Я стеснялся тебя

Авантюрин не верил в родственные души. Его родители приходились таковыми друг другу. Писали на коже послания о том, где сегодня можно было достать еды, справлялись о самочувствии во время болезни и обсуждали, нагрянут ли завтра пятидесятиградусные морозы или чего похуже. Куда это их привело? У Авантюрина возник один вопрос: раз уж собрались на тот свет, можно было уйти хотя бы летом, когда слой снега не такой толстый? Хотя он бы тоже не позаботился о том, кто будет рыть ему могилу, прикрывая шею тонким воротником от режущего ветра. На Сигонии люди вообще не шибко волновались о поисках родственной души. Это была привилегия для тех, у кого находилось время вырисовывать послания на коже. Ну и, конечно, тех, кто в принципе умел писать и читать. Авантюрина родители этому не научили. Не успели, но и сами довольно быстро перестали понимать то, что их сыну передавала его родственная душа. Судя по наличию прорвы свободного времени, доступу к хорошим чернилам и грамотности, это вряд ли был другой сигониец. Значит и смысла особого заводить с этим человеком близкое знакомство не было. Авгины старались сильно не привязываться даже к родственным душам и использовать друг друга прежде всего как источники информации. Наверное, это было правильнее, чем сказки о любви. Умение передавать мгновенные сообщения с помощью надписей на коже в некоторых мирах могло сойти за настоящую суперспособность. Ничего полезного и практичного в писульках своей родственной души Авантюрин не видел. Ему было три, когда на коже впервые проступили закорючки. Он разрыдался от страха, потому что решил поначалу, что его настигла смертельная болезнь, которая в прошлом году унесла жизни троих соседских детей. Те покрылись жуткими темными пятнами, кашляли кровью, но это не было достаточно уважительной причиной не работать на кусок хлеба. Авантюрину объяснили, что с ним пыталась выйти на связь родственная душа. Якобы где-то на просторах вселенной есть идеальный человек, предназначенный ему самой судьбой. Смышленым ребенком его никто не считал, но сразу возникло несколько закономерных вопросов. Во-первых, не жестоко ли разбрасывать соулмейтов по всей галактике? Во-вторых, что за имя такое, Веритас Рацио? К тому моменту своей жизни Авантюрин привык откликаться на порядковый номер. Позже ему пытались объяснить, что имя — это уникальная вещь, первый подарок от твоих родителей. Что же, значит, ему вообще никогда ничего не дарили. Кроме, разве что, Янтарного Лорда. Сколькие из тех, кто рассекал по галактике с неповторимыми именами, могли похвастаться связью с Клипотом? Кем бы ни был этот Веритас Рацио, он оказался невероятно назойливым созданием. Иногда на руках Авантюрина вырисовывались целые сочинения — от кончиков пальцев до предплечий. У него все равно не было возможности это прочитать. Даже сигонийцы, которые могли, разбирали далеко не все слова. — Это, походу, из какой-то заумной книжки, — качали головой авгины постарше, а потом с непониманием поглядывали на Авантюрина. «Твой все никак не заткнется?» — спрашивали дворовые дети, когда у него на руках во время важной игры со ставкой в виде целого куска хлеба вырисовывался очередной том посланий. Если бы он в тот день не отвлекся на бесконечное мельтешение букв на коже, то смог бы поесть. Чертова родственная душа. Авантюрин бы с радостью послал этого предначертанного ему судьбой человека, но возникала проблема. Не считая того, что он не умел писать, сделать это было попросту нечем. Чернила и перья водились в основном у надзирателей, а к ним лезть себе дороже. Особенно когда ты еще официально не достиг трудоспособного возраста и можешь наслаждаться жизнью без клейма на шее. После похорон родителей он начал чувствовать себя одиноко. В такие моменты Веритас особо не раздражал. С буквами у Авантюрина все еще были проблемы. Он точно знал «К», «Д», «В» и «Т». Последняя нравилась ему больше всего — она означала туз. Но эта буква не особо часто встречалась в посланиях его родственной души. Бедняга, наверное, он не очень везучий. С цифрами дела обстояли гораздо лучше. Их Авантюрин знал просто потому, что все авгины обращались друг к другу по номерам, как и их владельцы и надзиратели. Те, кто умел считать, даже получали должность управляющего и имели власть над другими рабами, становились особенными среди себе подобных. Там уж точно надо было уметь считать. Хотя бы удары плетей. Авантюрин научился считать с помощью карт, а благодаря бесконечным надписям на руках выяснил, что цифры, оказывается, можно вычитать, умножать и складывать. Он понятия не имел, почему его родственная душа считала это необходимой информацией, которой нужно поделиться с предназначенным ему человеком, но к странностям Веритаса Рацио уже можно было привыкнуть. Зато теперь Авантюрин знал, как обхитрить всех на рынке. Потом, кстати, цифры на его коже стали мешаться с буквами, странными знаками, черточками и крестами, выстраиваться в целые башни из расчетов, и Авантюрина это здорово напугало. Одно из немногих посланий, которое он точно понял, — это не буквы и цифры, а рисунок. Незадолго после смерти родителей на коже вырисовалось три фигуры — две повыше, красная и зеленая, а третья ниже, раскрашенная синим цветом. Авантюрин тогда почувствовал внутри что-то обжигающе ядовитое. Авантюрин бы никогда не признал этого, учитывая глухую стену молчания между ним и его чересчур свободным и заумным соулмейтом, но он испытывал довольно много чувств по отношению к человеку, которого никогда не видел. Веритас Рацио пробуждал в нем злость, обиду, гнев, зависть, любопытство и всего один раз вызвал сочувствие. В день, когда на тонкую мальчишескую шею нанесли клеймо, он долго отходил от болевого шока. Мерещились голоса отца и матери, которые галлюцинациями встали из могил. Жаловались на то, что Авантюрин похоронил их в красивой одежде, хотя мог ее продать. После попыток оправдаться он неожиданно для самого себя впервые произнес вслух имя своей родственной души. — Прости, Веритас, — сказал он. — Не такое первое послание от соулмейта ты, наверное, хотел увидеть. Может быть, в другой вселенной мы тоже родственные души, и там я понимаю весь тот бред, который ты несешь, а у тебя на шее не зияет рабское клеймо. — Что этот мелкий бормочет? — послышался голос из-за решетки. — Они всегда что-то лепечут после клеймения, — ответил другой. — Вылей на него ведро ледяной воды, быстро в себя придет. Или хотя бы заткнется.

***

На защите научных работ всегда царила напряженная атмосфера. Люди вдвое старше него изрядно нервничали и удивлялись, как он, будучи молодым студентом, совсем не переживал. Веритас мягко их поправлял — он здесь экзаменатор. Почему-то выступающие начинали волноваться вдвое сильнее, а не благодарили за указание на ошибку. Лепетали что-то про то, как молодо он выглядит, какой он притягательный молодой человек и как они его спутали с абитуриентом, принятым по стипендии за спортивные достижения. Рацио откровенно устал выслушивать чье-то мнение о своей внешности. У каждого встречного обязательно находились комментарии о его лице, теле, как повезло его родственной душе и вопрос о том, почему он прятал шею. Надоели. Веритас слушал очередное посредственное ревью литературы, когда на левой руке вдруг проявилось ощущение, которое он испытывал всего один в жизни. Он не носил часов, но надпись вырисовывалась аккурат под тем местом, где по логике должен располагаться ремешок. Рацио раньше увлекался дедукцией — чисто в качестве дурацкой зарядки для мозга. Судя по всему, запястья у его соулмейта были тонкими. Это либо женщина, либо не очень крупный мужчина. Этот человек любил аксессуары и довольно расслабленно держал ручку. Писал, правда, как курица лапой. Веритас уже давно отмел теорию, что его соулмейт мог быть мертв. Родственные души такие вещи чувствовали. Легче было жить с осознанием того, что у него попросту нет соулмейта и он все свое детство и юность посвятил тому, чтобы отправлять сообщения в никуда. А ведь ему наивно хотелось показать свои интересы, заставить человека на том конце гордиться, что ему достался именно Веритас. Еще минуту назад самой верной и логически обоснованной ему казалась гипотеза, что родственная душа его просто не хотела. Так бывало. Все иногда переживали отказы. Осознать непринятие собственным соулмейтом оказалось тяжелее, чем молчание со стороны Нус. Мог ли Веритас быть благодарным, что этот опыт его только закалил и подготовил к дальнейшим жизненным неудачам? Его предположение разбилось о массив новых данных. Его родственная душа жива, достаточно здорова, чтобы отправить ему второе за жизнь послание на коже, обладала минимум двумя руками и доступом к пишущим принадлежностям. Извиняюсь за шею Веритас изрядно напугал выступающего с презентацией своего исследования академика. Рацио был известен привычкой грубо перебивать, кидаться в неспособных мелом, иногда он сам выходил к интерактивной доске и силой выключал проектор, выгоняя из конференц-зала недоумков. Сейчас же он молча сидел и смотрел на свои руки. Я обращаюсь к тебе впервые за столько лет, и ты ничего не скажешь? Рацио кивнул. Закономерный, хоть и банальный вопрос. Он взял ручку, которой до этого делал заметки по презентации, и принялся за ответ.

Согласно «Словарю речевого этикета», слово «извиняюсь» считается просторечной формой, и произносить его неверно. Если вы хотите выразить свое сожаление о поступке, лучше сказать «Простите» или «Извините».

Слово «извиняюсь» по своей форме информирует человека, что тот, кто его произнес, констатирует сам факт извинения, но никак не просит его понять и простить.