную модель, — Это «хоть как-то» и есть. Не понимаю, почему из всех вещей в этом мире тебя так расстроила именно эта. Феликс едва не взорвался от холодного прагматизма Куромаку.       — Потому что я хочу, чтобы нам было хорошо… одновременно! А природа, дурацкая, не даёт! Несправедливо! Он шмыгнул носом и топнул для пущей серьёзности ногой. А затем ещё раз, и пнул разлетевшийся пухом снег. «Да… всё-таки он бесповоротно пьян», — заключил Куромаку.       — То есть вся претензия — к симметрии?       — Да!.. Н-нет! Блин! Да не только к ней! Так ведь, — на последних словах Феликс, покачиваясь, сложил ладони противоположными концами, — Можно, ну… закончить вдвоём, сразу!       — Для этого не обязательно так издеваться друг над другом, — возразил Куромаку, — В конце концов, поза спереди-       — А её мы уже сто раз делали! Куромаку глубоко вздохнул, чувствуя, что начинает подмерзать. А раз замёрз он, значит, Феликсу было в десять раз холоднее, просто он этого не ощущал. С чувством Куромаку расправил капюшон за спиной у Феликса и нацепил его на светлую макушку, не поскупился пожертвовать и перчатки.       — Во-первых — симметрия, — менторским тоном начал он, — И у пары «мужчина-женщина» выходит весьма условная. Всё-таки различия в строении тел никто не отменял. Во-вторых. Одновременная эякуляция. Опустим статистику, приведу пример, хоть это и антинаучно. Ты же наверняка заметил, что даже при одинаковом начале стимуляции, у нас обоих процесс рассинхронизирован? Это при том, что мы одного пола и возраста. То есть по логике, вводные не так сильно различаются. Заворожённо слушающий Феликс горячо закивал.       — Так вот, «окончание», как ты метко выразился, зависит от кучи разных переменных, которые высчитывать я нахожу… крайне утомительным, и, честно говоря, бессмысленным. Да. Теоретически возможность одновременного оргазма существует, но это такая редкость, что я предлагаю просто порадоваться, если она произойдёт, и не морочить себе голову. С чувством выполненного долга Куромаку подтолкнул Феликса и поднялся за ним сам. Они потратили больше запланированного времени на дорогу, а потому Франц наверняка уже распереживался.       Феликс больше не грустил, но выглядел так, будто эта небольшая лекция всё ещё не до конца его убедила. Он уцепился за локоть Куромаку и так они продолжили путь.       — Куро, скажи, тебе разве хорошо, когда у нас каждый раз одно и то же?..       — Мне хорошо, когда у тебя всё хорошо. И потому что ты отвечаешь взаимностью. А акробатику лучше оставь профессионалам.       — «Акробатику»… — Феликс заулыбался, — Ну и идиот я? Нашёл, из-за чего голову ломать, да?       — Вини в гипертрофированной реакции алкоголь, — Куромаку понял, что Феликс не понял и тут же исправился, — Ничего. Бывает.       — Напугал я тебя, наверно?       — Напугал. С другой стороны, лучше пугай ерундой, а не серьёзными проблемами.       — Ну да. Слушай, Куро а-       — Давай поговорим о чём-нибудь нормальном, — взмолился Куромаку и Феликс в ответ улыбнулся. Кажется, благодаря совокупному эффекту холодного воздуха и увещеваний Куромаку, он почти протрезвел.       — Хорошо. Тогда расскажи как… а! Как праздновать собираешься? Неделя осталась всё-таки. Работы у Куромаку, как и всегда, был непочатый край. А потому, в привычном понимании, он не отмечал праздники. Всё так же занимался делами, но с небольшой оговоркой: работал в офисе, без выездов, потому что чиновники уходили на каникулы, а сменный персонал на заводах прекрасно справлялся и без него. К тому же, раз от сотрудников не поступало никаких запросов, Куромаку в довольно спокойном темпе доделывал то, что успело накопиться за год.       Так что Куромаку, как и все, любил постновогоднюю неделю: она давала ему передышку, пусть и краткую. Он мог в одиночестве ходить по пустым коридорам офиса, не спеша пить чай над типовыми проектами, клацать мышкой и крутиться в кресле сколько влезет. Всё равно за ним никто не наблюдал, да и дедлайны не горели.       — У меня нет планов, помимо рабочих. Но не беспокойся, подарок я ко встрече подготовлю. Ты же не хочешь ничего конкретного?       — Да наверное нет. Жаль, конечно, что на праздниках мы не свидимся. Иногда я думаю о том, как здорово было бы проснуться с тобой в одной постели и лечь спать там же. Пострадать всякой фигнёй целый день. Типа… никуда не бежать.       — Раз уж мы создали свои страны, то сами выбрали такую жизнь, Феликс.       — Да, конечно… я и не спорю. Феликс вздохнул, но при этом он всё ещё улыбался. Что ж, хоть разговор он и начал с какой-то похабщины, в конце концов, всё свелось до понятных человеческих проблем: тоски, одиночества.       — Куро.       — М?       — А ты не помнишь, что было с тобой до? Ну, в предыдущих жизнях?       — Ты имеешь в виду-       — Да, когда мы были клонами других людей. До Фёдора. Внезапный вопрос. Но, кажется, этот вечер в целом ими был полон. И всё же Куромаку замешкался с ответом.       — Нет, — наконец покачал головой он, — Нет. Не помню. Вероятнее всего, потому что хоть «основа» и была в картах одна и та же, клонские «воплощения» каждого хозяина колоды выходили разными. Перемену хозяина, в некотором роде, можно было считать смертью. А зачем за гранью смерти помнить себя прошлого? Все воспоминания — под нож, как и весь накопленный опыт. А когда кто-нибудь возьмёт колоду вновь, то уже от него приобретётся что-нибудь новое.       Хотя… изредка Куромаку ощущал что-то. Сдавленный комок радости, когда он смотрел на вещь, которую видел впервые. Глухое раздражение от того, когда спросонья искал на пижаме пуговицы, которых там и в помине не было. Настойчивый зуд, когда хотелось переложить ручку из левой руки в правую, поддавшись которому Куромаку убеждался, что не умеет ею писать. Ни конкретных событий, ни памяти об именах, или лицах — их всё унесло то, что заставляло колоду работать. Должно быть, из раза в раз, оставался только фундамент — скупой на эмоции, расчётливый, тянущийся к тому, чтобы всё в жизни категоризировать и упорядочить. Феликс прижался к его боку сильнее.       — А я вот… кое-что вспомнил. Недавно приснилось. Я в том сне был старше, и снова в реальном мире. Ночь, снег, как сейчас, и меня тогда целовала женщина. Целовала и плакала. Я не помню кто она, и что с ней потом стало, но, кажется, тогда карты были у нехорошего человека. Ведь кто бы оставил клона с той кого любит? Не понимаю. Куромаку подумал о Феликсе из прошлого — о возрастном мужчине в чужой одежде, запорошённой снегом. Нелепо несущем околесицу из-за слёз незнакомки, и даже не знающим, как к ней подступиться. Вопрос Феликса был наивным, и мысленно Куромаку быстро дал на него ответ: да, конечно. Никто нормальный и не оставил бы.       — …ещё как-то вспомнилось, как пришлось кого-то бить. За школой, или за больницей, что ли. Страшно было, и меня били в ответ, а потом кто-то вдруг выстрелил — и пустота. Хорошо, что, кажется, нас нельзя убить, если саму карту не трогать. Доказательств этому тезису не было никаких, впрочем, как и опровержений. То немногое, что Куромаку обо всей этой странной истории с колодой знал — как и остальные, знал только со слов Фёдора. Когда Фёдор переехал в Ростов из Италии, то в первый же учебный день наткнулся на гадалку, пожаловался ей на трудности, и так клоны нынешнего поколения обрели жизнь. Но, вряд ли гадалка была их создательницей, а значит, и до неё…       — Мы, наверное, много раз жили, да? Да только это всё ерунда какая-то. Жить можно, если живёшь свою, не чужую жизнь. И вот если так подумать — один Фёдор нам такой шанс и дал.       — Я не думал об этом в таком ключе, — сказал Куромаку. Что ж. Вероятно, половина из них уже похерила заряды генераторов самым нерациональным образом. К тому же из-за конечности ресурсов они застанут упадок своих стран, и под конец события в их мире нельзя будет описать никакими словами, кроме как: «кошмарно». Может быть, в нынешних воплощениях они больше никогда не выберутся из Карточного Мира, но… Феликс прав. Им дали шанс — жить, как заблагорассудится. И хоть шанс этот был рождён из детской наивности, он был первым за всё существование колоды. Что-то Куромаку подсказывало, что это именно так. Когда в конце аллеи уже виднелась машина, Феликс вдруг остановился. Так, они и встали рядом, под фонарём. Плечом к плечу.       — Я тоже не думал, пока не вспомнил то, о чём рассказал, — он сделал небольшую паузу, а потом нашёл замёрзшими пальцами пальцы Куромаку, — Куро?       — Хм?       — Насчёт подарка… может, я всё-таки кое-что хочу. Не вещь. А чтобы ты кое-что сделал для меня. Можно? Куромаку смотрел в ту же сторону, что и Феликс — в неподвижную темноту искусственного неба и кружащий под ним снег. Он согнул пальцы. Теперь они держались за руки.       — Я уже кое-что заказал. Но можно. В рамках разумного.       — В рамках разумного, конечно. Тогда трахни меня в следующий раз.       — …что? Феликс поднял голову. На его ресницах и волосах блестели снежинки. Он выглядел до жути меланхолично ловя взглядом взгляд Куромаку.       — В следующий раз, — губы Феликса тронул лишь намёк на несмелую улыбку, — Вставь в меня свой- Куромаку, недослушав Феликса, закрыл ему рот ладонью. Уши у него пылали от резкого прилива стыда. Вот уж расслабился так расслабился он со всеми этими разговорами о жизни! Потом так же быстро, как и вытянул её, Куромаку убрал ладонь, схватил Феликса за плечи и встряхнул пару раз что было сил. Феликс, которому снова ничего не мешало говорить, сперва тихонько, а потом во весь голос рассмеялся.       — Куро! Ха-ха-ха, что ты делаешь? Прекрати!       — Не прекращу, — заверил его Куромаку убийственно ледяным тоном, чувствуя, как у него предательски краснеют и щёки, — Пока ты не прекратишь вести себя странно!       — Я не… веду себя странно!       — Неправда! Ты пять минут назад едва не плакал из-за какой-то… чуши так, будто в Фелиции рухнула экономика. А потом стал городить ещё большую чушь! Поверить не могу, что я счёл тебя трезвым, Феликс! Поверить не могу! Феликс открыл было рот, но не найдя достойных аргументов, тут же закрыл обратно. Увы, ни с первым, ни со вторым он спорить не мог. Но всё же был решительно настроен.       — Ну блин, Куро! У тебя и меня вечно не хватает времени на то, чтобы побыть вместе. А раз так, то мне хотелось бы понять, что ты чувствуешь. Ну, когда… ну ты понял!       — Не кричи! — закричал на него Куромаку.       — Так ты тоже кричишь!       — Я?!..       — Ну Куро, ну не злись, ты же знаешь, что я тебя люблю. Знаешь?       — Нечего лезть обниматься и… знаю, да.       — Ой, так ты согласен? Спа-       — Поговорим об этом, когда ты протрезвеешь.       — Но я-       — Нечего на меня так смотреть, я успокоился! Но, Феликс, правда. На пьяную голову такие вопросы не решаются.       — Да? Ну, хорошо! Хорошо, Куро.       — Вот и ладно. И вот — снова Феликс, когда Куромаку решил экстремально быстро довести его до Франца, улыбался до ушей. Наверное, опять: услышал из этого разговора только то, что захотел услышать. Когда все процедуры по погружению Феликса на заднее сидение машины прошли успешно, тот высунулся в приоткрытое окно, чтобы попрощаться с Куромаку. Куромаку строго сказал:       — Выспись нормально. Если будет болеть голова — выпей аспирин. Еда — только лёгкая, наутро. Пей побольше воды.       — Спасибо, Куро.       — Доедешь нормально?       — Куда ж я денусь.       — Ну хорошо. Тогда до встречи. И машина тронулась. Куромаку задумался. Какой бы сегодняшний вечер ни был странный, одна тема проходила через него красной нитью: Феликсу было жаль, что они… ну, именно как партнёры проводят мало времени вместе. И что бы весь Карточный Мир ни думал о чёрствости Куромаку, ему этого тоже не хватало. Просто он изо всех сил отметал подобные, непродуктивные эмоции. Всегда между ним и Феликсом стояла череда неоспоримых препятствий, и как и в случае с созданиями стран, они оба сознательно согласились на это. Однако… «Если закончить все дела на этой неделе… да, если почти не спать… пусть в авральном режиме, но…» …тогда получится пригласить Феликса к себе. Вот и нашлось то «свободное время», по отсутствию которого он так тосковал. Это было совершенно незапланированно, и Куромаку так вымотался к концу года, что это стал бы для него натуральный подвиг. Впрочем, раз уж он начал думать об этом… делом это было уже решённым.

***

В честь Нового года Куромаку заказал Феликсу костюм, галстук, перчатки, сапоги — всё высшего качества, по индивидуальным меркам. И пожалуй, это правда был не настолько подходящий ему подарок. Феликс на самом деле с больши́м восторгом принимал всё, что ему дарили. Однако скорее всего, потому что ему заходил формат «сюрпризов», а ещё было жуть интересно, что Куромаку придумает на этот раз. Даже несмотря на то, что он был человек скучный в этом плане. Куромаку считал, что подарком должно являться что-то, чего получатель либо не может позволить себе сам, либо об этом не думал, но при этом точно будет этим «чем-то» пользоваться. К примеру, до машины Феликс честным труженическим образом пешком ходил на Съезды. А до аппарата, позволяющего Солнцу в Фелиции работать, питал его напрямую генератором. И пусть всё вышеперечисленное было не совсем подарками, ведь перешло к Феликсу вследствие договоров, заключённых между странами, логика дарения выстраивалась схожим образом. У Феликса было одно красивое пальто белого цвета. В которое он одевался при любом удобном случае, и оно стало только лучше, когда Куромаку заставил-таки Феликса ушить его под человеческий размер. И раз уж (как удачно!) Феликс был правителем целой страны, и пальто так ему нравилось, то под него стоило собрать и подходящий официальный комплект. Что же до той странной феликсовой просьбы… «Трахни меня!» Куромаку невольно морщился, вспоминая её. Для кого вообще такое считалось бы подарком, а? …для Феликса, окей. Потому что, он правда ценил моменты их близости и… «Нет. Всё это пьяная блажь. С другой стороны… он ведь никогда ничего до этого не просил». Так, в экстренно подгоняемых рабочих процессах, у Куромаку и прошла первая половина недели, и незаметно наступил день встречи с Феликсом. Формально они опять встречались по делам, но честно говоря? Всё, что они обсудили лично, вполне могли обсудить и по видеофону. До того как Куромаку решил освободить на каникулах для Феликса время, эта их встреча должна была стать последней в старом году. Оттого они заранее договорились на ней обменяться подарками. Но Феликс о новых вводных ещё ничего не знал.       Крутясь по кабинету Куромаку в новом прикиде он, с восторгом человека совершенно не умеющего быть элегантным, то накручивал болтающийся кое-как горчичного цвета галстук в кулак, то щёлкал лакированными сапогами, то дёргал у горла пуговицы.       — Ну, теперь я хотя бы «пять процентов» времени буду выглядеть как приличный человек, а? — совершенно без стеснения, рассматривая свою задницу в приталенных брюках, вопросил Феликс.       — Так и будешь мне до старости эту привычку припоминать? — вопросом на вопрос ответил Куромаку, вызвав у Феликса смешок. Конечно, он имел в виду пресловутое отождествление с процентами любых происходящих действий, коим он злоупотреблял в подростковом возрасте.       — Надеюсь да, — кивнул Феликс, — Представь: ты будешь старым и сморщенным, как изюм, а у меня половина зубов — из золота. И ты и тогда будешь закатывать на мои шутки глаза. Так вот и будем жить. Хе-хе-хе… не говори мне, что я дурак — я сам знаю. Куромаку и не думал называть его дураком, он мысленно прокрутил в голове этот вариант и заключил: вряд ли они оба доживут до старости. Но что ж. Это и правда была забавная фантазия.       Подарок Феликса он получил немногим ранее. Феликс сам упаковал его в цветастую бумагу, и, глядя на перемотанный тысячью слоёв скотча свёрток с бантиком сбоку, Куромаку машинально выдал: «Красиво, а теперь — сними, будь добр». И в момент, когда Феликс героически мучился с собственноручно созданным драконом, Куромаку и понял, в чём заключается основное удовольствие от распаковки подарков: в том, что ты не прикладываешь к ней ни малейших усилий. Феликс подарил ему набор инструментов. Эргономичный металл без лишних изяществ, однако при близком рассмотрении на линейках и штангенциркуле были замечены выгравированные солнышки и сердечки. Помимо основной части подарка в нём обнаружились также и: смешные статуэтки на стол, ежедневник с поздравлением и парой рисунков в конце, и разного калибра пишущие принадлежности. Нелепого краба, имеющего лишь одну функцию — держать на вытянутых клешнях карандаш, Куромаку сразу же поставил на стол, к такому же нелепому ежу с выпученными глазами и яблочком на голове, среди иголок которого он хранил маркеры и резинки. Что ж, когда с прелюдиями было покончено, настал черёд обсудить главное. Куромаку, чувствуя, как колени ноют от едва ли не суточного сидения за компьютером, утомлённо перебрался на диван. Раскинул по его спинке руки и прикрыл глаза. Ничего, Феликс и так послушает.       — Насчёт того, о чём ты говорил в прошлый раз, — Куромаку нахмурился, пытаясь вспомнить конкретную формулировку, но в итоге плюнул, — Я работал в последнее время сверхурочно, и до конца недели буду так же, но это позволило мне освободить для тебя время. На самом деле работа, которую Куромаку упоминал, скоро требовала его присутствия: этажом ниже, через некоторое время собиралось совещание. И по идее он уже должен был распрощаться с Феликсом и вернуться к повестке дня, однако… Куромаку решил немного отдохнуть, ибо сил у него уже никаких не было. Ещё минут десять — и он станет куда продуктивнее, чем если ринется туда прямо сейчас. Феликс ничего ему на это не ответил и нетипично долго для себя молчал. Затем послышался скрип паркета, шуршание одежды — он снял жилет, подобрался к дивану. Помедлив, залез к Куромаку на колени, прижался головой к плечу. Куромаку сгонять его не стал — не мешает же. Вот пусть и сидит себе, пока есть время. Выполняет терапевтическую роль утяжелённого одеяла.       — Выглядишь ты жесть вымотано. Ты точно этого хочешь? — Феликс потёрся виском о его висок, подлез ладонями под рубашку, сжал сведённые мышцы плеч так, что Куромаку невольно вздохнул от облегчения. И начал медленно массировать. Хорошо… как же хорошо…       — Некорректный вопрос, — голос Куромаку звучал глухо от расслабленности, — Если бы я не хотел, то нормально спал бы по ночам. И твои слова из головы выкинул бы. Да, с логичной точки зрения, форсировать государственные задачи было делом неправильным, однако… идея о том, чтобы в первый раз после возвращения в этот мир отдохнуть, да ещё и с Феликсом, к вящему стыду Куромаку, слишком уж запала ему в душу.       Феликс надавил под ключицами посильнее и Куромаку едва удержался, чтоб не замычать от удовольствия. Да, чёрт возьми, вот так! Откуда он этому научился?..       — Куро, ты блин реально выглядишь хреново. И если долго не спал, то вымотаешься от этого ещё больше. Надо оно тебе? Куромаку хотел было нахмуриться. Перед ним, как наяву возник тот понурый образ на аллее, в снегу. Что значит «надо ли?» Разве Феликс не сам тогдашним вечером смотрел на него с видом умирающего лебедя? Жаловался то так, то эдак, что они мало времени вместе проводят. Ведь после Нового года — единственной по сути поры, когда всем их подданным, в общем-то, побоку чем и с кем они заняты, подходящей возможности долго ещё может не подвернуться! Он и правда собирался всё это высказать, но тёплые феликсовы руки творили с ним такие чудеса, что в итоге, минуя рассуждения, он сразу же перескочил к выводу.       — Что за глупости, — заворчал Куромаку, — Ты же просил — значит, надо. И объясняющие всё куда лучше слова: «Ведь я тебя-» застряли где-то у Куромаку в мыслях, не то что в горле. Он лишь стиснул пальцы, устроенные на бёдрах Феликса, пытаясь донести мысль без слов.       Феликс замер, убрал руки и подозрительно аккуратно ткнулся носом в шею Куромаку, тут же поцеловал его в скулу. Колени Феликса сжались вокруг его талии ещё сильнее.       — Ладно… хорошо! Спасибо. Голос Феликса вышел не таким, как обычно, когда ему сообщали хорошую новость: на грани нервного радостного срыва. А удивительно для него спокойным. Не то тронутым, не то по-странному торжественным. Впрочем, погрузившийся в дремоту Куромаку не придал этому особого значения. «Меня пока благодарить не за что» — сказал он сам себе, — «Если не успею, придётся работать и при нём — темп сейчас выходит чересчур бешеный. Что-то точно не доделается. И время… надо подумать, когда ему лучше приехать, чтобы не привлечь лишнего внимания…» Таким образом, мысли Куромаку перетекли в сугубо практическую плоскость. Он подумал о том, что лучше собраться будет прямо тридцать первого, и что все приготовления ему нужно параллельно работе начать уже сейчас и по частям, чтобы приближённые к нему сотрудники не слишком что-то заподозрили и… Тем временем Феликс, всё ещё сидящий у него на коленях, начал слегка покачиваться, будто не мог удержаться от переполняющих его эмоций. Под нос он напевал что-то задорное, и его руки оставили плечи Куромаку в покое, но только для того чтобы зацепиться за первую пуговицу рубашки — ту, что у воротника. Клац, — расстегнулась она. Из-за неаккуратно задранного низа рубашки без согревающего его Феликса Куромаку стало немного некомфортно. Но он всё ещё не открывал глаза. Пальцы Феликса добрались вдруг и до второй, и до третьей пуговиц. Клац. Клааац. И только на четвёртой, из-за участившегося дыхания прижавшегося к нему Феликса, до Куромаку дошло это несоответствие. С трудом он поднял взгляд. Лицо Феликса, раскрасневшееся, выражало одновременно и сочувствие, и благодарность.       — Что ты делаешь? Вопрос застал Феликса в расплох. Он склонил голову набок.       — То, о чём договорились. Мы разве сейчас не вторую часть моего подарка обсуждали? Куромаку потребовалась долгая минута, чтобы из кучи мыслей выловить конкретную, и из: «Какой подарок?..» перейти в фазу: «А… этот». Повисла тишина. Что ж, он и правда объяснил всё путанно. А ещё положительно реагировал на касания, морщился от удовольствия. В общем, подавал все те невербальные признаки, которые обычно свидетельствовали у них о начале прелюдии. Неудивительно, что Феликс истрактовал происходящее таким образом.       Однако, вместо того, чтобы спросить, как Феликс вообще умудрился запомнить их разговор тем вечером, вместо того, чтобы сказать, что время сейчас откровенно неподходящее, Куромаку внезапно выдал:       — Феликс, ты ел сегодня? Феликс, решив, что хватит с него пуговиц, стал воевать с нелепо торчащим из-под воротника галстуком.       — Оууу, Куро, это так мило! Ты что, думаешь, меня на тебе как на карусели укачает? Куромаку смотрел в лицо Феликсу, чувствуя, что не знает: смеяться ему, или плакать из-за этого невозможного человека и его романтических идей, не подкреплённых никакой теорией. «Карусель»! Ну надо же до чего додумался…       — Чёткий ответ, Феликс. Еда. Последние 24 часа. Да? Нет?       — Ел, конечно. С чего бы мне не есть?.. Блин, а ещё червовый называется. Хотя… наверное, Феликс своей природе в этом и не противоречил. Он же вроде как в колоде дружеские чувства собой олицетворял, а не любовные? В общем, пылу на десятерых, понимания о том, как подобное воплощается в суровой реальности — ноль.       Пожалуй, вещи такие стоило бы объяснять поделикатнее, но вышло у Куромаку, как обычно:       — Какой тебе тогда проникающий секс? Это же элементарная биология. И Феликс окончательно остановился, явно ничего не понимая.       — А при чём тут, — начал было он, но стоило ему взглянуть на не дающего никаких подсказок, строгого Куромаку, как он тут же понял, что дело нешуточное и задумался. Так, они и смотрели друг на друга минуты три кряду, пока Феликс внезапно густо не покраснев, всё же что-то осознал и замотал головой, — Нет! Молчи! До меня дошло! Дошло! Всё уже…       — Точно? — не без иронии уточнил Куромаку, — А то, как оказалось, это у нас не первое за день недопонимание. Феликс, застыдившись ещё больше, закивал с утроенной силой. Он выглядел до того жалко и искренно, что почти комично.       — …погоди, то есть, ты каждый раз, как мы встречаемся, так долго не ешь? — Феликса внезапно настигла вся глубина осознания, — Блин, я не знал. Я думал ты иногда таким раздражённым и уставшим выглядишь потому, что я тебя бешу, или работа или… извини, я- Куромаку вздохнул, начав приводить себя в порядок, и пододвинулся так, чтобы Феликс сел с ним рядом. Да, десятью минутами этот разговор точно не ограничится.       — За что тебе извиняться? Это же была моя идея. Всё так. У них на заре отношений не вышло каких-то задушевных разговоров на тему — и роли в сексе распределились естественным образом. Куромаку знал про себя, что всю необходимую гигиену он точно и неукоснительно способен соблюдать, и что контролировать процесс ему будет спокойнее. Но подтолкнуло его к этим умозаключениям то, что однажды он понял: его уже не удовлетворяет петтинг. В голову начали лезть всякие непечатные мысли о логичном продолжении совместного опыта, мешавшие ему как честному человеку работать. В какой-то момент обстановка накалилась аж до того, что они с Феликсом оба глядели друг на друга голодными глазами, вжимались и так и эдак. Но если бы Куромаку, как и всегда, не взял быка за рога, то ничего этого и не случилось бы. В детали он Феликса не посвящал. Ему они казались очевидными и малоинтересными.       — Тогда, получается, раз мы не о подарке… ты мне что-то другое предложил? Куромаку кивнул.       — Да. Приезжай ко мне на праздники. Тридцать первого. Часов в семь вечера. Машину разве что на время другую возьми и оденься иначе. Я тебя встречу здесь, у пожарного выхода. Феликс тотчас же порывисто схватил Куромаку за руку, вылупив на него глаза.       — Куро, ты это не шутишь? Не шутишь ведь?!       — Не шучу. Мне единственное, что, по вечерам может придётся работать и-       — УРАААА!!! — завопил Феликс и, стиснув в объятьях Куромаку, подскочил и поднял его за собой. Ему было положительно всё равно — собирался ли Куромаку по вечерам работать, по утрам ли, или вообще когда угодно. Он уже наверняка представил, как будет лежать рядом с ним и глазеть на то, как он читает, как ест, куда собирается, что делает, когда не придавлен заботами правителя. Впитывать каждую мелочь и деталь, чтобы потом с упоением их вспоминать. Но «вспоминать» это стало бы после, а сейчас с ним случился невообразимый восторг. Его пригласили, ему разрешили войти в святая святых, аллилуйя!!!       — Приеду! Конечно, приеду! — едва не прыгал от радости Феликс, — Ой, так ты поэтому так много работал? Ну да, конечно же, для этого! Угомонился Феликс почти насильно, как-то что ли, почувствовав, что у Куромаку поджимает время и наверняка есть свои неотложные дела. Неловко он выпустил его из объятий, помог в осмотре прилежности костюма.       — Я пойду, — сказал Куромаку и сам отчего-то помедлив, добавил, — Феликс, ты мне только вот что перед уходом объясни.       — М?..       — Почему для тебя так важна та история с «подарком»? Ты меня хоть убей, но мне казалось, что тебя устраивает… наша, — Куромаку запнулся и замолчал, уже и сам удивляясь этому выскочившему откуда-то «наша», — Совместная жизнь. Феликс порывисто заявил:       — Устраивает, конечно! Не в том дело!       — А в чём же?       — В чувствах, Куро. Я же уже говорил — мне хочется понять, что чувствуешь ты.       — «Понять»…       — Да, понять. Это как… знаешь? Ну как тогда, в кладовке. Когда всё это вышло, мне подумалось, что теперь я знаю о тебе больше. Например: я не знал, что там у тебя кожа настолько нежная, пока ну… не набросился. А ещё — вес и типа… как это сказать?.. Ну, в общем, всё вроде мягкое, но когда ты уже почти всё, то стало твердеть как палка. То есть не только до, но и прикинь — почти в конце уже! Всё такое тёплое, дёргается когда трогаешь, плывёт. На языке короче по-другому ощущается, не как в руке. И вкус- И Феликс, посмеиваясь, краснея, как студент, вызнавший у товарищей самый похабный анекдот, рассказывал дальше, а Куромаку, вперясь в стену, слушал весь этот пылкий поток сознания. Он и остановил бы его, если бы не понял о чём именно Феликс только тогда, когда он уже подводил итоги.       — …ну? Теперь понятно?       — Понятно, — сказал Куромаку, принимая логический аспект объяснения, но не принимая его морально, — Но Феликс, это же всё не шутки — для этого нужна серьёзная подготовка.       — Ага.       — Малоприятная.       — Если мне станет совсем уж стрёмно — я просто всё брошу и сделаем, как обычно, делов-то.       — Ещё-       — Куро, — Феликс заключил в руках ладонь Куромаку и заглянул к нему прямо в глаза, — Ты чего нервничаешь-то так? Куромаку мог бы найти ещё с сотню различной степени убедительности причин, но отчего-то решил быть максимально честным. Повод нервничать у него правда был.       — Я… не умею делать приятно.       — Глупости! Мне вот с тобой очень даже хорошо.       — Ты… — Куромаку пригладил волосы, — Нет. Хорошо тебе потому, что я из нас двоих — в принимающей роли. И потому что контролирую всё. И понимаю, что больно тебе быть не может. В принципе. В то время как… если ты будешь на моём месте, я больше в этом уверен не буду.       — Да просто смотри на моё лицо, на тело. Делов-то? Я так всегда делаю. Куромаку едва не взвыл. Признаваться в наболевшем ему было стыдно.       — Да в этом-то, чёрт возьми, и проблема! Феликс, ты же всегда стонешь! Повисло молчание.       — Ну или кричишь, или извиваешься, или вытворяешь неизвестно что, и уж прости за прямоту, но я иногда совершенно не понимаю, что этому стало причиной. В один раз ты можешь так отреагировать на простой поцелуй, в другой — только на непосредственную и очень сильную стимуляцию.       — А… — вновь стушевался Феликс, — …ну да, это имеет смысл. Но Куро, я… да мне просто нравится всё, что ты делаешь, вот и всё. Но если беда только в этом, я могу сказать, если что-то пойдёт не так. Выражение лица Куромаку от этих слов несколько смягчилось. Он бросил беглый взгляд на часы и отошёл к двери.       — В среду, в семь, — ещё раз напомнил он. Феликс молча кивнул, больше ни на чём не настаивая, а Куромаку, взвесив все за и против, всё же сказал:       — А что до этого — позвони мне за пару дней. Чтобы я тебе всё как следует объяснил. Раз уж ты обязуешься говорить обо всём прямо, то думаю… мы могли бы попробовать.

***

Несмотря на излюбленную свою тягу к опозданиям, Феликс приехал ровно в семь. Машину он и правда взял другую — на высоком подъёме, с наглухо затонированными стёклами. В таких обычно из Фелиции в Куроград возили особо важную корреспонденцию. Отогнав её на самое неприметное место в паркинге под зданием, он явился перед Куромаку. В нехарактерно неяркой для себя одежде, явно позаимствованной наспех, гружённый шестью сумками, напоминающими пакеты, и одним нелепо провисшим рюкзаком. В ответ на немой вопрос Куромаку Феликс улыбнулся и выдал:       — По гостям с пустыми руками не хожу.       — Помочь? — спросил у него уже вслух Куромаку и Феликс, смешно кряхтя, выделил ему невесомый рюкзак. И будто спохватившись добавил:       — Да, спасибо! Встретились они всё у того же высокого административного здания, в котором встречались всякий раз, когда Феликс приезжал по делам, и Феликса явно удивило, что они пошли не куда-нибудь, а к виденному им сто раз грузовому лифту. Куромаку жестом показал Феликсу зайти и зашёл туда сам, а затем впервые нажал не «6-й этаж» (где располагался его рабочий кабинет), а «этаж №9», заблаговременно приложившись к какой-то выдвинувшейся панели одним из пальцев. Да, именно так по-разному кнопки и были подписаны.       На улице Феликс вёл себя сдержанно, но в лифте поставил сумки на пол и обнял Куромаку что было сил. Впрочем, скоро ему пришлось подбирать всё обратно, ведь ехали они совсем недолго. Бурный восторг в Феликсе подавляло замешательство.       — Куро, а-       — Идём, — позвал его из коридора Куромаку и Феликс отправился его догонять. Феликс был на всех этажах ниже и оттого знал, как много кабинетов там устроено. Но на этом же, при всё той же узости коридора, никаких дверей по бокам и в помине не было. Окон в стенах не было тоже, только нестройным хором горели тусклые, встроенные в потолок лампочки. А ещё он вдруг понял: хоть на Куромаку и был пуховик, надет он был поверх домашних штанов и рубашки.       Так они преодолели почти всю длину здания, пока перед ними не показалась дверь. С ней Куромаку снова что-то наколдовал, и она, явно защищённая электронным замком, со звонким щелчком отворилась.       — Ну вот, пришли, — клацая выключателем, оповестил Куромаку, — Поставь сюда сумки. И дай мне пуховик, я повешу.       — Куро, где мы? — осматриваясь в тесной прихожей, наконец, спросил Феликс, спешно выпутываясь из рукавов. Куромаку посмотрел на него с небольшим запозданием, будто думая — отвечать или нет, но всё же ответил:       — У меня дома. Феликс завертелся, оглушённый шоком, но как бы он ни всматривался, ничего особенного в прихожке не находил. Светлые стены без обоев, в одной из которых — ниша для верхней одежды. Подставка для обуви прямо у входа, коврик в практично тёмных тонах. Одиноко стоявшая там же табуретка. Развилка за спиной Куромаку, ведущая на кухню и в спальню. Это Феликс сразу же угадал.       — Куро, я даже не знаю, как это вежливо спросить, чтоб не звучало как глупый каламбур, но ты что реально живёшь на работе? Куромаку пожал плечами, переодеваясь.       — Раньше моя квартира находилась в жилом районе, но я как-то подсчитал, сколько времени трачу на то, чтобы добираться на работу. И так тебе скажу, Феликс: даже если это двадцать минут в одну сторону, из этих двадцати минут за год складывается целых семь суток. Так что когда управляющему аппарату потребовалось расширение, я посчитал нужным при строительстве нового здания выделить верхний этаж под себя.       — Поня-я-я-ятно… В продолжившемся замешательстве Феликс поспешил на кухню, чтобы застать Куромаку за разбором сумок. Все они сверху донизу были забиты праздничными блюдами.       — Вставай-ка к холодильнику, я тебе подавать буду, — сказал он, и Феликс сделал, как ему велели. Так, в четыре руки они перебрали чеплашки, кюветы, контейнеры, собойки и ещё всякого вида переносные ёмкости. И лишь один из шести пакетов отличился: он содержал большой поднос, накрытый прозрачной крышкой. Куромаку поднёс его, приподняв очки, к самому носу и удивлённо вскинул брови.       — Это же-       — Знаю-знаю! — зачастил Феликс, — Знаю, что скажешь — расточительство! Но ёмаё, Куро, я только сыр, колбасу и немного мяса и яиц генератором сделал. Остальное уж дома, из запасов. А то, чё ж это у нас за жизнь такая, если мы себе раз в год нормального новогоднего стола позволить не можем, а?       — И правда, — смилостивился Куромаку, ставя образцовый, пахнущий лавровым листом холодец на самую верхнюю полку. Когда холодильник был оккупирован на все грядущие дни каникул, а Феликс выяснил, почему там до этого были только каши и немного овощей («Я обедаю и ужинаю в рабочей столовой, Феликс») они оба неловко замерли. Куромаку посмотрел на окошко, из которого виднелась ванна, так, будто впервые его видел, Феликс кашлянул, разглядывая что-то на полу.       — Эти тапочки я тебе подарил, кажется?       — Да. В прошлом году. Они уже свалялись, но служат всё ещё исправно, так что ношу. Я забыл сказать, что тебе тоже пару достал. В нише, в коридоре стоят.       — Да, я сейчас сбегаю. Куромаку задумался над тем, что же делать дальше. Прежде он никого к себе не звал, да и в реальном мире не то чтобы хорошо понимал концепт «гостей». Ему вдруг показалось, что и Феликс притих именно потому, что ему стало скучно. Но чем можно развлечь его сейчас? До новогодней программы на улице ещё долго…       Феликс вернулся на кухню как-то незаметно и поглядел робко и немного заискивающе.       — Куро, а ты… может, остальную квартиру покажешь? Куромаку кивнул и открыл дверь сбоку от Феликса, включил свет.       — Это ванна. Феликс заглянул внутрь — устроенное там пространство было таким же чистым и пустым, как и на кухне.       — Ага. Потом Куромаку сделал широкий жест и толкнул вторую дверь.       — А это — жилая комната.       — Ого! Феликс скользнул внутрь и сразу же подошёл к окну — его заинтересовал вид. Окно доставало почти до самого пола и выходило не на городской центр, а на самый что ни на есть далёкий индустриальный пейзаж. Огромные градирни завода, раскинувшегося на без малого километры, перемежались извивающимися трубами, теряющимися в клубах пара, медленно истекающего наземь. На верхушках производственного комплекса мерно поблёскивали зелёные огоньки. Слышались и приглушённые сигналы с подступающей к заводу железной дороги. Зрелище поистине захватывало дух.       — Что это, Куро? Я там ни разу не был да и вижу эту штуку впервые. Окна-то у здания все на другую сторону смотрят, — выдохнул, едва не прилипнув к стеклу лбом Феликс.       — Да. Кроме тебя и куроградцев никто его больше и не увидит.       — Почему?       — Слишком важный объект, чтобы о нём знали все подряд.       — Ммм… получается это что-то типа «сердца» твоей страны? Я вон и вагоны вижу, и цеха какие-то… думаешь, никто из наших поверху не шпионил ещё?       — Если и так, то над, и в городе есть защита. И с какой бы техникой ты ни подошёл, ничего кроме бесконечной стройки и не увидишь. Таким образом, шпионаж заключается в рамки: «Лицезрел — рассказал». Но ты знаешь сам: здесь нет иностранцев.       — Кроме меня.       — Технически, ты правитель страны, а не подданный. Так что это не считается.       — Ясно всё с тобой. Ну ладно, не буду тогда навлекать на себя беду расспросами, зачем оно и как работает. Вообще, могу понять, почему тебе захотелось жить именно здесь — сразу всё как на ладони. Если что-то пойдёт не так — тут же заметишь. Куромаку улыбнулся.       — Честно говоря, мне просто нравится смотреть на то, как что-то постоянно движется. Да, кстати, об этом: не подумал, пока ты не приехал, но штор в квартире нет. Я привык спать так.       — Да?! Это при таком-то свете? Не представляю, сколько фонари вдоль железной дороги энергии тянут. Слепят капец!       — Я к тому, что если мешает, можно-       — Да не, всё норм. Если я достаточно устану — засну и стоя. От окна Феликс тут же развернулся к кровати, и Куромаку готов был поклясться, что на мгновение он увидел очень ободряющую искринку в его глазах. С разбегу Феликс плюхнулся на песочного цвета одеяло и закрылся в подушку лицом.       — Вот это кайф, какая большая! Мы тут с тобой отлично поместимся. Ворочаясь, он случайно сбросил вторую подушку на пол и полез, смешно задрав ноги, её доставать. Там его ждало ещё одно открытие. К Куромаку он развернулся уже с огромным жёлтым цыплёнком в объятиях.       — Ёмаё, мадам Цыпочка! Ты её что не выкинул?! Куромаку подошёл ближе, сел на край кровати.       — Зачем?       — Ну не знаю, я же по глупости её тебе принёс. Вообще, не в твоём вкусе вещь, думал, ты мне только из вежливости сказал, что заберёшь куда-то. А тут вон оно как. Ну раз она тут, колись: ты её во сне обнимаешь или как?       — Нет, конечно, я же не ребёнок. Просто ставлю на пол, когда сплю, на кровать — когда бодрствую. Это — элемент декора, и он неплохо разбавляет атмосферу. Что ещё от него нужно?       — Понял-понял, а книги? Я отсюда полку вижу, — Феликс с огромным цыплёнком на руках подбежал и к полке, — Ну точно, и мои есть! Судя по тому, какие они затасканные, ты их даже больше раза читал?       — Да. Довольно забавно наблюдать за развитием фольклора в Фелиции, да и в целом в Карточном Мире. Я пока не исследовал феномен «пишущих жителей» с научной точки зрения, но меня интересует, почему они все, вне зависимости от страны, повторяют земную поэзию и прозу. В различных вариациях, и с допущениями, однако копирование классиков налицо.       — Блин, а я… даже разницы, если честно не заметил. Ну «мушкетёры» и «мушкетёры»…       — В фелицианской вариации их четверо, не считая присоединившегося к компании некоего господина «Фиртаньяна». Но это — не самое странное, что я видел. В Вероне, к примеру, во всех книгах главный действующий персонаж — Ромео.       — Да, причём девочки там реально верят, что он делал всё, что в книгах написано. И их мало смущает, что он и на Титанике героически умер, и вампиром, соблазняющим девиц, побыл, и умеет шпагат меж двух едущих машин делать. У меня во дворце правила простые — чтоб никто в моём присутствии за километр это и палкой не трогал. Когда иссякла и эта тема для разговора, Феликс огляделся. Панорамное окно, большая кровать, тумбочка, шкаф, рабочий стол с ноутбуком, кресло. Всё убранство комнаты, в минималистичном стиле было рассчитано сугубо на одного человека и служило конкретным нуждам: чтобы смотреть, чтобы спать, чтобы хранить одежду, чтобы работать. Да, книги и плюшка и правда разбавляли интерьер, потому что в классическом понимании интерьера-то тут и не было. Феликс медленно, в задумчивости присел рядом с Куромаку. Сжал в руках игрушку, уронил на её жёлтую макушку подбородок. Если прислушаться — было слышно, как скрипят от мороза стены, как промышленный вентилятор гоняет в совершенно офисном здании воздух. Даже он напоминал о том, что есть, спать и читать книги — это лишь секундное недоразумение, между одним и другим рабочим днём.       — Куро, слушай, — горло Феликсу вдруг сдавило, и он заговорил почти шёпотом, — Скажи, а тебе тут не одиноко?..       — Одиноко? — переспросил Куромаку, — Нет. Я здесь только сплю, максимум — завтракаю. И бо́льшую часть дня провожу с людьми. Хотя понимаю, почему у тебя возник такой вопрос. Тебе даже дома тяжело без общения, мне — нет. Я так отдыхаю. Феликс после этих слов немного успокоился, опустил игрушку на пол и положил пальцы на тыльную сторону ладони Куромаку. Та была холодная, как и всегда. Куромаку ему не врал — он и правда не замечал в своём образе жизни ничего такого, не страдал от него. А раз так, то и Феликсу не стоило об этом беспокоиться. И всё-таки он немного нервничал. Правда, уже по другому поводу. Они оба прекрасно понимали, зачем в том числе сегодня собрались. Всё та же история с «подарком». Да, они говорили об этом заранее: по присущей Куромаку привычке — долго и нудно обсуждая детали. И Феликс, несмотря на то что обычно пропускал половину заумных слов мимо ушей, на том созвоне сам активно задавал вопросы, если чего-то не понимал. А потом — сделал всё так, как положено.       Теперь же, он бестолково застыл на кровати, не зная, что и делать — обычно процесс у них происходил в спешке, стремительно, и иногда вовсе спонтанно. Но как к нему подойти, когда всё хорошо и спокойно — кажется, не он один не знал.       — Куро, я-       — Феликс- Они произнесли это одновременно и оба посмотрели в разные стороны. Повисло молчание. И вдруг Феликс заметил, что Куромаку сидит, поджав губы. Его другая ладонь, та, которой Феликс не касался, лежала на колене и то сжимала, то разжимала несчастную ткань штанов. И как бы Феликс ни старался, поймать его взгляд — не получалось. Куромаку стойко его избегал. Видимо, в эту маленькую паузу он подумал о том же самом и теперь выглядел вот так нелепо. Обычно он знал ответы на все насущные вопросы, его сложно было сбить с толку. И потому нынешнее его поведение вдруг показалось Феликсу до того смешным и трогательным, что Феликс двинулся к Куромаку, ткнулся лбом ему в шею и начал хохотать.       — Блин, это так глупо, — дрожал от смеха он, — Два взрослых мужика и… ой, не могу… Ладно… пойду с дороги помоюсь, что ли. Чего мучиться.       — Иди. Твои полотенца — у зеркала, — сказал всё так же отворачиваясь ему Куромаку, и затем, когда Феликс, вытащив из рюкзака домашний халат, почти скрылся в ванной, добавил: — Феликс.       — Да?       — Мне… тоже это непривычно. Напряжение в плечах Феликса спало, взгляд потеплел, и он, показав Куромаку большой палец вверх, скрылся за дверью. Приятно, что он угадал.

***

Дверь в ванную закрылась не до конца, и Куромаку, так и не двинувшись с места, слушал, как шумит вода, чувствовал, как клубы пара расползаются по полу. Феликс за стеной что-то уронил, громко выругался, и Куромаку вздрогнул, ощущая, как мурашки пробежались у него меж лопаток. Эти нелепые, бытовые звуки заполняли пространство, и больше оно не ощущалось таким… стерильным.       Куромаку снял очки, сжал переносицу. Сделал пару глубоких вдохов и выдохов. Ничего. Это ничего, что он не понимает, что делать. Что-нибудь по ходу дела да придумается… За попытками привести мысли в порядок он и не заметил, как наступила тишина, и только когда широкая полоса света легла ему на колени, поднял взгляд. Напротив него в дверях стоял Феликс. Босой, с полотенцем на шее и мокрых волосах. Короткий старый халат едва прикрывал его бёдра, от которых Куромаку понял — ему не отвести взгляда. В комнате стало теплее. Свет так никто и не включил, и пока Феликс шёл к нему, Куромаку поймал себя ещё на одной мысли: сейчас, в полумраке, создавалось ощущение, что Феликс жил здесь всё время. И вот, после длительного отсутствия, наконец, вернулся домой. Феликс подошёл и протянул к нему руки.       — Ну вот и я, Куро.       — Да, — ответил Куромаку. И все «как» тут же вылетели у него из головы. Всего-то и нужно было что протянуть руки в ответ. Феликс позволил увлечь себя в объятья, и они оказались на кровати, Феликс — с размётанными по подушке волосами и Куромаку, нависший над ним. Их дыхание смешивалось — так они были близко, и Куромаку аккуратно убрал со лба Феликса мокрую чёлку за ухо. Она пахла извечным феликсовым запахом — пряностью, мёдом. Пальцы Куромаку скользнули дальше — к щеке, скуле, губам, погладили. Мысль о том, что теперь можно никуда не спешить, пьянила и сбивала с толку. Феликс подставил ему шею и Куромаку примкнул к ней, ощущая пульс на влажной коже. Феликс завозился под ним, схватил за спину, прижал к себе, откинув голову назад.       — Дай мне своё лицо, — попросил Феликс и Куромаку дал. Тогда Феликс вторгся в его распахнутые губы. Медленно, да, вот так, медленно… и в этой неловкости, в сумерках, расчерченных отсветами зелёного мерцающего света, где они оба не знали, куда на незнакомой территории деть руки и ноги, всё будто бы происходило в первый раз.       Насилу оторвавшись, Куромаку скользнул ладонью под отворот халата. На ощупь, обнажая, сжал плечо. Пошёл и ниже — к горячему животу с лёгким пушком, тут же судорожно поджавшемуся. Куромаку оставил там ладонь, продолжая целовать Феликса. Аккуратно водил большим пальцем по боку, чувствуя, как учащается его дыхание и как Феликс невольно подрагивает, в желании сместить его руку ниже. Затем Куромаку опустил голову к груди — ему всегда хотелось узнать, насколько она чувствительна, но всё не хватало времени. Впрочем, Феликса было несложно угадать — как только язык Куромаку прошёлся по ареоле соска, он изогнулся и замычал. Ничего экстраординарного там Феликс ощутить не мог, он всё-таки не был женщиной, но не зря же говорят — всё возбуждение идёт из головы.       Они молча считывали сигналы тел друг друга. Феликс мгновенно понимал, когда надо податься вперёд, когда отстраниться, когда самому проявить инициативу. А Куромаку помогал ему в этом. Его волнами тупого напряжения захлёстывало собственное возбуждение, скрыть которое было уже невозможно, да он и не пытался, крепко прижимаясь к бедру Феликса. Впрочем, до разрешения ещё было нескоро. Куромаку отодвинулся ровно настолько, чтобы увидеть лицо Феликса. С полуприкрытыми глазами, влажными губами. Феликс глядел на него в ответ, пробиваясь сквозь толщу неги, не понимая, почему они прекратили. На выдохе Куромаку произнёс:       — …напоминаю — твой малейший дискомфорт и мы останавливаемся.       — Но… Куромаку покачал головой, игнорируя попытку затянуть его в очередные ласки. То, что он хотел сказать, было намного важнее.       — Нет. Если будет больно с самого начала, продолжать не стоит. Если ты слышал, что надо перетерпеть и «станет лучше» — это чушь. Меня очень расстроит, — Куромаку серьёзно посмотрел ему, затаившему дыхание, в глаза, — Если тебе из-за меня станет плохо. Понимаешь? Феликс вдруг зажмурился, выражение его лица переменилось и из расслабленного сделалось беззащитным, ясным. Он притянул к себе Куромаку, но не для поцелуя, а так, что они оба коснулись лбами.       — Куро… какой же ты хороший. Боже, как же мне с тобой повезло… — с дрожью в голосе зашептал он, — Ты… подожди немного, я сейчас. Он слегка приподнялся, зашарил рукой вдоль полы халата и, явно нервничая, вытащил из кармана смазку и презерватив. Бестолково впихнул это всё в руки Куромаку, но потом, спохватившись, выхватил смазку, сжал её в кулаке.       — Всё в порядке? — уточнил Куромаку. Феликс высоко усмехнулся.       — Да. Я сейчас. Сам. Он согнул колени, развёл ноги, и полы халата скользнули в разные стороны, больше ничего не скрывая. Феликс вздрогнул от прохладцы, коснувшейся его члена, ягодиц. Смазка закапала ему на грудь и пальцы из пережатой баночки. Он тут же отбросил её и, закусив губу, коснулся себя.       Куромаку наблюдал за его неуверенными метаниями. За тем, как Феликс, совершая движение пальцами, хмурился и сводил брови, и то и дело поднимал взгляд на него, как бы ища подтверждения, что всё делает правильно, но от мысли, что его любимый человек видит его таким, смущался и лажал ещё больше. Феликс пытался повторить то, что обычно делал сам Куромаку, но Куромаку уже хорошо понимал своё тело и мог в целях экономии времени пропускать некоторые этапы. «Слишком сжимается. И торопится. Так не пойдёт».       — Давай я покажу как, — не выдержал Куромаку и, дождавшись, когда Феликс кивнёт, добавил, — Встань на колени.       — Вот так?       — Да, только спиной ко мне.       — О… Явно преодолевая смущение, Феликс развернулся, уперевшись локтями в кровать. И простояв так с пару секунд, раздвинул ноги. Тогда Куромаку правда всё показал. Сперва он погрел руки, потому что если сам и мог перетерпеть их холод, Феликсу дискомфорта доставлять не желал. Потом, конечно же, добрался и до смазки.       Первое его прикосновение было не там, где Феликс боялся и хотел больше всего, а лишь на внутренней стороне бедра. Но перенервничавший Феликс дёрнулся и от него. Куромаку взглянул на сведённые лопатки, зажатую шею и аккуратно погладил бедро пониже, ещё раз. Костяшкой одного из пальцев, как бы невзначай задев яички и член. От этого невесомого касания нежная кожа содрогнулась, и Куромаку почувствовал, как и сам тяжелеет и напрягается в ответ. Но нет, ещё не время. Ещё не… Он не торопился, трогая по очереди всё. И даже когда настал черёд ягодиц, не стал сразу же проникать внутрь, а лишь слегка массировал мышцы снаружи. С каждым из этих движением спина Феликса всё больше и больше расслаблялась, дыхание выравнивалось. И только тогда Куромаку сменил направление. Он не погружал палец силой, а аккуратно давил, дожидаясь, когда мышцы перестанут сопротивляться и сами его примут. Так, первая фаланга, обильно покрытая смазкой, осторожно скользнула вглубь, заставив Феликса выдохнуть. Куромаку замер, давая ему возможность привыкнуть. Давая возможность привыкнуть себе. И пусть он нередко делал это сам, однако, с Феликсом это ему было ново. Интимно, до головокружения. Куромаку медленно довёл палец до конца, изучая реакцию, текстуру. Поначалу мышцы вибрировали в напряжении, но вскоре поддались. После этого Куромаку показал ему, как ощущается движение. Иногда в процессе он замирал и выгибал палец, теперь уже точно для начала стимуляции. После нескольких таких повторений в дело пошли и следующие, заставившие Феликса выругаться. И всё-таки этого недоставало. «Надо что-то другое сделать», — пронеслось в голове у Куромаку, и вдруг он кое до чего додумался. Причём до такого, что его с ног до головы обдало жаром. Под аккомпанемент растерянного выдоха Феликса, он вытащил пальцы и подсел поближе.       — Если будет неприятно — говори, — тихо и как-то смущённо попросил Куромаку, — Но если не будет — не дёргайся, пожалуйста. Едва Феликс согласился и прикрыл глаза, Куромаку наклонился и дотронулся до него языком. Реакция была мгновенной. Феликс вскрикнул, и его бёдра содрогнулись. Но не для того, чтобы сжаться, а напротив — нелепо разъехались в стороны. Куромаку удержал их и вторгся внутрь.       Сдерживаться перестали они оба. Из Феликса рвались хриплые сдавленные звуки, он комкал простыню, прятал в ней от стыда лицо, но бёдрами следовал за каждым движением Куромаку. Сам же Куромаку уже ни о чём не думал, для него в этом мире остался только жар и свободно пускающий его в себя Феликс. Желание уже выбивало из него всякий рассудок. Когда Куромаку, хорошенько поработав языком, наконец оторвался, то увидел глянец смазки. Размягчённое открытое тело, нежную пульсирующую кожу. О чём-то таком ему и сам Феликс рассказывал. Кто бы мог подумать, что чувствовать, а не осмыслять происходящее может быть так хорошо?..       — Феликс, — хрипло позвал он. Феликс, невольно придвинувшись к нему так, чтобы Куромаку снова вернул на место лицо, надсадно застонал.       — …вставь обратно.       — Вставлю, только ляг набок. Давай. Феликс свалился на кровать, точно подкошенный, и искоса посмотрел на него. Его глаза расширились, когда он увидел, как Куромаку натягивает презерватив. Его, кажется, так и подмывало что-то сказать, но он себя остановил. Впрочем, Куромаку хватило и взгляда.       Когда он объяснял Феликсу, как всё будет, то указал на это: «Мой размер непрактичен для подобной роли. Широкий в обхвате и короче твоего». Теперь же всё было выставлено напоказ, и от мысли, что он сейчас войдёт в Феликса этим, у Куромаку свело живот. Не то от страха, не то от невыносимого возбуждения. Куромаку выдохнул и лёг позади него, прижался всем телом. Он дрожал от избытка чувств, ощущая, как соприкасается их кожа, как смещается каждый позвонок под его грудью, но не двигался, давая Феликсу самому решить, к чему именно приведёт его желание. Его член, большой и тяжёлый упирался в Феликса. Пульсировал, вторя ударам сердца.       И Феликс не отстранился, не начал отнекиваться или шутить. А завозился и сжал руку Куромаку ещё крепче, сдвинулся так, что головка члена сместилась тоже. Куромаку обнял его ещё сильнее.       — Точно? — переспросил Куромаку.       — Да.       — Хорошо. Пальцы Куромаку впились в бедро Феликса, заставляя его подняться. Потом той же рукой он взял себя, ощущая близость разогретой влажной кожи. Прикосновение к собственному члену заставило его прикусить язык, подавить стон. Он давно так сильно себя не сдерживал. Что ж, точно так точно. Когда головка ткнулась в анус, они оба вздрогнули, а потом Куромаку начал медленно входить. От того, с какой силой на него нахлынули ощущения, Куромаку едва не утратил дар речи. Всё было не так, как он себе представлял; обжигающе, трудно и при этом неумолимо. Осознание того, что ему приносит удовольствие, как его тело входит в другое, едва не заставило Куромаку сгореть от стыда. Потому голос его прозвучал с явным надрывом.       — Не больно?..       — Нет, — едва слышно произнёс Феликс, — Но Куро… чёрт, что же ты такой… толстый… Эти слова выбили из Куромаку что-то тёмное, едва не животное. Краткое самодовольство и мысль: Да. Толстый. И ты хотел именно этого. Меня. И тебе нравится. И Куромаку возобновил движение, всё глубже погружаясь в этот жар, в этого человека, что принял его, несмотря на все предупреждения. До конца. В самой глубокой точке он и замер. И путь его собственное тело молило о продолжении, он через силу решил: хватит. Для первого раза и так неплохо. Теперь — главное, чтобы Феликс привык к этому ощущению… и с ним кончил. Поэтому он вытянул руку, его пальцы скользнули по животу Феликса, обхватили его член. Феликс содрогнулся всем телом и удивлённо выдохнул:       — Зачем?.. Но Куромаку молчал, то поглаживая пальцами под самой головкой, то переходя на её вершину, ослабляя и усиливая нажим, и Феликс, не выдержав, толкнулся ему навстречу, уже и забыв, что о чём-то спросил.       Тогда случилось то, чего Куромаку никак не ожидал: Феликс схватил его ладонь, вдавил её в пах и задал движению совершенно бешеный, жадный ритм. Вот так — падать с места в обрыв, срываться в сырые эмоции умел лишь он один. И мало того, не только рукой он продолжил движение, но и бёдрами. И получилось так, что когда он судорожно рвался вперёд, навстречу руке, то заставлял член Куромаку немного выскользнуть, а потом вгонял его обратно. Изнутри Куромаку чувствовал, как вокруг него сжимаются мышцы. В такт этим резким. Коротким. Толчкам. Он прижался к шее Феликса, зажмурился, спрятал там своё лицо. Ибо это всё, что он теперь мог, неспособный да и не желающий ничего остановить. Лишь одна мысль под сопровождением стонов и глухих шлепков пронеслась у него в голове: «Неужели я выгляжу так со стороны, когда…» Он не докончил. Его рука — была в кулаке Феликса, член — в его теле. И все его попытки что-то контролировать разбивались о чужое желание. Он хватал Феликса. Сильнее и сильнее. Чувствуя, как наливается под ладонями, достигает пика чужое напряжение.       Внезапно Феликс замер с широко распахнутыми глазами и сомкнулся изнутри с такой силой, что не сумел даже закричать. Пальцы Куромаку обожгло и всё кончилось. Феликс обмяк, запрокинув голову. Наступила тишина, прерываемая только его тяжёлым дыханием. Куромаку всё ещё лежал у него за спиной, ощущая, как его до боли перенапряжённый член всё ещё твёрд, как требует продолжения. После оргазма Феликс медленно сжимал его внутри. Уже не так крепко, как в сам пиковый момент, но ещё ощутимо, и Куромаку понял: ему трудно это перенести. Надо выходить. Отыскав в себе последние силы, он начал отодвигаться, и это вышло медленно, мучительно. Каждое сокращение мышц посылало в него волну удовольствия, каждый сантиметр давался с трудом. Он был почти снаружи, когда пульсирующий вход стиснул его головку особенно сильно, и тогда слеза облегчения прокатилась по виску Куромаку. Даже не пытаясь подавить стон, и он, наконец, кончил. Впервые в жизни оргазм у него был не взрывным, а долгим и утомительным, заставляющим всё тело гореть. Измученные, вспотевшие, они с Феликсом лежали друг перед другом, и Куромаку, уставившись в потолок, думал только об одном. «Чёрт возьми, а к этому и правда можно привыкнуть».

***

Они ещё полежали с некоторое время. Феликс прижимался к Куромаку, обхватив его руками, ногами. И Куромаку было сложно не признать, что ощущение этой посткоитальной близости жутко его удовлетворяло. Потом Феликс пожаловался:       — Куро, я есть хочу…       — …еда в холодильнике.       — Знаю! Но блин, как же туда лень идти…       — Если туда — лень, иди мойся. Я что-нибудь достану.       — Ты посмотри на него: и накормить обещает, и секс классный, ну что за человек? И-де-ал!       — Иди уже, — с улыбкой подтолкнул его Куромаку, — А то так и умрёшь с голоду. Уступив Феликсу право первому привести себя в порядок, Куромаку оделся, сменил постельное бельё, вытащил из шкафа маленький раскладной столик и отправился на кухню. Справедливости ради там всё было уже готово: только пришлось разложить еду по тарелкам. Это Феликс предусмотрительно сделал, что её с собою взял. Когда Феликс вновь появился в жилой комнате, довольный тем, что на сегодня со всеми утомительными делами уже отстрелялся, его там ждала кровать, усеянная блюдами и (он натурально вытаращил глаза) тихо гудящий телевизор на взявшемся из ниоткуда столике. Куромаку молча протянул ему пульт.       — Офигеть, Куро! Чё, правда, настоящий? И реально работает?!       — То есть ноутбук и компьютеры в моей стране тебя не смущали?       — Ну так то ж для работы. А это — для отдыха!       — Не только для отдыха… ну да неважно. Канала всего два, но если захочешь, этими кнопками можно включить запись — там фильм с утра показывали. А сейчас концертная программа идёт. Так он и оставил Феликса возиться с новой игрушкой. В душе Куромаку провёл больше времени, так что к его появлению Феликс уже успел съесть и часть холодца, и выпить немного соку и уже добраться до оливье. Параллельно он глядел на певицу в строгом брючном костюме. Куромаку, вдруг следуя какому-то нежному порыву, сел на пол, у его ног, и с благодарностью принял пиалу, на которой заботливо (хотя и хаотично) было уложено всего понемногу.       — От земного я бы и не отличил, — похвалил то, что успел попробовать Куромаку, на что Феликс радостно заулыбался.       — Ну вот и прекрасно! Не зря, значит, повара старались. По телевизору открутили романс и вспыхнула заставка Куроградфильма — начался показ нового кино. В этом году Куромаку не сильно вникал в планы сценаристов. Знал только, что они снимали что-то вроде старого советского мюзикла для детей. Разве что сильно сокращённого. Феликс ткнул в сторону заставки с двумя серыми звёздами вилкой.       — А обращения у вас новогоднего нет? Ну знаешь, чтоб ты сидел с умным видом на студии, за столом, с ёлкой на фоне и такой: «Дорогие та-рищи! Через несколько минут куранты пр-бьют новый год-» а потом ещё чё-нибудь про трудности, про экономику плановую, и как бахнул бы пробкой от шампанского! Куромаку покачал головой.       — Нет. Я в таком не участвую. Но поздравления после фильма будут — от коллективов, выступающих сейчас в доме культуры. С ними праздничная программа почти подойдёт к концу.       — Почти?       — Да. На самый её конец мы с тобой пойдём смотреть с улицы.       — Ууууу… ну заинтриговал! А у нас с тобой вся конспырация коту под хвост не пойдёт? Увидят же, опознают.       — Ночь на дворе, Феликс. Да и оденемся мы как-нибудь иначе.       — Ну хорошо тогда. Хорошо… Так они и остались: перед телевизором, не включая света. И отблеск экрана выхватывал то довольное выражение на лице Феликса, то расслабленное на лице прижавшегося к его коленям Куромаку. Фильм был наивным, даже пожалуй, с избытком. Но Куромаку в кои-то веки понимал — ну и пусть. Ему не нужно было теперь думать о его критике, не решать проблемы Фелиции или Курограда, не горбиться над чертежами, сверяя каждый миллиметр. И Феликсу тоже ничего не надо было. Они просто сидели рядом, ели одну еду, смотрели одно и то же кино, дышали одним и тем же воздухом.       Когда артисты, как и было сказано, зачитали свои обращения и поклонившись на бис в третий раз, скрылись за кулисами, Куромаку встал, потянулся, хрустя суставами, и поднял за руку разомлевшего Феликса.       — Пора. Оделись они никуда особенно не спеша, и Феликс улыбался, как ребёнок оттого, что ему для дополнительного утепления достался серый свитер Куромаку.       — Готов?       — Ага.       — Ну, тогда пошли. Они вышли на улицу через пожарную лестницу, ведущую в гараж, и, пройдя сквозь него, угодили прямиком в толпу высыпавших на улицу куроградцев. Те стояли сдержаннее и организованнее, чем стояли бы на празднике подданные Феликса в Фелиции, но всё равно не так строго, как когда Феликс заставал их на работе, или на улице, днём. Гул, пусть и умеренный, но явно с довольным оттенком заполонял пространство. Компании молодых рабочих в одинаковых пальто, семьи с детьми, укутанными шарфами по самые глаза, держащиеся за руки парочки. Феликс даже умудрился разглядеть тех самых работников ДК — в распахнутых куртках поверх праздничных нарядов. Теперь они улыбались не так профессионально, а устало, но всё ещё очень живо и искренне. Феликс, почти указав на них пальцем, повернулся к Куромаку, но вдруг растерялся, заметив выражение его лица. Оно было… счастливым. Не как когда он мельком улыбался после редкой смешной шутки, не как когда у него, переутомлённого, наконец, заканчивались задачи. Нет, просто счастливо, безо всякой цели. Его взгляд блуждал от человека к человеку, и он щурился, наблюдая за тем, как две девушки, прижавшись друг к другу, делят шарф, как отец сажает на плечи сына, как пихаются и галдят, чтобы не замёрзнуть, студенты. Это был редкий миг, когда Куромаку чувствовал безраздельное единение со своими людьми и Феликс был рядом с ним и понял это. Дорогого же это стоило…       — Наверно фейерверк будет?       — Угадал. Недавно привезли из Сукхавати.       — Ты ведь мог бы так и не заморачиваться, Куро.       — Мог бы. Но порой и таким людям, как я хочется чего-то не несущего бытовой ценности. Просто приятного. Понимаешь?       — Да. Конечно, кто ещё кроме Феликса так хорошо это понимал бы? И когда пробила полночь, небо взорвалось красками. Без дыма, без лишних нагромождений фигур, всё чётко и геометрично, как и всегда это бывало в Курограде. Вспышки засветили лица людей, и каждый залп отдавался эхом в их сердцах. Салют искрами осыпался в ночи, на главной площади били куранты, счастливо и взбудоражено начало Нового года отмечала толпа, и Куромаку с Феликсом стояли среди них никем не замеченные, разделяя этот миг радости. «Темнота, в которой ни у кого из них больше не было обязанностей — поистине подходящий час сбросить маски».       — …ты ведь тоже знаешь, да, Феликс? — сам не зная, отчего взволнованно уточнил Куромаку.       — М?.. — сонно и абсолютно довольно отозвался Феликс, улыбающийся оттого, что Куромаку — строгий и решительный правитель, да и просто прямой человек, до смешного мялся и буксовал. Будь они не на свежем воздухе, наверное, комично ещё б покрылся испариной.       — Что ты… что я… в общем… Феликс остановил его, сперва прикоснувшись к груди ладонью, а потом — отодвинув край шарфа и поцеловав.       — Ага, Куро, конечно знаю, — Феликс умиротворённо уложил голову к нему на плечо и прикрыл глаза, — И я тебя тоже.