Я стеснялся тебя

Веритас верил в родственные души. Причина казалась ему простой и рациональной — информация, полученная сразу от двух авторитетных источников, подтвержденная на практике не может быть ложной. Он ведь все детство своими глазами видел, что связь родственных душ может быть сложной и запутанной, иногда даже болезненной, но она никогда не разорвется. Соулмэйты могли ссориться, мириться, даже расставаться, но потом они обязательно отправляли друг другу послание на коже и находили друг друга. Это закон природы. Образование привило ему привычку мыслить критически и во всем сомневаться, но он не задавал вопросов гравитации, вращению планет вокруг Солнца и большому взрыву. Точно так же он не ставил под сомнение тот факт, что все люди во вселенной состоят из частиц, которые были здесь задолго до ее появления. Эти атомы 14.000.000.000 лет плыли сквозь пространство и время, чтобы образовать его и еще какого-то человека. Возможно, в момент зарождения они были рядом, но их разбросало за тысячи световых лет. Он и не допускал мысли, что родственная душа может его не хотеть или не ждать. В многочисленных разветвлениях времени не существовало такой вероятности, что они прошли мимо друг друга и остались не вместе. По крайней мере, так он думал все детство. Первые годы жизни Веритас вообще вспоминал с улыбкой. В памяти оживали яркое солнце, жара и влажный воздух, пение птиц, прохлада мрамора, шелест бумаги, так похожий на листву, запах специй, голоса родителей — один монотоннее, другой экспрессивнее, и, конечно, бесконечное любопытство. Наличие у людей инстинктов, как у существ высшего порядка, можно было поставить под сомнение. Однако в себе Веритас всегда чувствовал непреодолимую тягу докапываться до сути волнующих его вещей, не умолкая задавать тысячи вопросов, штудировать тяжелые тома вплоть до запятой, чтобы одна из многочисленных деталей в мозаике встала в его еще незрелом сознании на свое место. Родственная душа среди вопросов мироздания, с пеленок терзающих Веритаса, занимала центральное место. Он не помнил точно, кто и как поведал ему о самой концепции, это знание как будто было с ним всю жизнь. По крайней мере, с момента обретения сознания. Может быть, с первых шагов или слов. Его самым ранним воспоминанием были ползущие по деревянному потолку, как виноградная лоза, лучи рассвета. Он лежал в своей кроватке и думал, что это очень красиво и почему-то хотел, чтобы его соулмэйт тоже это увидел. Через секунду он бы услышал скрип двери, запах кофе и папин голос, задающий вопрос «‎Кто проснулся?»‎. Если сама идея родственных душ была известна ему с рождения, то когда он впервые увидел ее в работе, то обомлел. Изображение в форме домика, заботливо выведенное чернилами на коже одного родителя, магическим образом перенеслось на запястье другого. Потом там же оказались три птички, ключики, львенок, цветы и угрюмая карикатура на его отца. — Я понял, что архитектору важно уметь рисовать, может, перестанешь выпендриваться? — сказал тогда отец. Следом за этой фразой на его коже прорезалась надпись. Аль-Хайтам приподнял брови, покрутил пальцем у виска и кивнул на Веритаса. — Ну я же не сказал ничего похабного вслух, — пожал плечами Кавех. — Читать-то он пока не умеет. — А что там написано? — тут же задал вопрос Веритас. — Видишь, я же говорил, что он не по годам любопытный, — хмыкнул Аль-Хайтам. — Сынок, твой папа использует связь родственных душ для передачи очень нехороших сообщений. — Я просто пытался впечатлить тебя своими рисунками, а ты как всегда все испортил, — Кавех закатил глаза, встал с дивана и удалился на кухню. — Ты научишь меня писать и читать, чтобы я тоже мог впечатлить свою родственную душу? — Веритас аж вцепился в тканевый воротник Аль-Хайтама. Тот сперва опешил, пораскинул мозгами на тему того, а зачем они вообще завели ребенка, еще и такого дотошного, понял, что время вспять не повернуть, и согласился. Первая надпись на коже должна была быть особенной. Веритас точно помнил, что ему было два года и он очень долго думал. Поначалу, конечно, выспросил все, что только мог — как долго держатся надписи (если это чернила, то до тех пор, пока не смоются), что писать можно, а что нет (у вселенной, в отличие от институтов образования, нет цензуры), родственная душа точно сразу получит сообщение (да, точно, и нет, мы не будем проверять, у папы сейчас важная работа в пустыне, не стоит его отвлекать, нет, Веритас, не расстраивайся, я не думаю, что связь с твоей родственной душой это пустяк, хорошо, давай). У Веритаса в его маленькой голове проносились таймлайны и взрывались вселенные, столько всего, чем можно было поделиться и рассказать, но что из его знаний заслуживало того, чтобы быть донесенным до родственной души? Его учили, что мудрость это ценнейший ресурс, поэтому он и считал это высшим проявлением любви. После, конечно, папиного мясного рагу, но связь соулмэйтов, к сожалению, передавала только надписи. Иначе Веритас бы завалил человека на том конце книгами, фруктами, специями, и даже домиками из отцовского рабочего кабинета, которые ему строго-настрого запретили трогать, но ради него или нее он бы на это пошел. — Может быть, для начала тебе просто представиться? — предложил Кавех, когда разговор за семейным ужином в очередной раз ушел в уже привычный поток вопросов о родственных душах. — Просто представиться? — переспросил Веритас. — Ну да, — кивнул Кавех. — Мы ведь тебя учили, что при знакомстве с новым человеком нужно первым делом сказать как тебя зовут. — Это не просто человек, — возразил Веритас. — Как ты можешь этого не понимать? Я думал, что ты гений. У Кавеха глаза округлились от такой дерзости. — Кризис трех лет, — сказал Аль-Хайтам. — Ему два, — напомнил Кавех. — Вундеркинд, — напомнил ему тот в ответ. Веритас вздохнул, отодвинул тарелку с недоеденным супом и убежал в свою комнату, махнув рукой на нерадивых взрослых, которые уж точно ничего не понимали в тонком искусстве завоевания родственных душ. Да, даже несмотря на то, что нашли друг друга, делили дом, быт, работу и воспитывали вместе на редкость одаренного ребенка. — С другой стороны, это даже похвально, — сказал Аль-Хайтам. — Не все люди готовы повздорить с родителями ради родственной души. — Точно, — кивнул Кавех. — Я вот ради тебя не готов. — Я уже согласился на поездку в Фонтейн, чего ты еще хочешь? — А я тебе что-то сказал? — А что это было только что? — Ничего. Аль-Хайтам вздохнул и отодвинул тарелку с недоеденным супом. На следующий день атмосфера в доме так и не стала благоприятнее. Веритас все же последовал совету просто представиться, а потом горько об этом пожалел. Ему не ответили. — Я же правильно все написал? — допытывался Веритас, сдерживая слезы на глазах. Аль-Хайтам утвердительно кивнул. — Точно? Он кивнул еще раз. — Точно-точно? — Сынок, у меня степень в лингвистике, я точно уверен, что ты правильно написал свое имя, — сказал Аль-Хайтам. — Точно? — Как люди, которые дали тебе это имя, — начал Кавех, — мы точно уверены. — Так зачем вы дали мне такое дурацкое имя, что на него даже моя родственная душа отвечать не хочет?! Кавех и Аль-Хайтам опасливо переглянулись, не ожидая, что он пришел к такому выводу. Беззвучный разговор, состоящий из выразительных взглядов и одних только шевелений губами — вот настоящий пример общения родственных душ, а не эти ваши надписи на коже. — Веритас, — аккуратно начал Кавех, когда они закончили, — пожалуйста, не расстраивайся и не принимай все так близко к сердцу. Я уверен, что твоя родственная душа хочет с тобой связаться, но в жизни бывает всякое. — Но послание ведь должно было дойти, — расстроенно сказал Веритас. — Наверняка оно дошло, и кто-то сейчас точно рад тому, что его соулмэйт вышел на контакт, — продолжал Кавех, — но, может быть, у этого человека есть обстоятельства, которые не позволяют ответить прямо сейчас. — Да, их может быть множество, — подхватил Аль-Хайтам, уверенно кивая и присаживаясь на корточки рядом с Веритасом. — Если вы ровесники, то нужно учитывать, что не все в твоем возрасте умеют читать и писать. — А еще не все могут вот так сразу собраться с мыслями и ответить, — сказал Кавех самым ободряющим тоном, который только мог изобразить. — Очень смело и решительно с твоей стороны сделать первый шаг, но это могло смутить или напугать другого человека. — Я не хочу никого пугать, — мысль о том, что Веритас мог причинить дискомфорт своей родственной душе казалась страшнее чем то, что ему так и не ответят. — Отношения, тем более между родственными душами, нельзя построить за один день, — объяснял Аль-Хайтам. — Кому-то кажется, что существование одного идеального человека облегчает тебе жизнь, но поиск и сближение с соулмэйтом это тяжелая работа. — Но я точно знаю, что твоему ужасно повезло, — сказал Кавех, проведя ладонью по мягкой детской щеке. — Можно сказать, что он выиграл в лотерею, когда вселенная решила, что его родственной душой будет самый умный, добрый, смелый и щедрый мальчик на свете. Веритас уткнулся ему куда-то в плечо, а Кавех осторожно глянул на Аль-Хайтама. Почему-то чувствовать детские слезы через ткань рубашки гораздо больнее, чем переживать даже самые тяжелые периоды, когда на его коже переставали появляться чужие послания или они горели обидой в пылу ссор. — Может, лучше ты будешь моей родственной душой? — спросил Веритас после очередного всхлипа. — Малыш, — Кавех погладил его по голове, — всему свое время. Но я очень горжусь, что тебя переполняет столько любви к этому человеку. — Он уже занят, — почти одновременно прошептал Аль-Хайтам с шуточной угрозой взглянув на Веритаса, что, впрочем, вызвало только смех. Он согласился подождать, но ему не ответили ни на следующий день, ни после. Веритас обожал принимать ванну, но в те дни старался даже не контактировать с водой, чтобы не смыть послание родственной души, если оно появится, а он вовремя не заметит. Конечно, в его жизни было много других интересных вещей, особенно в библиотеке. Если он вел себя хорошо, то ему разрешали ходить в Дом Даэны и брать оттуда любые книги, которые он только захочет. Ну, либо те, до которых он мог дотянуться. В одной из них Веритас вычитал, что некоторые великие открытия, например, новые континенты, небесные тела или даже законы природы, были найдены далеко не с первой попытки. Его родственная душа, естественно, была важнее новой земли, звезды и силы притяжения. Значит, и для ее «‎открытия» требовалось гораздо больше усилий. С того момента, как Веритас пришел к этому выводу, он решил не останавливаться. Любая информация, которую он узнавал, мгновенно переходила на кожу, а он был невероятно любопытным ребенком. Целые книги переписывались на мальчишечьи руки. Туда же шел список продуктов с тумбочки на кухне, попытка перерисовать план здания школы, слова услышанной на городской площади песни, похабный анекдот с родительских посиделок и креативная рекламная вывеска лавки со специями. Да, Веритас не всегда брал качеством, поэтому в ход смело шло количество. Его всегда тянуло поскорее начать обучение, чтобы наконец почувствовать себя взрослым, но не менее важной целью был доступ к новой информации для родственной души. Веритас рано выучил, что знания это ресурс, значит, нужно было делиться им с ближним. Кто еще, кроме родственной души, мог на это претендовать? Родители не в счет, они уже были достаточно умными. Из учебников и тетрадей на руки Веритаса перекочевывали эссе, задачки, уравнения и конспекты. Он принципиально не давал списывать одноклассникам, даже когда те очень просили, предлагали щедрую плату или даже угрожали. Зато переносил все свои записи на запястья. Между прочим, многие мечтали бы получить схожее образование, а его родственной душе оно доставалось просто так, потому что Веритас был готов учиться за них двоих. «Видишь, ты мне важнее всех на свете‎», — хотелось написать, но это послание должно было само считаться среди математических задачек. ‎ Так прошло несколько лет. Немало, но все еще значительно меньше, чем необходимый срок для окончания школьной программы. Веритас привык записывать все подряд на руках, будь то удачная формулировка для эссе или неожиданно пришедшее в голову решение теоремы. О родственной душе он продолжал думать, но перестал возлагать на человека ожидания. Может быть, это тоже своего рода проявление любви — не накладывать ненужную ответственность. Родители поначалу подбадривали и поддерживали, но в какой-то момент Веритасу стало тошно слушать их фальшивые обещания и они перестали говорить на тему соулмэйтов. Кажется, Кавех и Аль-Хайтам старались даже не пользоваться своей связью при нем. Он молчал, но в глубине души ценил эту жертву. Интересно, как один человек мог изменить жизни сразу троим. Его родственная душа игнорировала научные факты, рассказы о том, как прошел его день, пожелания доброго утра и спокойной ночи (Веритас даже пытался писать это в разное время, чтобы точно попасть, но все без толку), прямые вопросы и один раз отмолчалась в ответ на рисунок. Однажды, когда у него еще была надежда, Веритас попытался что-то нарисовать. Если делиться, то самым ценным. Проблема в том, что он не унаследовал художественных талантов своего отца, поэтому как мог изобразил их семью. Наверное, ему было пять или шесть лет. Впрочем, на это сообщение ему тоже никто не ответил. Конечно, он пытался изучить этот вопрос. В книгах и исследованиях говорилось о том, что родственные души были у всех без исключения. Иногда могло быть такое, что соулмэйтов заносило в разные миры необъятного космоса, но это не нарушало их связи и судьба все равно сводила людей, как бы далеко они друг от друга не оказались. Остаться без родственной души было невозможно, но даже у них было свойство умирать. Веритас со страхом отмел мысль о том, что его соулмэйт может быть мертв, ведь он бы точно почувствовал этот момент. В статье было сказано, что боль такой потери ощущается особенно остро, а уровень эмоционального ущерба и травматичности такого события во много раз повышает риск суицида, депрессии крайней степени тяжести и в конце концов приводит к смерти от морального и физического истощения. Может быть, он был просто не нужен своей родственной душе? Но ведь в этом не было логики. Веритасу искренне хотелось верить, что у человека на том конце есть мозги и он в состоянии ими воспользоваться, чтобы понять, что никогда не найдет никого лучше. Даже научные исследования доказывали, что люди, находящиеся в гармоничных отношениях со своей родственной душой, чувствовали себя более удовлетворенными жизнью, имели лучшие показатели здоровья и чаще добивались карьерных высот. В нем перемешивались злость, обида, недоумение, жалость и всего один вопрос — где же ты? Было все равно, какие у его родственной души обстоятельства, как она выглядит и почему молчала все эти годы. Хотелось лишь знать куда идти, чтобы достигнуть этой ультима туле. Возможно, он тогда был еще слишком юн, чтобы испытывать романтическое влечение к человеку на том конце. В силу возраста в нем все еще перемешивалось детское любопытство с упрямым желанием получить свое. Ему было двенадцать лет, когда шею прожгла острая боль и отношение к соулмэйту изменилось навсегда. Он как сейчас помнит день, когда расслаблялся в ванной, на запястьях чернила превращались в уродливые разводы, а надежда связаться с родственной душой стиралась, совсем как эти надписи. В тот день он решил, что она совсем умерла.

***

На деревянном потолке играли первые лучи рассвета. Веритас чувствовал ноющую боль в шее, рефлекторно потянулся к ней рукой, но нащупал только бинт. С трудом повернувшись, он понял, чьих рук это дело. Тигнари хмурился, глядя на запястье. Он заметил, как на него полубессознательным взглядом смотрит Веритас и почему-то поспешил спрятать руку. Голос его звучал спокойно, но сочувствие в глазах выдавало, что что-то не так. — Ты потерял сознание от болевого шока в ванной вчера вечером, — объяснил он. — Родители оказали тебе первую помощь, но попросили меня примчаться как можно скорее. Веритас постепенно начал вспоминать обволакивающую его воду и мыльную пену, а затем, как расслабление разрушила острая пронзающая боль в шее. Сейчас ощущения притупились, а тела касалась льняная пижама и тяжелое одеяло. — А из-за чего случился болевой шок? — спросил Веритас, все еще касаясь перебинтованной шеи. Тигнари отвел взгляд, словно это не тот вопрос, ответ на который должен давать он. — Видишь ли, связь родственных душ работает не только с надписями, — начал он. — В смысле? — спросил Веритас. Тигнари снова задумался, а потом присел на кровать рядом с Веритасом и со всей серьезностью взглянул в мальчишеское лицо. — Когда мы познакомились с Сайно, он мало рассказывал о своей жизни, — осторожно начал он. — В основном потому, что детство в пустыне это не то, о чем многие мечтают. Он старался веселить меня, делиться только позитивным. Но бывают вещи, которые тяжело скрывать. Тигнари обнажил рукав и показал татуировку, браслетом огибающую предплечье. — Я так понял, что это было нечто ритуальное и он не мог отказаться от традиции в силу возраста, — объяснял Тигнари. — Но он меня предупредил о том, что будет больно, потому что хотел проявить заботу. Тигнари выразительно посмотрел на Веритаса. В Сумеру этот взгляд означал, что полученными знаниями можно распоряжаться так, как заблагорассудиться, но выводы из них сделать стоит. — Ты стойко пережил эти несколько часов, — улыбнулся Тигнари, прикоснувшись к его плечу. — Молодец. Отлежишься еще немного и все будет в полном порядке. Почему-то от этих слов Веритас почувствовал себя только хуже. Было в них что-то, сильно отдающее запахом утешительного приза для человека, который только что потерпел крупное поражение. — …придушил бы, если бы знал, кто это, — послышался отцовский голос из коридора. Веритас молча наблюдал, как Тигнари складывал в сумку все свои склянки, бинты и остальные вещи. Как в комнату зашли родители, обеспокоенно глядели на него и расспрашивали, как он себя чувствовал. Как уже после ухода Тигнари, они дали ему зеркало и разрешили снять бинты. Логика говорила о том, что он не мог знать всех обстоятельств. Чувства говорили о том, что его предали. Веритас не знал, откуда взялся этот вывод, но после годов молчания татуировка на шее в виде надписи «‎раб» казалась издевкой. Либо его родственной душе очень не повезло в жизни, либо ему — с соулмэйтом. Разговоры об этом человеке в их доме затихли навсегда и Веритас уже не пытался выйти на связь. Первое время его одолевало сильное желание спросить, все ли в порядке, но ему не отвечали столько лет, что он не видел в этом смысла. Привычка записывать все подряд на руках с ним осталась, поэтому родственная душа иногда видела его заметки с лекций. Веритас же теперь помнил о своем соулмэйте постоянно, но скрывал за высокими воротниками. Слишком много вопросов это бы вызвало у окружающих. Мысли о родственной душе он теперь гнал подальше. Нельзя было объяснить почему. Наверное, его, наивного ребенка, это все просто напугало. Задача оказалась слишком сложной и это, вероятно, был первый и последний раз в жизни Веритаса Рацио, когда он не стал продолжать пытаться искать ответы на свои вопросы, чтобы не наткнуться на еще большую боль. Он позволил своей родственной душе освободиться от его упрямой навязчивости.

***

Согласно «Словарю речевого этикета», слово «извиняюсь» считается просторечной формой и произносить его неверно. Если вы хотите выразить свое сожаление о поступке, лучше сказать «Простите» или «Извините». Слово «извиняюсь» по своей форме информирует человека, что тот, кто его произнес, констатирует сам факт извинения, но никак не просит его понять и простить. Авантюрин задумчиво уставился в стену. Спасибо, конечно, Корпорации за то, что вложились в его развитие, но лучше бы он и дальше оставался безграмотным. Это вот такие послания Веритас Рацио отправлял ему все детство? Да слава Клипоту, что он был не способен их прочитать. Ничего не ответите? Он закатил глаза. Космическая связь с родственной душой была больше похожа на удушающую веревку.

Спасибо большое за просвещение, но я и не хотел с вами общаться

Почему?

Я чувствовал себя в долгу за доставленное много лет назад неудобство,

признал вину и попросил прощения.

На этом предлагаю закончить. Всего доброго.

Авантюрин громко выдохнул. Корпорация научила его общаться одновременно вежливо, но и указывая собеседнику свое место. Все-таки мнение Авантюрина никак не изменилось. У него точно были дела поважнее, чем налаживать давно уже потерянную связь с родственной душой. Я принимаю ваши извинения и согласен, что этот разговор стоит закончить. До свидания. Отлично. Веритас Рацио поддержал его идею о том, что их связь не имела никакого смысла. Вселенная могла подавиться своими законами.