My porcelain obsession

Впервые мы встретились с ней одним жарким летним днём, когда отец повёл меня в Лютный переулок, чтобы купить мне какую-нибудь тёмную и жутко опасную вещь. Обычно отец не был щедр на подарки, но стоило мне сдать все экзамены на «превосходно», как его сердце растаяло, а во взгляде появилось нечто такое, чего раньше я не замечал. Потом до меня дошло, что это была гордость за единственного сына, наследника величественного рода Малфоев. Пока мы шли в лавку Борджина и Бёрка, старых знакомых моего папаши, я воодушевлённо фантазировал о различных тёмномагических артефактах вроде проклятой чаши, из которой можно было бы напоить гриффиндорцев, или заколдованных перьев, которые так же можно было бы подсунуть тупым львятам, чтобы потом наслаждаться зрелищем их сгнивших или ссохшихся пальцев. Однако уже в магазине все мои фантазии были безжалостно растоптаны отцовским сапогом из драконьей кожи. Этого нельзя, того нельзя, на это не смотри, того не трогай… И вообще папа лучше знает, что подходит его сыну, а сыну лучше просто стоять молча и слушать, как отец ведёт переговоры с двумя прожжёнными торгашами. И мотать на несуществующий пока ус. Какое-то время я так и делал, но мне это быстро наскучило. Пока отец болтал с продавцами, я бродил себе по лавке, рассматривая хитрый и нехитрый товар, выставленный на всеобщее обозрение. Да, там было немало интересных вещиц, которые привлекли моё внимание, но надеяться на то, что отец согласится их купить, было бы слишком глупо. А я глупым не был. По крайней мере, мне так казалось. Хотя нет… То, что я сделал дальше, умным поступком точно не назовёшь… Я увидел Её. Она стояла на маленькой полке в самом углу магазина, возле двери в сортир. Сначала я подумал, что кто-то поставил её туда по ошибке — настолько сильно эта вещица контрастировала с остальным барахлом. Это была фарфоровая ваза. Миниатюрная, белая, я бы даже сказал ослепительно белая ваза, от которой невозможно было отвести взгляд. Что эта вещь вообще забыла в этой богом забытой лавке? Мне казалось, ей куда больше подходило место в каком-нибудь дамском магазинчике, которые так сильно обожала моя матушка и которые столь же сильно ненавидел мой отец. Ну и я тоже, чего греха таить. Однако ваза была здесь, прямо передо мной. На первый взгляд она казалась простой, на ней не было никаких рисунков, только две серебряные линии, пересекающие изделие крест-накрест, буквой Х. Но было в ней и что-то мистическое, притягательное, таинственное. Недолго думая, я подошёл ближе, протянул руку и снял это волшебное изделие с полки. В голове зашумело, в висках застучало. Голоса отца и двух мужчин словно растворились в этом шуме. Я чувствовал, как стремительно пересыхает у меня во рту. Да, я понимал, что это ненормально. Что-то внутри кричало: Люциус, ты чёртов идиот! Зачем ты её тронул? Ты забыл, где находишься? Она же явно проклята! Одумайся-я-я… А мне было плевать. Я держал вазу в руке, обхватив её тонкое, изящное горлышко, чувствуя кожей ладони приятную фарфоровую прохладу. Затем, поддавшись каким-то внутренним порывам, я просунул в горлышко два, а потом три пальца. По телу словно прошёлся разряд тока. Это прелестное горлышко было создано, чтобы удерживать самые нежные, самые прекрасные цветы. Оно казалось вратами в мир красоты и элегантности. Мир, который существовал лишь в грёзах. Я просунул пальцы глубже, чувствуя, как в животе затягивается тугой узел, а в штанах становится тесно. Ваза была пустой, но в тот момент мне казалось, будто она до краёв наполнена настойкой растопырника, а мои израненные, искалеченные пальцы мгновенно исцеляются, заживают. Это было непередаваемое чувство, которого я ещё никогда прежде не испытывал. Блаженство. — О, молодого человека, похоже, интересуют совершенно другие вещи, мистер Малфой! Противный старческий голос, раздавшийся за спиной, вырвал меня из оцепенения. Я резко развернулся и увидел старого Бёрка, который стоял в проходе между стеллажами и рассматривал меня любопытным взглядом. Я вдруг понял, что мои пальцы всё ещё находятся внутри вазы, поэтому поспешил вытащить их, тщетно надеясь, что в полумраке цвет моего лица никто не заметит. Спустя несколько мгновений в проходе показалась фигура моего отца. Проследив за взглядом Бёрка, папа удивлённо поднял брови, увидев, какие именно вещи интересуют его молодого человека. — А это ещё что за безделушка? — насмешливо поинтересовался отец. — Какая-то матрона забыла её у вас, Бёрк? — Её привезли в прошлом месяце, — криво усмехнувшись, ответил старик. — Один ушлый малый прошвырнулся по восточным владениям, много чего полезного прихватить успел, пока ему на хвост местные легавые не сели. И вот эту вот посудину тоже в каком-то китайском музее свистнул, хе-хе… Словно слыша слова старика, ваза в моих руках дрогнула, потеплела. А может, ей просто передалось тепло от моих горячих рук? Не знаю, но в тот момент я окончательно понял, что эта вещь — несомненно, проклятая, — должна стать моей. — Любопытная история, конечно, — холодно заметил отец, — но что в ней такого особенного, Бёрк? Надеюсь, не какое-то хитроумное проклятие, которое лишит меня наследника, а? Старик испуганно отшатнулся и замахал руками. — Нет-нет, Абраксас, что вы! Эта вещица, в общем-то, совершенно безобидна! Там есть какие-то чары, да… Но ничего опасного, уверяю вас! Будь там что-нибудь эдакое, мы бы спрятали её где-нибудь в подвале, а то и вовсе в сейфе заперли! — Непременно, — кивнул Борджин, незаметно подойдя сзади. — Непременно заперли, будь у нас этот самый сейф. Абраксас не удостоил второго продавца взглядом. Вместо этого он ещё раз пристально взглянул в моё раскрасневшееся лицо, затем снова перевёл взгляд на вазу в моих руках. Поджав губы, отец опёрся на трость и, слегка склонив голову в бок, вкрадчивым тоном спросил: — Люциус, сын мой, ты точно уверен в своём выборе? Хоть во рту у меня всё ещё было сухо, как в чёртовой пустыне, я чувствовал себя куда увереннее, чем пару минут назад, когда меня застал врасплох старый Бёрк. Сунув вазу под мышку, я уверенно кивнул. А затем добавил для верности: — Да, отец.

***

Мой рот непроизвольно растянулся в улыбке. Воспоминания о том далёком дне были живыми, яркими, приятными. А ведь прошло уже сорок чёртовых лет! Ваза, та самая белоснежная ваза, стояла на прикроватной тумбочке в каких-то паре футов от меня. Много чего изменилось за эти годы, много чего… Изменился и я. Впрочем, правильнее будет сказать «меня изменили». Изменили мою жизнь, мои взгляды на жизнь, мои принципы. Но кое-что — очень немногое, но всё же, — им изменить не удалось! Я лишился поместья, лишился всего золота, лишился сына и супруги, которые теперь и знать меня не хотят. У меня всё отняли. Но её… Её у меня отнять не смогли! Поддавшись привычным порывам, я протянул руку, схватил свою драгоценную вазу и притянул к себе, крепко прижав к груди. «Не отдам! Моя!» — хотелось закричать мне в пустоту, но в этом не было смысла. Никто и не пытался её у меня отнять. — Люблю тебя, Джульетта… — прошептал я, прижавшись губами к узкому фарфоровому горлышку. В животе тут же разлилось знакомое приятное тепло, по коже побежали мурашки. — Люблю…