Мыслей не осталось. Только потусторонний, обиженный вой призрака в ушах, от которого в груди удушливо сгущалась паника. И то странное чувство, которое всегда возникало, когда стоишь рядом с колдуном. Внимание Бога, обращённое на вас. Его любопытство — такое, с каким наблюдают за тонущим насекомым.

Странное дело — иногда Клеш говорить начинает нормально. Без своих ужимок, без попыток облапать или какую-то дрянь сказать, от которой уши краснеют — или тянет блевать, тут уж как повезёт. Бывает, что видно под всей этой мерзостью человека, и Веназару время от времени кажется, что вся эта… демонстративность — она ведь наносная. Нарочито-скандальное поведение, немного театральное даже, напоминающее чем-то Кея. Злость, которую намеренно выпячивают… Но злость-то настоящая.

Они бегут, не оглядываясь. Прочь из города, туда, где никто не найдёт. По крайней мере в первое время. А потом… потом что-нибудь придумают, это совсем неважно здесь и сейчас, когда после темноты в глаза бьёт солнечный свет, а звуки борьбы стихают. Ноги скользят по мокрой траве, им кустарники по пояс и немного выше, а у Душеньки собранное и побледневшее лицо.

Ради Джаста можно кого-то избить. Но ради Диамкея — сделать то, на что, казалось, не способен. И эйфория от этой мысли пьянит сильнее вина.

Вы мыслите, говорите и носите имена — так почему не зовёте себя людьми?