Иные оттенки любви

      — Когда мы узнали о похищении Танкхуна, твоя мама… — Корн сделал тяжелую многозначительную паузу, — очень сильно кричала и плакала. Истерика была такого масштаба, что… я боялся потерять и ее. А когда мы наконец-то вернули твоего брата домой и осознали все произошедшее… она будто совсем потеряла способность говорить. После этих событий я практически и не слышал ее голоса…       О тех страшных для семьи днях Кинн помнил только со слов отца. У самого него в голове — чистый белый лист. Возможно, все из-за слишком тяжелой травмы, нанесенной душевными потрясениями. А может все было куда проще и стоило взять во внимание свои совсем несерьезные, на тот момент, три года. Но… Наверное, неважно. В любом случае, как ни посмотри, итог неизменен — нулевая осведомленность о происходящем тогда. Повзрослевшего Кинна это искренне раздражало, и в порыве вспыхивающей злости он порывался отчитывать трехлетнего мальчонку в собственной голове за проявленную несобранность.       Но имеем, что имеем.       Оставалось одно — доверять рассказам отца. И не то чтобы данная перспектива удручала и разочаровывала. Совсем нет, Кинн искренне ему верил. Просто хотелось бы знать лично. Видеть картинки из сотканных воспоминаний, мелькающих образов, разных голосов и цветов, маячивших перед глазами. А приходилось верить на слово и внимать чужим воспоминаниям.       Разве сам отец, как только Анакинн стал чуть старше, не учил его доверять собственному чутью?       Ладно. Наверное, это все еще неважно. В пределах семьи можно ведь сделать исключение. Да?       Кинн не замечал собственную неподвижность. Глаза все смотрели в сторону любимого пруда Танкхуна, возле которого последний сидел в непривычной для себя тишине, опустив в прозрачную воду ноги. Его шелковый халат, пестрящий разноцветными узорами, вышитыми грациозными цаплями и изящными рыбами, переливался в лунном свете, пока рукава еле заметно перешептывались с ветром. — Нам вернули домой глубоко травмированного несчастного ребенка, — спокойные слова отца, но где-то внутри них Кинн всегда слышал неприкрытую боль. — Это была…большая трагедия для всей нашей семьи.       Как же все-таки это непривычно. Кинну не часто удавалось увидеть брата настолько… Тихим? Наедине с собой. Все, что лицезрел наследник клана последние несколько лет — это беспощадная воронка, ураган, пришедший с моря, сносящий все на своем пути. Этот ураган — громкий, взбалмошный, совершенно неуправляемый, но при этом — все равно безобидный для окружающих. По крайней мере, для семьи; Кинн никогда не сомневался, что Танкхун любит свою семью и никогда ей не навредит даже в самые активные фазы своего сумасшествия.       Кинн… тоже любил своего брата. Очень. И пусть могло казаться, что он сторонился или стыдился его, это было не так. Анакинн просто привык большую часть времени держать все сокровенные чувства при себе. Отец старательно вытачивал в нем этот стержень, и теперь чаще всего средний сын семьи Терапаньякун больше походил на выточенную изо льда статую, чем на живого человека с горячей кровью под кожей и бьющимся сердцем в груди.       Благодаря Поршу и его огненному нраву, Кинн наконец-то вспомнил, как показывать свою любовь тому, к кому ее питаешь. Таван, клятвы в любви которого когда-то давно заставили его по-настоящему открыться, раскурочил и уничтожил в его душе все искреннее и светлое. Кинн уже и не верил в способность восстановления дурно пахнувшего месива внутри. Лишь время показало, что просто нужно чуть-чуть поднажать, и в конечном итоге, если очень хорошо постараться, из этой мешанины еще можно собрать и вылепить что-то стоящее.       Прошлый, охолодевший ко всему Кинн, наверное, не стал бы открываться и подходить к непривычно тихому брату. Заняться делами и лечь спать только под утро — привычная рутина, которую он бы выбрал. Но настоящему Кинну хотелось… оказаться рядом. Сесть и поговорить. Даже если не выйдет ничего толкового.       Ничего сложного, это ведь его старший брат. Подумаешь, не разговаривали по душам… никогда? Вдох. Выдох. — Куда дел Арма и Пола? Обычно эти двое ни на шаг от тебя не отходят, — с непринужденной улыбкой Кинн присел рядом у пруда на корточки, подсознательно желая находиться с Танкхуном на равных. Каким бы высоким статусом Кинн ни обладал, он все же был младшим братом и никогда не забывал об этом. — Наверняка сидят где-то в кустах, не исполнив приказа свалить куда-подальше. Боятся. Думают, что я, как дурак, смогу утонуть в этом прудике, — Кхун, капризно надув щеки, всплеснул одной ногой и та потревожила водяную гладь, сосредоточившись вокруг изящной икры. — Но это немыслимо! Стал бы я пугать Кристалл и Элиота своим синюшным трупом?       Кинн вовремя закрыл рот и проглотил вопрос. Ответ всплыл сам собой, почти что буквально: хвост розово-белой рыбы помахал ему, скрывшись под водой. Черт. Кинн совсем забыл о появлении у Танкхуна новых рыб. Последние померли из-за дурня, в которого Кинн сейчас так сильно влюблен. Узнай Кинн заранее о своей будущей влюбленности в парня, убившего рыбок его брата своей мочой, разразился бы несдержанным смехом.       У жизни определенно есть свое извращенное чувство юмора и получалось, что, скорее, смеялась над ним она. — Это просто их работа — защищать тебя, — мягко направил брата Кинн, наблюдая за его непривычно спокойными и задумчивыми эмоциями на лице, — иначе, зачем они вообще здесь? Мы им платим не за разгильдяйство. — Начнем с того, Кинни, что мы им не платим, это делает наш дорогой папа. Закончим, пожалуй, тем, что они обязаны выполнять наши приказы, а я четко дал понять, что не желаю их видеть.       Кинн впал в ступор и не заметил, как начали затекать колени. Глупое, но безумно теплое и родное «Кинни» (этого прозвища Кинн не слышал уже давно), низкий ровный и абсолютно безучастный голос Кхуна — все это компенсировало абсолютно любой дискомфорт в теле.        Из своеобразного транса Кинна вывел шорох кустов; взгляд метнулся туда мгновенно, пока тело оставалось неподвижным, плечи стали заметно напряженнее, о чем говорил пиджак, стянувшейся у крепких плеч. В свете фонаря из-под густых листьев блеснули стекла очков и в высунувшимся лице Кинн сразу узнал Арма, выставившего руки в умоляющем жесте. Поняв, что шайка рассекречена, тот принялся дистанционно без слов вымаливать господина не выдавать их. Несмотря на то, что засветился только Арм, Кинн прекрасно видел выглядывающую из-под кустов вторую макушку. Пол.       С такими телохранителями только на цирковое представление можно идти. И то не факт, что слон не придавит, а эти двое будут в уголке поедать мороженое, ничего не замечая вокруг.       А еще почему-то Кинн был более чем уверен, что Танкхун давно уже в курсе о пребывании двоих этих придурков в кустах. Но был то ли не в настроении для скандала (удивительно), то ли просто быстро смирился с неповиновением и дал этим двоим «делать свою работу», если им так угодно.       Это спокойствие Танкхуна навевало на Кинна странную панику и тревогу. Он настолько привык видеть старшего брата в постоянно взвинченном и гиперактивном состоянии, настолько привык слышать его вопли по всему поместью, что обратная, слишком молчаливая и спокойная сторона, просто пугала.       Сумасшедший, громкий, излишне требовательный, яркий и капризный Танкхун — естественный каждодневный Танкхун, к которому Кинн давно привык. Слишком спокойный, тихий и непривычно задумчивый Танкхун — тот, к которому Кинн точно не был готов. Он, к своему стыду, полагал в последнее время, что поведение брата навряд ли когда-либо будет отличаться от обычного. Плюс, отец слишком сильно загрузил делами семьи и думать о возможных душевных терзаниях старшего брата было просто-напросто некогда. — Ладно, допустим, — Кинн только сейчас заметил их затянувшееся молчание. Наконец-то в полной мере ощутил подвывающие коленные суставы, оглянулся, проверяя сад на наличие посторонних глаз, и только потом, удостоверившись в их отсутствии, присел рядом, подогнув под себя ноги. — Тогда почему ты, ну… здесь? Один. Всегда же стараешься окружить себя людьми… — Он не просто боялся темноты. Танкхун боялся остаться один. Всегда. Рядом кто-то должен дежурить и что-то рассказывать, иначе не уснет. Наивно подумаешь «ну наконец уснул», выключаешь свет, а он тут же заходится диким воплем, истерит, стоит лишь попытаться прикоснуться. До сих пор помню, как уносил тебя спать к твоей матери, когда такое поведение Кхуна становилось… совсем невыносимым.       И вот оно, снова. В голове мелькнули их долгие разговоры с отцом, где тот рассказывал ему о тогдашнем положении дел, как они имели дело с нестабильным поведением своего родного ребенка. В голосе отца Кинн часто слышал боль. Но и…толика разочарования там тоже имелась. Просто Кинн долго этого не понимал в силу возраста — став старше осознал, насколько ярко в тембре отца проскальзывала нотка горечи. Ведь несомненно, Кинн оказался хорошим, властным и требовательным руководителем, но изначально ставка была явно не на него. — О, не переживай, Кинни, — знакомое прозвище вернуло мозги на место, — такое бывает даже с сумасшедшими. Момент затишья и все такое, — Танкхун невесело усмехнулся, у Кинна тут же сжалось сердце. Сумасшедший. Он ведь и сам иногда так называл Кхуна в голове, пусть и без злобы. Скорее… с жалостью. — Иногда совсем забываешь, как боишься остаться один, а когда остаешься, осознаешь, почему боялся. Ты же понимаешь, о чем я? — Да, — без колебаний ответил Кинн, не успевая все больше удивиться их связному разговору. Затем он сдвинул к переносице свои густые брови. — И ты не сумасшедший, Кхун.       Танкхун рассмеялся, так, как обычно он и смеялся, — несдержанно-громко. Смеяться старший брат мог в любое время дня и ночи, просто потому что захотелось, время никогда не смущало. Только размеры поместья порой заглушали то, насколько громким был Танкхун. — Перестань, Кинни, все, и я в том числе, так считают, так чего же пытаться доказать обратное? — Ты просто… эгоцентричен. А еще ты пестрый, яркий и громкий. Но это не делает тебя сумасшедшим, — постарался выровнять свое шаткое положение Кинн. Какой бы он сейчас ни пытался казаться святошей, они оба прекрасно понимали, как по-настоящему обстояли дела.       Кинн, как уже было сказано, любил брата. Всегда любил. Но это не мешало ему иногда считать, что поведение Танкхуна граничило с неадекватностью. И, может, при встрече с подобным человеком на улице Анакинн еще списал бы все на излишнюю эмоциональность и эпотажность, то зная все обстоятельства трагедии в их семье, все случившееся с Кхуном, он сильно сомневался, что тот вел себя так, чтобы привлечь к себе внимание.       Может, Танкхун и не был сумасшедшим. Но и общее поведение навряд ли можно было считать нормой. Это — защитная реакция, животный страх, кошмары по ночам. Это — попытка забыться во всевозможных историях, баснословно дорогих дизайнерских нарядах, приятной панацеей заглушающих бурлящий ужас внутри. Это — показушное счастье, с недавнего времени еще и шумные вечеринки в клубе Йок. Это — все, кроме нормы.       И самым жутким в этой ситуации было то, насколько легко Танкхун понимал и принимал это. Осознавал, выйдя из своего каждодневного транса. Кинну стало интересно, насколько часто брат… такой? Такой, каким он никогда в жизни не подрался бы с собственными телохранителями за непозволение его персоне раскрыть свой большой потенциал (те удерживали и всеми силами старались отговорить господина бегать по поместью голышом). — Ты же и сам в это не веришь. Ты в курсе, что врать старшему брату в глаза — не лучшая идея? — Танкхун сощурился, а потом вдруг спохватился и эмоционально охнул, заметив подолы своего длинного расписного халата в воде. — Вот черт, это же чистый шелк! Болван, — Кхун ударил самого себя по лбу влажной ладонью, вытаскивая намоченную ткань из воды и продолжая охать и ахать себе под нос. — Я не психолог, Кхун, поэтому я никогда не буду компетентен в этих вопросах, — наблюдая за попытками брата выжать халат, произнес Кинн, все еще пытаясь держаться на плаву. — Я просто стараюсь быть участливым, но у меня это не очень получается, поэтому обычно я и не пытаюсь. — Ты, Кинни, один из самых участливых людей в этом поместье, поверь мне, — сдавшись и отняв руки от халата, Танкхун игриво подмигнул брату. — Просто сам этого не замечаешь, дурень. А я вот вижу. И то, как нужна тебе любовь, мой дорогой, — Кинн и сам не понял, как они вообще перебрались на его территорию, лишь небольшой подзатыльник от Кхуна отрезвил. — Пытаешься казаться злым и холодным чертом, а на деле тоскуешь по делам купидонским.       Кинн отвел от него взгляд, со всей силы стараясь сдержать смущение. Сейчас самое главное — не подавать виду. Танкхуну, да и вообще кому-либо, еще слишком рано знать об их отношениях с Поршем. Может, когда-нибудь, но точно не сейчас. Иначе Кхун точно с катушек съедет от осознания происходящих событий за его спиной. Все как в горячо любимых дорамах. — Почему мы вообще перешли к этой теме? — прочистив горло, Кинн посильнее сцепил руки в замок вокруг своих коленей, стараясь звучать ровно и непринужденно. — Потому что я люблю своего брата и до безумия обожаю разговаривать, а еще, пожалуй, ненавижу грустить, — Танкхуна вдруг осенило, и теперь он, не сдержав эмоций, пихнул Кинна в плечо, из-за чего тот от неожиданности пошатнулся. — А может у тебя кто-то появился, и ты его прячешь, поэтому не хочешь разговаривать? — на лице Кхуна появилась широкая улыбка. — Ну-ка, колись! — Ты же знаешь, я ненавижу все эти разговоры об отношениях. Особенно после Тавана… — Ух, этот ублюдский мелкий предатель… — Да, — Кинн сдержанно кивнул, стараясь не задумываться о давно забытом прошлом слишком долго. — Этот ублюдский мелкий предатель добился того, чего хотел. Поэтому давай не будем. Мне и одному пока хорошо, а чего-то большего я не планирую, да и дел в семье по горло. «Если б Порш меня сейчас слышал, точно дал бы знатных пиздюлей», — при этой мысли Кинн изо всех сил сдержал в себе ухмылку. — Бу-бу, злюка, — Кхун потрепал несносного брата по щеке и взъерошил идеально уложенные волосы, переставшие быть таковыми ровно в этот момент. — Вот так досидишься со своими бумажками, а всех мужиков уже разберут. Что тогда делать будешь? — Пожалуй, продолжу заниматься бумажками. Ну, или пристрелю кого-нибудь. — Узнаю Терапаньякуна, — Танкхун громко рассмеялся, чего обычные люди не делали, когда разговор заходил о смертях и убийствах. Но конкретно на этой теме они были двинуты всей семейкой.       Братья выдержали недолгую паузу, которая не казалась натянутой или неловкой. Удивительно, но совсем наоборот. А затем Кинн все же не выдержал. — Так почему ты здесь, Кхун? Один, хотя обычно любишь компании, да еще и так поздно. Что-то произошло?       Танкхун перестал улыбаться самому себе и поджал губы. Словно размышлял, мог ли рассказывать подобное. А затем выдохнул, потер шею все еще немного влажной ладонью и заставил себя выдавить: — Просто мне снилась мама…       И на этом моменте они замерли оба, как будто Танкхун задел запретную главу их жизней. Наверное, негласно так и было, но только по причине страха оказаться в темных коридорах прошлого. Не хотелось копаться в том, что всем своим существом напоминало банку с лезвиями и шприцами и этикеткой: «не прикасаться». От теплых воспоминаний почти ничего не осталось. Кинн вообще мало что помнил. — …во сне она… просто была собой. Все той же чуткой и милой женщиной, ухаживающей за мной. Такой, какой и помню. Даже аромат ее духов слышал, — Кхун глубоко вздохнул прежде чем продолжить: — Но я, понимаешь, чувствовал, как ей тяжело рядом со мной находиться, и как больно. Я пытался поговорить с ней, а она ни слова не произнесла кроме: «тебе пора спать, милый» и «свет всегда будет включенным, пока я здесь», — силы скрывать боль в собственном голосе покинули Танкхуна. — И она почти плакала, голос дрожал. А я лежал и не мог пошевелиться, только умолял ее обнять меня. А она так и не обняла, просто смотрела, — глаза Кхуна напоминали чистые наполированные стекла, и он, шмыгнув носом, тут же подтер его рукавом, уже и не задумываясь о цене халата. — Теперь жизнь вашей мамы стала невозможна без успокоительных. Она пила их каждый вечер, бывало, что и днем принимала. Я видел, как она медленно угасала и совсем ничего не мог сделать, — отец качал головой. — В больницу ложиться она отказывалась и все у нас кончалось скандалами. Я почти потерял своего ребенка и теперь терял ее. То, что пережил Танкхун… кажется, она впитала слишком много боли и ужаса в свою душу…       Подобные воспоминания всегда были грустными и тоскливыми. Но только сейчас Кинн осознал самое главное: в них практически никогда не было ничего о Танкхуне. Был отец, взваливший на себя тот трагичный груз, была мать, осунувшаяся и постепенно заболевающая, были они с Кимом, вынужденные наблюдать за все более слетающим с катушек братом. И почти никогда не было Кхуна как жертвы обстоятельств. Отец упоминал о нем в рассказах только как о виновнике всего случившегося. Да, между строк, да, возможно не нарочно, но именно так все и получалось в конечном счете.       И как с таким грузом на душе вообще оставаться собой? Если самого Кинна очень часто пожирало чувство вины, то он даже боялся представить творящееся внутри Танкхуна. Особенно после пережитого в плену, о чем он не забудет, даже если сильно попытается. — Она любила тебя. Любила всех нас. Может, ей и было тяжело, но ее любовь к тебе никогда не была меньше. Ты пережил слишком многое, и она это понимала, — Кинн положил руку на плечо Кхуна и слегка сжал. — Может, я многого не помню, но я знаю, что мама очень любила обниматься и прижимать нас к себе. Ты никогда не был исключением, даже после произошедшего, — спустившись рукой к лопатке, Кинн успокаивающе пригладил это место, стараясь унять дрожь в теле утирающего слезы Танкхуна. — Она никогда не ограждалась от тебя. Мы все были любимы ею до самого конца. Это то, в чем я буду уверен даже под дулом пистолета.       Кинн сам не ожидал от себя таких откровенных слов. Еще днем он элементарно не смог бы представить теплоту прижавшегося к нему брата, уткнувшегося носом в его предплечье, чего уж говорить о мыслях, что они со старшим смогут на время стать ближе, чем когда-либо. Кинн любил брата, но всегда мысленно старался держать его на дистанции, глупо побаиваясь его смелых дерзких нарядов и закидонов. Но их разговор этим вечером и объятия в очередной раз доказывали шаткость и неправильность всех этих иллюзорных внутренних ограждений. Потому что они должны быть у дома. Но никак не внутри него. — Спят лошадки на подушке… спят машинки и игрушки… — тихо пропел Кинн, обнимая не унимающегося брата за плечи. Тот, услышав мотив и текст, немного притих. — Дремлют формочки в ведре… спят совочки во дворе…       Может, Кинн многого не помнил. Но колыбельную их матери, которую она им пела вплоть до своей кончины, он не забудет никогда. Слишком она въелась ему в память. Слишком уж была дорога. — Плавки на веревке спят… нарукавники сопят, — скорее пробубнил, чем пропел, Кхун, но Кинн четко почувствовал его легкую грустную улыбку. — На сушилке спит купальник… спят скворцы на листьях пальмы…       Кинн, давно забывший о Поле и Арме в кустах, пропел с Танкхуном родную сердцу колыбельную до самого конца, в процессе сняв обувь, закатав штаны до колен и опустив в прудик ноги. Завтра, наверное, вспомнит, и пригрозит этим двоим пактом о неразглашении конфиденциальной информации, а пока… Неважно было все это. Важной была улыбка брата, как тот, утирая последние слезинки, вместе с ним допевал: — Сны не спят, хотят, чтоб скоро… Ты закрыл глаза… И не спит и смотрит в море… Полная луна. — Нам, конечно, далеко до мамы, — попытался Кинн еще немного разрядить обстановку, — но и у нас неплохо вышло, м? — Ты лучший брат на свете, Кинн Терапаньякун, — стиснув Кинна в несдержанных объятиях, Танкхун потерся щекой о его плечо. — Спасибочки, ты просто лучший.       Кхун медленно отстранился, а затем его глаза округлились, а лицо исказилось в испуге и ужасе. Кинн снова начал паниковать, что Танкхун вспомнил о чем-то травмирующем. — Кинни, скажи мне, который сейчас час?       А и правда, который? Они сидели, по ощущениям, недолго, но и Кинн пришел достаточно поздно, так что… Да, Кинна искренне удивила маленькая стрелка на трех и большая на пяти. Начало четвертого… А ведь Кинн наткнулся на Танкхуна только ближе к двум и уже собирался идти спать. Кто бы мог подумать.       Порш там либо уснул без него и будет завтра дуться все утро, либо все же решил дождаться, чтобы раздать звездюлей сразу. В общем, Кинн огребет в любом случае. Ну, что ж, сам виноват, нефиг сообщения игнорить и к своему особому телохранителю (уж точно, тот еще хранитель) спать в положенное время не приходить.       Как только Кинн назвал брату время, тот вскочил, как ошпаренный. Забегал глазами по саду, переминался с ноги на ногу и выглядел так, будто вот-вот выльет на кого-то шквал уже придуманных возмущений. — О черт, а мне ведь завтра рано вставать! Кто посмотрит за меня «Фею тяжелой атлетики»?! — Кхун заметался по саду и где-то в траве нашел свои пушистые розовые тапочки. Поспешно надел их, не переставая что-то недовольно восклицать, пока Кинн быстро нацепил собственную обувь. До комнаты же как-то дойти надо. — Где мой пояс от халата?! — Он у нас, господин Танкхун, — из куста вылезла чья-то рука, и снова в свете фонаря блеснули очки. Теперь, значит, эти двое не видели смысла прятаться? — Идиоты непослушные! Я что вам делать сказал? — Кхун будто совершенно забыл, какие именно тут шли разговоры: возмущало его совсем другое. — Убираться отсюда, пока вы не пришибли… — отряхиваясь от веток и сухих комков грязи, Арм выпрямился и вышел, поклонившись. Полусонный Пол сделал тоже самое, но более лениво. — А вы что сделали? Ладно, неважно! Идите отсюда, сделаю вид, что я вас не видел! Эй, пояс халата верните, остолопы!       Танкхун, собирающийся уходить, остановился в проеме, затянув потуже на талии свой пестрый халат. Повернулся к Кинну, на секунду улыбнулся той самой откровенной улыбкой и, прежде чем уйти, сказал: — Знаешь, Кинни, тот, кто к тебе подступится, будет самым счастливым человеком во всем Бангкоке. Я никогда в этом не сомневался, а сегодня в какой раз убедился, — прежде чем убежать, он взялся за край пояса, игриво им помахал и промурчал: — Так что давай, братец, не зевай, найди себе того самого и сделай его настоящим богачом.       Последнее услышанное Кинном — громкий несдержанных смех Танкхуна в практически безлюдном коридоре поместья и оклик сбежавших телохранителей.       Анакинн не сдержал теплой, трепетной и задумчивой улыбки. Время идти к тому самому получать огребательные звездюля. — И тебе спокойной ночи, Кхун.