Полчаса

Феликс был Куромаку не ровня, и это, как Куромаку любил выражаться, был: «Простой, не поддающийся сомнению факт». То есть нет, конечно же, сам Куромаку Феликсу ничего подобного не говорил! Да и не сказал бы никогда. Даже несмотря на то, что слыл тем ещё чурбаном и плохо разбирался в деталях человеческих эмоций. Нет, напрямую он этого не говорил… но Феликс и так всё прекрасно понимал. Точнее, начал понимать относительно недавно. Пожалуй, стеснялся разницы в их уме Феликс всегда, ещё с реального мира. Когда Куромаку раздражённо возвращался в пустое карточное измерение и строго спрашивал: «Кто из вас, идиотов, так похерил оценки на физике?! Меня после контрольной, написанной, прошу заметить, на идеальную пять, учитель ещё пол-урока мучил. А всё потому, что кое-кто в прошлый четверг накарябал такой ахинеи в домашнем задании, что он решил, будто я списываю! Покажите пальцем, кто силу трения скольжения от качения в таком возрасте отличить не может!» Феликс в этакие моменты отмалчивался, прячась за спинами других клонов, и надеялся, что кто-нибудь с дотошным Куромаку сам поспорит, без его роковых признаний. Обычно так и случалось — и внимание Куро переключалось на Вару, которому без разницы было, в чём его обвиняли, и его ли, просто со скуки хотелось поскандалить, или на Пика, который хмуро хмыкал и говорил: «Вся эта человеческая дрянь не должна тебя волновать. В отличие от нашего освобождения».       Но неловкий смех, застрявший в горле, как и стыд, оседали у Феликса внутри. Мариновались, с годами приобретая всё более причудливые и контрастные формы. Когда Феликс впервые попал в Куроград, его до глубины души потрясла тамошняя атмосфера. Гигантская бетонная отлаженная конструкция. Грубая, честная, никаких излишеств. Ровные, широкие дороги, точное пересечение всех углов и линий. Форма зданий — равна функционалу зданий. Всё строго до метра рассчитано под каждую единицу населения. «Да… а у нас кривые тропки, тупички и стихийные рынки. Даже дома не все пронумерованы. И цвета так с друг другом хорошо не сочетаются. А ещё… тут так тихо. Только шум заводов и слышно. Люди на площади не галдят, не играют музыку, не заняты чем попало. Перед трамваем — в очередь, на прогулку — строем. Даже парки под линейку расписаны и не пахнут цветами, а камнем и краской. Город-механизм. Пришли-ушли, всё по делу, без лишних телодвижений». Частично это Феликс высказал Куромаку и тот даже соизволил польщено ухмыльнуться в ответ. А потом разговор у них зашёл о строительстве, и Феликс заметил, как у Куромаку загорелись глаза. Да уж, в типовом Курограде ничего выбивающегося из плана и не построишь, но в Фелиции каждый отдельный дом был чьим-то, так что там народу к «визуальному шуму» не привыкать. Тогда сам не зная зачем, Феликс ляпнул: «Знаешь, мы монетный двор построить хотим. И я накидал пару примеров, но определиться не могу какой лучше. Может, поможешь?» И Куромаку кивнул, и взглянул на феликсовы блокнотные каракули, и с жадностью вытянул из него все возможные подробности. Что конкретно Феликс собирается под монеты плавить? Откуда планирует брать энергию? Где собирается строить: в центре, чтобы с меньшими затратами охранять? Но тогда муторнее будет логистика. Или на окраинах, но в ущерб безопасности? А как…       Он правда спросил многое, и о доброй половине из этого списка Феликс не то что не думал, даже не догадывался, что можно думать. Впрочем, с Куромаку никогда не стоило забывать, что он… Куромаку. В конце разговора он об этом и сам прекрасно напомнил.       — И самый главный вопрос, на который ты должен ответить, Феликс — зачем?       — Ээээ… зачем?..       — Да. Зачем тебе этот монетный двор? Ты хочешь чеканить монеты только для Фелиции или на экспорт? И тут Феликс стушевался.       — Ну, думаю для всех. Чё уж по отдельности одинаковые дела-то делать… Куромаку никогда особо не умел читать людские эмоции, но и без этого он, пожалуй, знал других клонов как облупленных. Сняв очки, он строго взглянул на Феликса и сказал:       — Если хочешь сделать пару красивых монет, скажи сразу. Тогда я придумаю, как пристроить к твоему дворцу мастерскую. Создать сильную, защищённую от подделок валюту, которая будет действительно работать в экономике, это задача, требующая совершенно иного уровня. Так что тебе нужно? Развлечение, или инструмент? Тогда в Феликсе снова всколыхнулась эта давняя взвесь: восхищения и отчаяния. Куромаку за двадцать минут обрисовал ситуацию так, как он сам не смог бы, даже думая о ней днями напролёт. Что скажешь, гений…       — Инструмент, — Феликс и сам удивился, как нерешительно и тихо прозвучал его голос, и тут же от неловкости повысил тон и закашлялся, — Инструмент, конечно!       — Тогда, — подытоживая, кивнул Куромаку, — Твоя первая рабочая задача — принести мне список доступного в Фелиции материала, и отчёты по энергопотреблению за последний год. Ещё найти толкового человека, который составит подробный геодезический отчёт, как и экономиста, скажущего сколько вы готовы потратить. Без этого, всё, что я смогу начертить — бестолковая, зависшая в воздухе фантазия. Я понятно изъясняюсь? Конечно, Феликс понял. Ему предстояло много унылой работы, чтобы увидеть хотя бы спину человека, ушедшего на десять шагов вперёд. Монетный двор они всё-таки построили. Как и парочку иных совместных проектов. Феликсу от Куромаку перепала и модернизация Солнца, и за весьма скромные деньги общий энергоаудит Фелиции. С Куромаку было вполне приятно работать: если перетерпеть пару его срывов и с десяток очень многозначительных вздохов, можно было получить взамен очень многое. Особенно если в процессе ещё его хорошо похвалить и быстренько предоставить всё, что он просит.       Куромаку с детства был таким — покричит, может, даже кинет что-нибудь, или топнет, но, перебесившись всё равно, сделает. И сделает на совесть. Этим, к слову, пользовался не только Феликс. Как-то в Вероне, ещё до отношений, Феликс разговорился с Ромео насчёт типажа, и совершенно незаметно для самого себя описал ему Куромаку. Мол, да, нравятся ему серьёзные, умные, педантичные партнёры на которых можно положиться и которые в хорошем смысле предсказуемые и вообще- Ромео над ним тогда только посмеялся:       — Да уж, не завидую я такой девушке.       — Это ещё почему?       — Нет, ну любви, конечно, все покорны, но…       — Нет уж! Ты договаривай, раз собрался.       — Сладкий, я понимаю, почему тебе такая может понравиться, но вот что её в тебе зацепит? Для меня большая загадка… Всё-таки люди не зря подбирают себе партнёра по внешности, уму и статусу примерно одинаковых. Разве ты этого не замечал? И вся злость Феликса куда-то испарилась. Нет, он правда не замечал.       Но Ромео не хотел его обидеть — просто констатировал факт: им, червовым, легкомысленным и харизматичным не место подле таких дам. Чтобы ни дам, ни себя в конечном итоге не мучать. «Как хорошо, что Куромаку — не дама», — подумал, когда они начали встречаться Феликс, припоминая давнишний разговор. Он совершенно не учился на чужих предупреждениях.

***

Пожалуй, когда они стали узнавать друг друга и с бытовой стороны, Феликс загнался ещё больше. Ведь моменты, когда Куромаку, навещая его в Фелиции, натыкался на форменный беспорядок в комнате, или когда Феликс умудрялся просыпать начало встречи, были не такой уж и большой редкостью. И дело вовсе не в неуважении. Просто у Феликса жизнь, как и решение государственных вопросов, выходила довольно хаотичная, а у Куромаку даже чёртовы галстуки были рассортированы по цвету.       С другой стороны, на эти причуды Куромаку не жаловался. Когда Феликс спал дольше положенного, он просто доставал свою работу из портфеля и принимался печатать. Когда видел висящий на люстре сапог, обходил его по кругу. В какой-то подобной ситуации они встретились и на этот раз, и Феликс, прыгая через две ступени и заправляя в штаны мятую рубаху, думал только о том, что сделает, чтобы загладить вину. Может быть, тайный ужин? Или что-то приятное в постели?.. Но тут произошло непредвиденное: когда он открывал дверь кабинета, где его ждал Куромаку, там обнаружился и Франц, вводящий его в курс какого-то дела. Они оба обернулись к Феликсу со сложными лицами.       — Привет, что-то случилось? — по-простецки уточнил Феликс, и Франц кивнул.       — Месье, у замка имперцы. Просят аудиенции.       — Ого, а чё они? Как-то внезапно. Их обычно днём с огнём из Империи не выдернешь, «Всё строго по бумаге и предварительному зыпросу».       — Да, об этом… у них рядом с нашей территорией произошёл инцидент. Машина вышла из строя и пару человек ранило. К тому же нужно привести в порядок технику. Они запросили помощь.       — Хм. Ну ладно, нам это несложно. Пусть тогда остаются во дворце, только вот машина, — Феликс, стушевашись, взглянул на Куромаку, — У нас-то их никто не чинит — ждем, пока от вас специалисты раз в месяц приедут. Можешь связаться с кем-нибудь из них, Куро? Расскажи им, что случилось, я запла-       — Нет необходимости, — Куромаку отложил доклад, над которым сидел, поднялся с кресла, — Я же тут. Такой же инженер из Курограда. Феликс рассмеялся и почувствовал, как его щёки розовеют от неловкости. Да, об этом он совершенно не подумал.       — Нуууу, ха-ха-ха, ты же тут по совсем другому вопросу! Но если ты не против, то и ладно. Пошли, встретим их вместе. И они пошли. И провели имперцев в замок. Всего пять человек. Четверо подчинённых и начальник — ничего не криминального. Отказать в подобной ситуации — нарваться на международный скандал. Хотя и без этого, Феликс ни за что бы не бросил нуждающихся. Правда… «Таких ли «нуждающихся?», — хмуро думал Феликс через пару дней, рассматривая имперских вояк, хвостом ходивших за Куромаку. Куромаку быстро понял суть проблемы и отремонтировал всё, что мог, быстро подлечили и всех «несчастных и изувеченных» (Подумаешь! Парочка неглубоких ожогов и порезов!). И теперь оставалось только дождаться нескольких деталей, которые поручили доставить посыльным из Курограда. Заменят их — и всё, тёмная братия уедет себе восвояси. Рассказывать коллегам, как странно у них прошёл в Фелиции уик-энд. Да только вот вместо того чтобы как все нормальные люди расслабиться на дармовых харчах, или на крайняк, заняться делами, блин, своей страны они лезли к королю соседней! Нет. То есть да! Феликс это сразу же заметил. Заметил и сказал об этом Куромаку, что как-то странно: «раны» у них не такие уж и свежие, а ещё они оказались тут именно тогда, когда в Фелиции появился он. Совпадение? Да какое-то уж больно удачное.       Что-то от Куромаку им было надо. И надо настолько, что они в обход официальным процедурам, вместо того, чтобы обратиться в посольство Курограда, устроили весь этот цирк на границе Фелиции. Феликс это понимал, а вот Куромаку, как человек «эмоционально слабовидящий», кажется, не очень. Выслушав все опасения Феликса, он просто покачал головой, увидев в его искренней обеспокоенности нечто совершенно другое.       — Откуда в тебе взялась эта внезапная подозрительность? Они и за километр не подходили к расспросам о засекреченных данных. И я ничего такого им и не рассказывал. И Феликс отстал от него, фыркнув не тише лошади. И продолжил смотреть за имперцами. И смотреть. И смотреть. И это напряжение, не дающее ему спокойно дышать, с каждым днём только усиливалось.

***

Начиналось всё довольно безобидно. В первый день с Куромаку общались все имперцы. Потрёпанные солдаты, медленно запекающиеся в своей толстенной броне, утирая пот со лба, наперебой спрашивали: как настолько легко король Курограда определил поломку? И по смешному, по-имперски, восхищённо таращили на него глаза. Создавали «благоприятный эмоциональный фон», так сказать.       Куро был падок на лесть, и оооочень любил учить жизни других. Поэтому, думал Феликс, имперцы избрали самую выгодную стратегию. Восхищались они не только его умом и сообразительностью, но также и куроградским инструментом и запчастями. Из них особенно выделялся начальник. Коротко стриженный, высокий, с цепким прямым взглядом, идеальной армейской выправкой. Сапоги до колена начищены, подобие формы с уклоном на гражданское — выглажено до скрипа. И, конечно же, как и все мужчины в Империи, чёртов секс-символ! Он, в отличие от подчинённых, сперва только улыбался и отвечал сугубо по делу. То ли строил из себя невинность, то ли молча собирал о Куромаку с ближней дистанции данные, чтобы во второй день неторопливо, по-светски завести разговор. Насколько Феликс понял, говорили они действительно о чём-то отвлечённом: или о каком-то металле, или о больницах. То ли о том, как в них поддерживается стерильность, то ли о том, как они проветриваются. Имперец рассказал, как в их стране разобрались с этими вопросами в военных госпиталях и поинтересовался, а что в Курограде?..       Но пусть, подозревающий недоброе Феликс и не отступал от Куромаку ни шагу, имперец был слишком умён, чтобы проколоться на чём-то простом. Ловя пристальный взгляд Феликса, он лишь спокойно, заученно улыбался и кланялся. Затем — возвращался к разговору, так, будто его рядом и не стояло. В следующие дни они умудрялись сталкиваться ещё до того, как Феликс проснётся, и тогда же жарко и увлечённо спорили. Это всё Феликс узнавал в двух словах и от сверкающего после глазами Куромаку, и от многочисленных дворцовых слуг. И всё бы ничего, он с этим бы смирился, если бы не услышал однажды из-за двери кабинета приглушённую шутку имперца, и, боже, сдержанный, но отчётливый смех Куромаку. Феликс замер у двери, так её и, не коснувшись и по его спине, пробежался мерзкий пугающий холодок. Куромаку ведь так редко открыто радовался.       Феликсу казалось, что и сам голос Куромаку изменился в том разговоре. Он звучал уверенно, уважительно. Быстрее и точнее. Никаких вздохов, потому что очередную глупость сморозил Феликс, никакой снисходительности. «Почему Куромаку так смотрит на него? Почему так отвечает? Разве не понимает, что им хотят воспользоваться?» «А может, и понимает», — шепнуло что-то Феликсу на ухо, и он тут же замер, прекратив дышать, — «Просто этот имперец может дать ему кое-что, чего ты при всём желании не можешь. Содержательного диалога». После лёгких сдавило и сердце, а что если?.. Но Феликс, уже развернувшийся и пошедший куда глаза глядят, покачал головой. Нет, его Куро не такой. И даже эти странные восторги и улыбки интеллекту имперца не могли убедить его в обратном. Если бы Феликс ему наскучил, если бы вконец надоел, Куро первым заговорил бы о разрыве. Чёрт! Да Феликс был почти на девяносто девять процентов уверен, что Куромаку написал бы длиннющее официальное уведомление: «Наш союз оказался нецелесообразным, показатели… эффективность… бла, бла, бла… таким образом, расстанемся». Но это понимание не делало Феликсу легче. Он стал хуже спать, меньше есть. Оставил наконец Куромаку в покое, твёрдо вознамерившись пережить всю эту дурацкую ситуацию в одиночестве. Это всё — лишь временно. Максимум — неделя и на бис этот спектакль не повторится. Об опасности Куромаку он уже и так предупредил. Он взрослый человек, захочет — прислушается, не захочет — его дело.       Так Феликс успокаивал себя поначалу, но по ночам, вертясь в холодной постели, он задыхался от навязчивых образов: как Куромаку кивает имперцу, как тот кивает в ответ, как спокойно они курят где-нибудь на балконе. Утром вопреки расхожей поговорке, ему не становилось лучше. Когда Феликс ходил за Куро по пятам, он нервничал, потому что не мог ничем помочь. Когда самоустранился, накручивал себя потому, что мог только гадать, что между имперцем и Куромаку происходит. А потом пришла мысль. Квинтэссенция всех выжатых из Феликса переживаний. То, что происходило, значило только одно: Феликса Куромаку… недостаточно. Болтовня, шутки, пляски вокруг да около, это всё, конечно, забавно, но это — всего лишь фон. «А фон это никогда не всерьёз». Это осознание ударило Феликса с такой силой, что он невольно зажмурился и стиснул голову, пытаясь отогнать его. Но оно не смягчалось и не уходило.       С другой стороны, а в чём тут вина Куромаку? Сокола же не винят за то, что он не летает с воробьями. Как и умного за то, что ему скучно с дураком. Виноват был сам Феликс, его природа. Неспособность мыслить высокими, сложными категориями.

***

В предпоследний день этой муторной эпопеи Феликс вылез из комнаты только под самый вечер. Заспанный, голодный и плохо соображающий. И, в общем-то, он не собирался делать ничего особенного — просто выйти, подышать морозным воздухом и снова вернуться в комнату, немного подремать. Феликс уже и так пустил на самотёк бо́льшую часть государственной рутины. Ну да, потом ему придётся разобраться со всем разом, но так как урожайный сезон (основная нагрузка на его бедную голову) как и сезон строительства уже прошёл, он мог позволить себе некоторое разгильдяйство в расписании. Даже не застегнув наспех напяленные сапоги, Феликс накинул на плечи пончо потеплее и вышел в сад. Воздух действительно оказался колючим и доносил до Феликса запах ледяного крошева и вмёрзшей в него полусгнившей листвы. Деревья, кусты, клумбы в саду стояли укрытыми от подступающих холодов. По гравийной дорожке, кутаясь в тёплые платки, надвигая на лбы фуражки, проходили дворцовые служащие, спешащие обратно к семьям. Где-то вдалеке, за воротами, мерцали огоньки фелицианских домов: маленькие свидетельства чей-то уютной, размеренной жизни. Никто не обращал на Феликса внимания, он был очередным силуэтом в сгущающихся сумерках. Его рассеянный взгляд скользил по окружению: флигель, виднеющийся из-за стен дворца, покрытые инеем статуи, молочный в свете тусклого лунного Солнца пруд. И там, у самой кромки застывшей воды Феликс заметил их.       Две фигуры. Имперец в тёмном мундире, и Куромаку в драповом пальто поверх неизменной тройки. Они стояли так близко, что их плечи почти соприкасались. И разговаривали. Их разговор выглядел странно — как минимум за счёт того, что Куромаку на улице обычно разговаривал громко. Чеканя каждую фразу, так что они были одинаково понятны и не в меру разошедшемуся Феликсу, и наполовину оглохшим в цехах рабочим. Сейчас? Его голос был даже слишком тихим. Таким обычно говорят в библиотеке, или в… доверительной беседе с приятным человеком.       Феликс, конечно же, с такого расстояния не слышал слов, но эта непривычная, почти нежная сдержанность, вонзилась ему в сердце не хуже ножа. И потому Феликс совершенно не думал, когда ноги понесли его к ним. Вперёд по мёрзлой земле. Только гравий хрустел под его сапогами, но имперец и Куромаку, поглощённые диалогом, не обратили на него внимания. Феликс очутился достаточно близко, когда разобрал первую оброненную имперцем фразу. Она прозвучала отчётливо, совершенно выдранная из контекста, но именно оттого, и стала для Феликса ядовитой.       — …хорошо, когда кто-то понимает, да? Это была последняя капля в чаше его терпения. В этих чёртовых словах отразился весь его страх, вся годами копившаяся боль. Этот залётный имперец, значит, Куромаку понимает, да? Он — нет?! Они оба стояли к Феликсу спинами и потому, и для них, и для самого Феликса, стало полной неожиданностью, когда его ладонь, горячая и дрожащая резко дёрнулась вперёд и с силой вцепилась в локоть Куромаку.

***

Ошеломлённый своей выходкой не меньше них, Феликс застыл. Краем глаза замечая, как имперец оборачивается и что-то говорит ему. Вероятно, какое-то очередное дурацкое вежливое приветствие. Взгляд его был сконцентрирован только на Куромаку, брови которого дрогнули в немом вопросе. И когда Куромаку тоже что-то Феликсу сказал — Феликс даже в упор не разобрал ни слова. В ушах у него стоял оглушительный звон. И сквозь него не пробивалось ни звука помимо бешеного стука сердца, грохотавшего где-то в горле и висках. Он знал, что должен что-то ответить. Но язык его сделался ватным и непослушным.       — Дела, — Выдавил из себя он, едва не сорвавшись на хриплый шёпот, — Государственной важности. И потянул Куромаку за собой. Не глядя больше на него, а только чувствуя его реакцию: как спокойно и послушно его рука поддалась усилиям. Как Куромаку сделал за ним шаг, потом второй, и как потом они почти бегом добрались до входа в замок, оставив ошарашенного имперца позади.       Феликс не наблюдал себя со стороны, но, должно быть, лицо у него так сильно исказилось гримасой животного ужаса, что Куромаку даже не понимая в чём дело не стал упираться. Он пошёл за Феликсом, и его молчаливое согласие ощущалось хуже любого сопротивления. С каждым шагом Феликсу становилось всё тяжелее. Треклятое зимнее пончо, комфортное в саду, в жарких сводах коридора превратилось в раскалённую ловушку. Воздуха не хватало, грудь сжимал невидимый хрустальный обруч. Один из сапог съехал набок и больно отдавал в ногу. Это безумное бегство продолжалось бы ещё очень долго, если бы в одном из слепых поворотов коридора, запущенном и малохожем, Куромаку наконец не остановился бы. Не грубо, не вырываясь. Он просто встал как вкопанный, и его ладонь, в которую Феликс вцепился, как в трос утопающий, схватила его руку в ответ. Это было так неожиданно, что Феликс едва не завалился вперед. Он тут же разжал пальцы, и рука Куромаку выскользнула из них, как обжигающая железка.       — Феликс, — голос Куромаку звучал не гневно, а с искренним замешательством, — Что происходит? Объясни. Феликс стоял к нему спиной, уставившись в стену и всей этой несчастной спиной чувствуя на себе его взгляд. Несмотря на то что они перестали бежать, дышалось ему по-прежнему тяжело и со свистом; он пытался загнать в себя тот воздух, который из него вышибло остановившимся Куромаку. Плечи его были неестественно поджаты и объяты мелкой дрожью.       — Фели- И тут Феликс резко развернулся. Сквозь мутную пену он увидел лицо Куромаку, и лицо это выглядело таким шокированным, что мигом перекрыло все остальные ощущения. Широко распахнутые глаза, приподнятые брови. Куромаку сделал шаг вперёд и его пальцы — холодные, длинные осторожно коснулись щеки Феликса. И только разглядев влажный блеск на них, Феликс понял, что его так сильно удивило: Куромаку утирал его слёзы. И впервые видел его плачущим. Не истерично кричащим, не глухо злящимся, не слепым от возбуждения. А это, чёрт возьми, совершенно разные вещи! В ушах у Феликса вновь зазвенело. Но теперь не из-за паники, а жгучего стыда. Он, взрослый мужчина, король целой страны, стоял тут, наматывая сопли на кулак, а этот чёртов чурбан впервые за неделю смотрел не сквозь него, а на него, и увидел… насколько же он жалкий и слабый!       — Феликс, — на третий раз голос Куромаку прозвучал тише, глубже. В нём не возникло привычной команды, но и нежности тоже, — Ты слышишь меня? Скажи, что случилось. Я начинаю волноваться. И так же неожиданно, как и потянул его за руку, Феликс нервно расхохотался, прямо ему в лицо. «Начинаю волноваться»?! СЕЙЧАС? Когда я перед тобой унизился до слёз? А все дни до этого, когда ты видел, как я волнуюсь, тебе и дела не было! «Волнуюсь», ха! Это — волнение не за живого человека, а за сломанный… инструмент!» Осознание того, что его боль стоила чего-то только в таком, доведённом до крайности, уродливом виде, сожгло в Феликсе последние остатки стыда. Превратило их в нефильтрованную ярость.       Он двинулся вперёд, но не для объятия. Его руки вцепились в пиджак Куромаку, и он с силой, отчаянной и грубой, втолкнул его в первую попавшуюся дверь, оказавшейся дверью в кладовку. Куромаку хотел узнать, что случилось? Он и узнал. В пыли, в темноте, в поцелуе-нападении, в котором выразилась вся обида Феликса, вся его злость. Всё это перезрелое неразделённое чувство горечи.

***

Дверь за ними захлопнулась. А поцелуй… был не лаской, обвинением. Яростной попыткой заставить и Куромаку замолчать, и самого себя — перестать, наконец, плакать. Феликс с такой силой вжал Куромаку в стеллаж, что что-то попадало, а что-то с грохотом треснуло. Губами перешёл к горлу, зло сорвав с шеи дурацкий галстук.       — Феликс, что ты-       — Что я творю? — сдавленно выдохнул Феликс, его губы вновь нашли губы Куромаку, солёные от его же собственных слёз, — Нет, это что ты творишь. Его руки смяли идеально выглаженный пиджак, он выпалил эти слова прямо в Куромаку, а затем, не давая ему и секунды ответить, опять поцеловал.       — …почему ты был с ним?       — С кем… имперцем? — Куромаку получил передышку лишь на секунду, — Мы обсуждали проте- Но Феликс снова заткнул его поцелуем. На этот раз долгим, влажным. Он провёл языком по языку, словно пытаясь ощутить на вкус все те умные слова, что Куромаку говорил имперцу. Засунул руки под рубашку. Стиснул грудь, плечи. Не для удовольствия, проверяя — тут ли ещё Куромаку, с ним ли. И оторвался, едва переводя дух. Слова рвались из него кусками, вперемешку со сбившимся дыханием.       — Шептался там… с ним, — Одна из ладоней Феликса вырвалась из-под низа, легла на шею Куромаку, притянула её к себе, так что они соприкоснулись лбами, — А со мной… никогда… так не разговариваешь…       — Не шептался, — сбиваясь возразил Куромаку, — Это обычный тон для дискуссии, где не требуется- Свободной рукой Феликс накрыл ему рот, другой за пояс притянул к себе. Не столько в эротическом плане, сколько для того, чтобы оставить на нём своё тепло. Свой запах.       — «Хорошо, когда понимают», да? — прохрипел он, и это прозвучало как самое страшное проклятие. От рта Куромаку он обессиленно опустил ладонь к нему на грудь, там, где билось сердце, — А я, Куро? Ни черта, по-твоему, не понимаю, да?..       — Феликс, это же не… — серьёзно начал Куромаку, но тут большим пальцем Феликс провёл линию у него под ремнём, едва касаясь напрягшегося живота. Логичное, стройное продолжение фразы: «…не соревнование» распалось, сменившись коротким удивлённым выдохом. Они оба его услышали. И что-то щёлкнуло в поведении Куромаку. Он подался навстречу Феликсу. Разрешая тереться об себя, кусать, настойчиво трогать. Так, с ним бывало всегда — момент, когда разумность отступала и сквозь завесу замешательства прорывалось другое чувство. Густое. Тёплое. Животное.       Ему нравился такой напор. Нравилось, когда в Феликсе кончалось приличие. И Феликс, видя, как мышцы под его пальцами не напрягаются, а расслабляются, принимая почти болезненную хватку, не удержался от комментария:       — Он бы тебе так приятно не сделал! Даже несмотря на то, что он — не твой «инструмент», и не «развлечение». Ровное дыхание Куромаку стало коротким, и Феликс почувствовал его, горячее у своего виска. Он слышал, как быстро на этот раз Куромаку пошёл на поводу у своего возбуждения. Что ж, да. Они в который раз маячили друг у друга перед глазами, но долго не оставались наедине.       И Феликс, всё ещё движимый злостью, вдруг резко пихнул ему колено между ног. Надавил, провёл вверх-вниз и… бёдра Куромаку сделали толчок навстречу. А потом его тело мягко и настойчиво прижалось к Феликсу, и он ощутил, как Куромаку пронзает лёгкая, отчётливая судорога наслаждения. Как прикрыв глаза, он беззвучно вбирает в себя воздух. Почувствовав ответный импульс, Феликс, кажется, вконец озверел. Он вновь поднял руку к волосам Куромаку, дёрнул их, заставляя его обнажить горло, и приник к нему губами, оставив темнеющий след. Тут же он рванул и пуговицы на пиджаке, рубашке. Раз! Два! С перестуком они хлынули на пол. Теперь между взглядом Феликса и Куромаку никаких барьеров не осталось. Но когда рука Феликса в нетерпении дёрнула ремень, и, залезши под него, легла поверх тугих мышц живота, он вдруг замер. Всё, испуг, злость, решимость — этот ком исчез без следа, осталась лишь холодная пугающая ясность. Его руки задрожали, он заторможено поднял взгляд на Куромаку. В серых глазах читался вопрос: «Почему остановился?». Щёки багровые, истерзанные, губы приоткрыты. «Боже, правда, что я творю?..»       — Куро… — Его пальцы, сжимающие волосы, распустились, съехали к Куромаку на плечо, — Можно?.. — Феликс выдавил из себя этот вопрос тихо, но с такой убийственной отчаянностью, будто от ответа зависела ни много ни мало — его жизнь, — …можно я?.. Куромаку фыркнул. Что ж. Вот ещё одна черта, которую он очень ценил в Феликсе: как бы его настроение ни менялось, как бы он не терял голову (лестно, конечно, что чаще всего из-за него), где-то там, всегда был последний рубеж, который он не переступал. Даже в раздрае и отчаянии Феликс останавливался, чтобы спросить. Куромаку встряхнул плечами, скидывая на пол пальто. Какая уж от него польза, когда грудь и живот всё равно оголены? Развёл руки в стороны, так как если бы допускал Феликса к объятию. На его лице мелькнула тень от улыбки. Он сказал:       — Можно. Он ожидал, что после разрешения Феликс придавит его к стенке снова. Что снова зубами оставит пару отметин. Что сожмёт руки вокруг его груди так, что они захрустят. Но вместо этого Феликс упал перед ним на колени. Его пальцы впились в пряжку ремня Куромаку так, словно он пытался не расстегнуть его, а сломать.       — Феликс, что ты- Куромаку и сообразить не успел как, но острая, почти болезненная волна удовольствия, заставила его непроизвольно согнуться и ахнуть. Это едва ли можно было назвать стоном — скорее вскриком, которого он никогда не позволил бы себе в здравом уме. Но… черт возьми, — не когда Феликс касался горячими губами его члена! Через штаны, максимально по-дурацки, но Феликс всё же обозначил вектор движения, и ноги Куромаку едва не подкосились уже и из-за этого. Они не пробовали такого раньше. Ни вместе, ни по отдельности, и Феликс заметно нервничал, расстёгивая плохо поддающуюся ширинку. Впрочем, мысли быстро оставили его, когда он понял, каких размеров через ткань виднелась «рабочая область». Куромаку нравилось, а это главное. И тогда Феликс опять примкнул к нему губами. Влажный жар и упругость поразили его до глубины души, но он не отстранился. Вжался туда лицом, дышал в него, прикусывал с той же решимостью, с которой минутой ранее терзал губы Куромаку.       — Феликс… — имя вырвалось из уст Куромаку на неестественно высокой ноте. И этот тон, сломленный, потерянный, подстегнул Феликса действовать дальше. Он стянул с Куромаку бельё резким движением, и его взору предстала плоть — напряжённая, идеальная в своей физиологической правде. И Феликс взял её в рот. Сразу же до середины.

***

Пожалуй, для них обоих произошедшее стало шоком. Для Феликса потому что он узнавал вкус тела, узнавал его запах, но ни разу ещё не чувствовал такой его концентрации. А ещё… никогда не ощущал живой пугающей пульсации у себя на языке. Для Куромаку потому что ситуация выходила нетипичной. Как правило, это Феликс корчился над, или под ним, и стонал что-то о мягкости и теплоте, так вот. Сейчас обжигающую влагу, обволакивающую его разом, чувствовал сам Куромаку, и от избытка чувств не мог ни говорить, ни связно мыслить. А Феликс, меж тем, не знал, что делать, поэтому принялся пробовать всё подряд. Сперва он попытался продолжить толчок к горлу, но закашлялся, поняв, что взял слишком глубоко. Затем — отстранился и продолжил историю с языком и поцелуями. Выходило нежно, но этого явно было недостаточно. Тогда он решил, что надо помогать рукой: коснулся поджавшихся яичек, нащупал ствол и стиснул его, заставив Куро выгнуться. Что ж, пальцы помогали занять чуть больше середины, ртом можно было доработать всё остальное. Так, он устроил изначальный ритм. Получалось не идеально, но Куромаку явно заходило, судя по тому, как с каждым разом всё сильнее содрогались его бёдра, а руки скребли по полкам стеллажа, пытаясь уцепиться хоть за что-нибудь. Одна из них в итоге нашла приют на голове Феликса, но не для того, чтобы её толкать. Куромаку просто… хотел знать до секунды, когда его член возьмут глубже в рот. Чтобы морально подготовиться. В одном из неуклюжих, но решительных толчков, Феликс вдруг приподнял язык, и движение сменило вектор. Головка члена ткнулась в нёбо, место под нею прошлось по языку. Реакция Куромаку была мгновенной и оглушительной. Из него вырвался гортанный крик, который он прямо в процессе попытался задавить, зажав рот ладонью, а тело рванулось так, что стеллаж задрожал. В следующую секунду его бёдра сами непроизвольно двинулись обратно, следуя спазму наслаждения. Услышав его, Феликс потрясённо отстранился, чтобы запечатлеть картину внимательнее: Куромаку не просто отпустившего, а полностью потерявшего над собою контроль. Глаза зажмурены, трясущаяся ладонь так и не отнята от лица, капельки пота повисли на лбу. Он сделал это. Заставил Куромаку издать звук. С лихорадочной решимостью Феликс продолжил. Теперь он не просто делал минет, он доводил любимого человека до грани. Подбирая ту скорость, тот формат движений, что побудят его несгибаемое тело стонать от наслаждения. Он нашёл место под головкой и нарочно давил на него кончиком языка, пока Куромаку не начал бессвязно произносить его имя вперемешку со сплошными матами. Как Куромаку ни старался — и второй стон уже было не сдержать. Ниже сдавленее и намного протяжнее. Некрасивый примитив, которого Куромаку не слышал от себя никогда. Впору было поверить, что этот голос принадлежит другому человеку. Его колени подкосились, он съехал по стеллажу, и Феликс последовал за ним, не отрываясь от своего занятия. Пальцы его свободной руки вцепились Куромаку в бедро останавливая. Мышцы отозвались, отвечая на прикосновение Феликса, напрягся сильнее и член. Даже слишком. Видимо, окончание должно было наступить скоро. Феликс с самого начала не отводил глаз от лица Куромаку, но их взгляды пересеклись только сейчас. В этот миг Феликс увидел всё: шок, невозможность до конца осознать происходящее и волну, кроющую Куромаку с головой. Ещё один, надрывный стон, и Куромаку кончил, откинувшись на стеллаж. В этот миг весь мир для него сузился до рта Феликса и движения его кадыка. Осознания того, что он принял всё, что ему дали.

***

Всё кончилось так же внезапно, как и началось. В тишине кладовки слышалось только восстанавливающееся дыхание Куромаку, плохо соображающего от пережитого шока. Он ощущал себя и переутомлённым, и отдохнувшим одновременно. А потом опустил взгляд. Колени Феликса разъехались, и он бестолково осел на пол, глазами уставившись куда-то в стену.       — Неприятно?.. — едва различимо спросил Феликс.       — Что?       — Тебе было неприятно? — Феликс вытер губы тыльной стороной ладони. Голос у него стал сиплым, сорванным, — Горло болит, — тупо добавил он, так, будто эти слова хоть что-то да объясняли. Куромаку сквозь остатки потрясения и наслаждения вдруг почувствовал укол злости. На эту идиотскую, чёрт знает как произошедшую драму.       — Ну ты и дурак, Феликс, — вырвалось у него с той самой прямолинейностью, которую обычно он сдерживал до самых глупых жизненных ситуаций. Но вот он сказал это и сразу же осёкся: заметил, что в глазах Феликса вновь заблестели слёзы.       — Я знаю… — некрасиво шмыгнул носом он и уткнулся лицом в ладони. Куромаку замер. Он ожидал чего угодно — новой вспышки гнева, стыда, даже гордости, но не этого. Больше не говоря ни слова, он натянул обратно бельё и брюки, застегнул ширинку, поднял с пола пальто и хотя бы наспех прикрыл оголённую грудь. С неловкостью человека, не привыкшего к чужим слезам, медленно сел на пол, рядом с Феликсом.       — Из того, что ты говорил, я понял не многое, — честно признался Куромаку, — Но из того, что понял… полагаю, виной всему ревность, да? Феликс едва не подпрыгнул на месте от возмущения.       — С чего ты взял? Нет!       — Да.       — Нет.       — Да.       — Не-       — Прекращай Феликс, это неконструктивно. Они помолчали. Феликс собирался с силами.       — Но это не ревность! Я просто думаю что…       — Продолжай.       — …тебя недостоин, — прошептал Феликс и в его голосе прозвучала горькая стыдная правда. На которую, впрочем, Куромаку совершенно не повёлся.       — Хмпф, это однозначно ревность.       — Да почему?! Феликс отнял от лица ладони и гневно уставился на Куромаку, который с пристальным вниманием аналитика выискивал что-то в его позе, выражении глаз. Помедлив Куромаку начал:       — Ты сравнил себя с другим человеком. Это раз. Ты всё это время придерживался деструктивной мысли, усугубляющей подобного рода сравнения. Это два. Я в последнее время не уделял тебе должного внимания и пустил в круг общения другого человека. Это три. И из-за того, что ты не можешь оценивать себя объективно, результат оценки, подкреплённый всем вышеозначенным, вышел не в твою сторону. Это четыре. Однако Феликс продолжал протестовать.       — Я думаю об этом уже давно, думал и до этого имперца! Просто… за последние несколько дней я понял, что это правда. Куромаку снял очки, протёр их, вернул обратно на нос. Этот короткий ритуал дал ему сил вернуться к разговору.       — Хорошо, тогда пойдём от обратного, — его голос стал звучать профессионально, будто он дорвался до исправления сложной дилеммы на производстве, — Как ты думаешь, что в тебе меня недостойно? Феликс поднял на Куромаку заплаканные глаза. Вопрос был каким-то странным.       — Что?..       — Ты сказал, что недостоин меня, но это голая эмоция. Обобщение. Так что я жду конкретики. По пунктам.       — Ну… я не такой умный, как ты. И нихрена не смыслю в твоих этих вот цифрах, чертежах. Если я подойду к кому-нибудь на заводе и попрошу что-то сделать, то меня так же, как и тебя, точно никто не поймёт. Куромаку кивнул, делая мысленную заметку.       — Первое: отсутствие профильных знаний в инженерии и смежных сферах. Продолжай.       — Я несобранный! — Феликс возмущённо махнул рукой на расстёгнутые сапоги, — У меня всё вечно валится из рук. Я просыпаю, теряю документы, проливаю на них чай. А у тебя… блин, Куро, что говорить? Я видел твои галстуки!       — Второе: фрустрирующе низкая личная организованность. Что-то ещё?       — Ещё?.. ЕЩЁ? Боже, Куро, тебе что-то ещё нужно? Ладно, ещё я дурной. Могу как сегодня — взять и устроить истерику. И свалить её на ни в чём не повинного человека. Я тебя до того довёл, что ты сейчас со мной черти знает где на полу сидишь! А у тебя… всё всегда под контролем, ты всегда знаешь, что и как нужно сделать.       — Мгм. Третье: эмоциональная лабильность и склонность к импульсивным поступкам, — невозмутимо констатировал Куромаку, — Всё? Феликс раздосадованно всплеснул руками.       — Да вроде бы хватит!       — Хорошо, — согласился Куромаку и его тон вдруг стал убийственно серьёзным, — А теперь послушай меня. Во-первых, твой характер. Он во многих случаях позволяет находить нестандартные решения там, где моя логика заходит в тупик. Помнишь историю с зонтийским промышленником?       — Ну помню, и что?       — Помнишь, как она разрешилась?       — Мы с ним напились.       — Правильно. Напились. Разговорились по душам. И ты решил проблему, поставившую мне производство на целых два месяца. Все эти два месяца я только и делал, что слал ему официальные письма. Феликс покачал головой.       — Один случай из ста!       — Не прибедняйся, подобное случается гораздо чаще. Во-вторых, несобранность. Отлично компенсируется умением работать с людьми в плавающем графике и мотивировать их так, как мне никогда не удавалось. Тут можно долго спорить, у кого выходит лучше — всё же у нас колоссально разные подходы, однако оба эффективны. Твои люди работают на энтузиазме. Мои на дисциплине.       — Но галстуки…       — Не имеют ничего общего с эффективностью правления, — отрезал Куромаку, — А что касается глупости… Он сделал паузу, пристально вглядываясь в его лицо.       — …мне с тобой не скучно. А люди «умные», что ж. Обычно они говорят о том, что я и без них уже знаю. Так что твоё «недостоин» это одна сплошная методологическая погрешность. Только и всего. Феликс долго молчал, переваривая полученную информацию. Наконец, губы его дрогнули. Он рассмеялся, но на этот раз с облегчением. Ткнулся лицом в плечо Куромаку, обнял его, что было сил. Хрустальный обруч, до боли сжимавший ему грудь, треснул и осыпался тысячей блестючих соринок.       — Блин, ты даже разговор по душам умудрился в доклад превратить!       — Ну, а это особенность уже моего характера. Куромаку не стал его отталкивать. Он просто сидел и смотрел на то, как трясутся плечи Феликса, больше совершенно не напряжённые. Едва приподняв руку Куромаку потрепал его по всклокоченным волосам.

***

      — И всё-таки тебе с ним было интереееесно, — явно подначивая, протянул Феликс. Его голос был приглушён пальто Куромаку.       — С кем, «ним»?       — Ну ёмаё, Куромаку! — Феликс поднял голову в его глазах снова отразился прежний огонёк.       — Не кричи, я понял, что ты об имперце. Просто дразнюсь.       — Ах вот ты со мной как! Я тебе верил, а ты! КХМ. Ладно, проехали, сил нет так громко говорить. Но ты ведь понял о чём я? Куромаку вздохнул, вновь поправляя очки, чудом уцелевшие в этой суматохе.       — Понял. Что ж, давай начнём с того, что от меня имперцам, правда, кое-что надо.       — Да?..       — Чему ты удивляешься? В ситуациях, касающихся человеческих намерений, ты, как правило, всегда оказываешься прав. К слову, поэтому я сразу поверил тебе безоговорочно. Просто ты после первых двух «Куро, осторожно» начал высказывать какие-то уж совсем дикие предположения, которые имели мало соприкосновений с действительностью… в общем, ты был прав, а мне захотелось узнать, что именно случилось в Империи. Вот я и сделал перед имперцами вид, что ничего не понимаю.       — О… так и в чём у них дело?       — Мы разговаривали с их начальником о многих вещах, чтобы я за потоком информации не понял главного. А к главному он подступался редко. Но сопоставив полученные данные, могу сказать, что что-то случилось с Пиком. Точнее, его здоровьем. Его люди не рисковали бы так сильно в иной ситуации. И не расспрашивали бы о протезировании и медицине.       — Ох, звучит дерьмово.       — Да. Поэтому я рассказал им обо всём, что сам знаю касательно этой области. Как я и говорил тебе пару дней назад — мы обсуждали не военные разработки, а раз так, я не вижу ничего такого в том, чтобы поделиться ими.       — Как думаешь, с ним всё будет в порядке?       — С Пиком? Время покажет. В любом случае помочь бо́льшим, если он не обращается за конкретикой, мы не можем, так что остаётся только ждать. А вот будет ли всё в порядке с тобой, Феликс?       — В каком смысле?       — Ты всё это время показывал, что что-то не так, хоть и не говорил этого. А я не заметил. Из чего следует вывод: я — плохой партнёр.       — Ты?! Да ты идеальный, Куро! Я сам виноват, накрутил себя, мне просто… не хотелось тебя грузить! Да и потом, я всегда так эмоционально себя веду, что не грех ну, пропустить что-нибудь? С кем не бывает?       — Со мной. Обычно я не пропускаю что-то действительно серьёзное в наших отношениях.       — Блин, ну я же прекрасно знаю какой ты! Мне надо было просто сказать тебе обо всём: да, так мол и так, я стесняюсь, и вообще, это я написал в той домашке про силу подпружности-       — Упругости?       — Да неважно!       — …твоя ошибка — в методе, тут я не могу не согласиться. Конфликты в отношениях неизбежны, но чтобы не доходило до подобного, лучше говорить обо всём сразу. Но я также ошибся, потому что ты не счёл ситуацию достаточно доверительной, чтобы поделиться со мной напрямую. Видимо, нам обоим ещё многому стоит научиться.       — Да, хорошо, Куро, я со всем согласен. Феликс умолк, и в тишине Куромаку вдруг ясно сопоставил все крутившиеся вокруг да около разрозненные факты. Ему вспомнилось, что Феликс всегда, как и в самой гуще сегодняшней ссоры, искал не примирения, а немедленного физического контакта. И эта дурацкая фраза про «инструмент»…       — Ещё, у меня есть некоторое, как ты обычно говоришь, «смутное ощущение» будто ты считаешь, что нужен мне только ради секса.       — А разве это не-       — Закончишь эту глупость, и я с тобой неделю общаться не буду. Думаешь, человек, которому неважно ничего кроме плотского, тут с тобой столько времени сидел бы?       — Ну, не злись, Куро, не злись. Дай я тебя поцелую! Вот. Это у меня всё, правда, от этого эээ, как ты там сказал? Неверного метода оценки. Я так больше думать не буду! Честно-честно!       — Уж надеюсь.       — И всё-таки…       — Всё-таки?       — Я только одного понять не могу, Куро: почему ты мне всё это вот разрешил?       — Потому что ты для меня — не развлечение. И уж точно не инструмент. И, надеюсь, с этих пор прекрасно это запомнишь.