Будь на его стороне

Первый раз Дрим пропал, когда они ещё не были друзьями. Боевыми товарищами, может — Панз знал только, что Дрим хорошо сражается, но в бою, скорее всего, о тебе забудет, так что ждать, что он тебе спину прикроет дело гиблое. Ещё Панз знал, что Дрим очень, очень хорошо платит. Тем более для такой дыры, где с Панзом постоянно хотели то едой рассчитаться, то вообще коровой. Коровой, блять. В тот день Дрим вылез из запертой комнаты на третьем этаже с распоротой спиной. Сапнап рассказал, что он почти всегда такой, когда получает какие-то ранения. Панз очень хорошо запомнил его слова: — Он как кошка. Уходит зализывать раны туда, где его никто не видит, — потом Сапнап откинулся на спинку стула. — Я его искал трое суток. Не могу больше. Дрим пришёл сам. О том, самом первом на памяти Панза исчезновении, напоминал шрам на спине Дрима. Когда они были вместе, Панз часто прослеживал его пальцами — огромный и очень широкий, затянувшийся без швов, которые Дрим умудрился ободрать. У него вообще было много шрамов, которые явно зажили кое-как; многие из них Панз помнил, потому что сам их лечил. Сам же ловил Дрима, который решал вдруг, что попытаться уплыть с наложенной шиной — отличная, мать его, идея. Откуда такой страх показаться уязвимым, Панз не знал. Он привык к этому так же, как привык к его мании контроля, к тому, что под маской Дрим прятал горячий нрав и выразительное лицо, к тому, что Дрим не умеет нормально читать. Панз его любил — любил целиком, со всеми неприглядными и страшными сторонами. С ненавистью, с одержимостью одним конкретным ребёнком, с постоянной привычкой плести интриги, иной раз на пустом месте. Любил, зная, что в полной мере Дрим ему никогда не ответит; но хватало и тех крох, которые он готов был отдавать. Честное слово, Панзу хватало. Но то, что Дрим сам завалил его на постель и полез в штаны, а потом, в середине процесса, выпрыгнул в окно — это перебор. Панз ему как будто слово бы поперёк сказал, реши Дрим прекратить! Подумаешь, передумал. Зачем в окно-то сразу. Трещал мороз. Дрим выскочил, в чём был — а осталась на нём только рубашка. Панз сразу метнулся к двери, не успев даже штаны подвязать, схватил накидку и керосинку. Резво запрыгнул в сапоги — и побежал следом. Сердце застучало в груди, страшно и почти больно, а руки и ноги казались онемевшими. От страха всё. Каждый раз, когда Дрим внезапно исчезал, Панз боялся, что он не вернётся. Ледяной воздух жёг лицо. Следы босых ног уходили в сторону перелеска. Панз впервые за всю свою жизнь пожалел, что жил на отшибе — в людном месте было бы проще его поймать. Может, кто-то остановил бы Дрима, бегущего по сугробам в одной, сука, рубашке. — Дрим! Дрим, чтоб тебя! Вот же сволочь длинноногая, а. Панз его ругал про себя последними словами — это хоть какой-то выход давало охватившей его панике. Дрим, блять, в окно выскочил! Голый, считай — какая, нахуй, рубашка, когда такая холодрыга, что в меховой накидке холодно. Панз проваливался в сугробы и по следам видел, что Дрим проваливался тоже. Оставалось только порадоваться, что не метель — даже лунного света хватило бы, чтобы выхватить нервные шаги. А у Панза была керосинка. И был сбежавший в ночь любовник. Хуй с ним, если бы просто удрал! Но он же так сдохнет, и Панз его не найдёт даже, чтобы с Той Стороны вернуть. В лесу-то растащат даже скелет. Чтоб его. Конченый, блять. И Панз бежал, не чувствуя толком ни холода, ни того, как перестаёт хватать воздуха — это ему потом вспомнится, что лёгкие жгло. Это он потом будет удивляться, что обратно смог Дрима унести на руках. А в тот момент Панз только смог закричать, когда свет керосинки выхватил Дрима, стоящего на ветке. И пытающегося достать до следующей. — Стоять! Дрим, блять, слезь! Тот только глазами похлопал — и полез дальше. Панз даже не запомнил, как его снял. Наверное, сдёрнул вниз за ногу и вместе с ним грохнулся в сугроб. Потом сразу снял накидку с себя и накинул на этого идиота, начал разуваться, чтобы его обуть — похуй, Панз обратную дорогу босым выдержит. Дрим же как-то этот забег в одной рубашке выдержал? Вот и Панз выдержит. — У нас размер разный. Мне твои боты не налезут. — О, вот теперь ты, блять, думаешь?! Дрим, чтоб тебя, запахнись немедленно! — тот послушно закутался в мех. Если бы Панз в такой панике не был, он бы наверняка подумал — надорвусь его нести. Но в тот момент мыслей не было, кроме одной, отчаянно бьющейся в голове: сдохнет. Мучительно. Панз даже забыл про Книгу, с которой они столько сидели. Уж смог бы воскресить, чай — только чтобы в эти глаза бесстыжие посмотреть. Когда они ввалились в дом, Панз в обуви прошёл до печки и ссадил Дрима туда. Взамен мокрой от снега накидки дал одеяло. Поставил чайник. Делалось всё как-то на автомате. В погребе у Панза были ягоды, так что вместо пустого кипятка он решил морс всучить. Пусть пьёт, отогревается. Прежде чем спуститься, Панз запер дверь и закрыл ставни на окне, надеясь, что Дрим ничего не вынесет и себя не покалечит. Сыпанул брусники и морошки — вроде как в этом углу лежала морошка — в кружку. Вылез, проверил, что Дрим всё так же сидит у печки, и только после этого с чистой совестью закрыл погреб. Как раз закипал чайник — Панз специально мало воды налил, чтобы быстрее нагрелась. Он сгрёб прихватку, снял чайник с печки и немного отошёл в сторону, к столу. От печки было жарко, да и на весу лить неудобно. Потом Панз подумал, что надо бы придурку ещё воды погреть и посадить греть ноги. По снегу он босиком побежал, блять — чего, спрашивается, испугался?.. Панз уже видел, как он сбегает. Но обычно Дрим прятался, когда не хотел, чтобы его видели раненым и больным — как будто всё время боялся, что его слабостью воспользуются. Что нападут, а он не сможет дать отпор. И к этому Панз привык, просто занёс это в список «Дрим так делает» и не пытался осмыслить — кто он такой, в конце-концов? Его не обижала эта паранойя. У Дрима явно была тяжёлая жизнь раньше, до того, как он прибыл сюда, и Панз не мог его судить. Просто старался ловить Дрима за руку, пока тот сгоряча не натворил хуйни, которую потом не сможет разгрести. Но сейчас-то что случилось?.. Это не было «я перехотел», нет — за этим побегом, Панзу казалось, что-то намного более мрачное кроется. А потом Дрим внезапно сказал глухим и каким-то упавшим голосом: — Я знаю, со мной сложно. Ты можешь идти. Я тебе выплачу за все эти годы. Панз грохнул чайник об стол. Медленно выдохнул, пытаясь себе объяснить, что с человеком в таком состоянии говорить бесполезно. Не справился и ещё ладонью об столешницу ёбнул так, что сам вздрогнул от громкого звука. — Дрим. Ты идиот. Вот честно, Дрим, ты конченый. — Ага, — вяло отозвался тот, ёрзая, но не решаясь отодвинуться от печки. — Я знаю. Я не держу. — Куда я, блять, пойду. Что ты выплачивать собрался?! Какое, нахуй, выплачивать, — Панз вдохнул и всё-таки налил в кружку кипяток. Сунул Дриму морс, подоткнул одеяло — и хотя вряд ли это убережёт от последствий хуйни, которую тот выкинул, Панз чувствовал себя обязанным сделать всё от него зависящее. Сам сел напротив, глядя в бесстыжие глаза. И тихо, спокойно, стараясь ничего не задеть, произнёс: — Я же тебе не враг. Я на твоей стороне, Дрим, всегда и до конца, — ему ужасно хотелось взять его за руки, но Панз не был уверен, стоит ли и не выдаст ли чужой больной разум ещё что-нибудь. — Послушай. Я же тебя люблю. Дрим выронил кружку. Он пролил кипяток себе на руки, но как будто даже не заметил этого. — В этом и проблема, — а потом он зашептал быстро-быстро, на одном дыхании и как будто боясь, что его прервут. — Я любил сестру, и она мертва, и я только маску смог сохранить, но это же совсем не моя Дриста, понимаешь, а у тебя даже маски нет, Зи, я ничего не смогу сделать! Ничего! Зи, послушай, так нельзя ведь, это бред, я тебя в могилу сведу тоже, ты что, не понимаешь?! Всё, что я любил, мертво, и ты тоже!.. — Ты умеешь воскрешать, — Панз всё-таки схватил его за руки, когда Дрим потянулся к лицу. Он боялся, что этот… этот себе в порыве лицо расцарапает. — Дрим. Дрим, Книга. Ты умеешь воскрешать людей, и если меня убьют за то, что ты мне нужен, ты это исправишь. Если ты захочешь. — А, — Дрим, пытающийся вывернуться из хватки, замер. — Я забыл. — Я буду рядом, чтобы напомнить. Всегда. Той ночью Панз не сомкнул глаз, наблюдая за ним. У него было две самокрутки — с хуаной и с табаком, и он затягивался по очереди. Его трясло. Если бы у себя дома Панз хранил алкоголь, то ещё и нажрался бы, хотя никогда не пил. Дриму он не хотел показывать, но уж себе-то признаться мог. Было страшно. Было очень страшно.