Будь на его стороне

Он был больным. На всю голову, блять, ебанутым, и Панз просто не мог взять и снова закрыть на это глаза. — Какого хуя?! — Дрим сверлил взглядом пол. — Какого хуя ты опять творишь, я же сказал тебе не высовываться!.. Ты хоть знаешь, сколько за твоей головой народу бегает, долбоёб?! Панза трясло от злости. Он отлучился буквально на несколько часов, а этот уёбок умудрился притащить в их дом ребёнка! Мальчишка лежал на боку, спиной к двери, заботливо укрытый одеялом. Подушка под его головой была багровой от крови, светлые кудри слиплись, а на сером пододеяльнике остались отпечатки ладоней Дрима. Острое, страшное ощущение пронзило внутренности. Панз опёрся плечом о дверной косяк, не находя в себе сил шагнуть в комнату. Крови было слишком, слишком много. Трясло — теперь не от злости, нет. Панз уже не мог злиться на педофильские замашки Дрима. В нём не осталось уже сострадания. Этот ублюдок всё до дна выпил. Но пахло медью. Дрим сидел на полу у кровати, и его исполосованные шрамами руки тоже были в крови. Он тяжело дышал, нос уже заметно распух — наверное, мальчишка успел ему по лицу заехать прежде, чем случилось непоправимое. Непоправимое?.. Панза затошнило. Он, казалось, уже знал, что случилось — но смотрел на кровь, на заторможенного Дрима, на мальчика, у которого застыла в одном положении грудь… — Что ты сделал?.. Панз смотрел — и не верил. Кем бы Дрим ни был, но он… он… А потом Панз подумал про фотографии в альбоме. Про детей, которые были до Л’Манбурга, до одержимого преследования Томми и до мелкого Сута. Фотографии, которые старше их знакомства. Что было с детьми на них сейчас?.. — Дрим. Дрим, ради всего… Господь, Дрим, что ты?.. — Панз осёкся. У него дрожали коленки. Он видел мёртвых. Блять, его работа обычно заключалась в убийстве! Ему никогда не страшно было кровь пустить, он тоже экспериментировал с Книгой, он видел мёртвых детей близко. Но как же, сука, ему было страшно и мерзко. — Что ты натворил? — не своим голосом прохрипел Панз, едва сдерживая желание сесть на пол. Дрим на него даже взгляда не поднял. Он не шевелился, только тяжело и шумно дышал из-за сломанного носа. И Панзу отчаянно хотелось, чтобы он перестал. Дрим не отреагировал, когда Панз собрался с силами и прошёл внутрь, к кровати. Когда он перевернул мальчика на спину — изо рта у него потекла струйка крови. Осколки черепа были на подушке и на полу рядом с койкой, тут же валялась металлическая коробочка. Это ей Дрим… это… Панз утёр кровь на детском лице краем одеяла и непослушными руками закрыл пустые глаза. Кожа мальчика была бледной из-за кровопотери, но ещё тёплой, его было легко сдвинуть. Окоченение даже не успело схватить тело. У Панза как будто всё оледенело внутри. Он молча вышел из комнаты, не оглядываясь. Взял лопату. Его дом, к счастью, стоял на отшибе. Хотел Панз или нет, но ему пришлось сделать для мальчишки могилку. Он выкопал яму поглубже, чтобы звери не смогли потревожить ребёнка. Руки ныли, медленно опускались сумерки, когда он вернулся в дом. В полутьме Панз прошёл в спальню. Там ничего не изменилось. Какая-то его часть надеялась, что это всё бред. Но тело оставалось укрыто одеялом с кровавыми отпечатками рук. Дрим сидел на полу, кажется, совсем не сдвинувшись, всё ещё голый и теперь дышащий ртом из-за сломанного — очевидно сломанного — носа. Кровь на его руках свернулась и была похожа на потрескавшуюся краску. Панз так хотел бы, чтобы это была настоящая краска!.. Не то, чтобы хоть кто-то собирался с ним считаться. Панз осторожно, как мог, завернул мальчишку в одеяло. Он не нашёл в себе сил увидеть обнажённое тело, поэтому бережно взял на руки так. Похуй на одеяло. Панз даже не уверен, что сможет спать в ближайшие дни. Он вынес ребёнка на свой задний двор, к могиле, и осторожно уложил в неё. Это меньшее, что Панз мог сделать. И единственное. Он не мог ничего исправить. Вернуть мальчика из Лимбо казалось преступным. Как Панз мог после всего, что случилось в этом доме за последние часы, отнимать у ребёнка ещё и спокойное посмертие?.. Как он бы мог решиться отнять у него последнее, что осталось — Ту Сторону. Панз не мог дать ему надгробия. Блять, он даже не знал, кем мальчишка был! Он не мог похоронить его достойно — только так, на собственном заднем дворе. Вряд ли Дрим знал его имя. Погребальным костюмом для этого ребёнка стало старое одеяло, испачканное в его же крови. Единственными, кто пришёл на похороны, стали Панз и тварь, пригревшаяся у него под боком. Когда он начал уже закапывать могилу, Дрим всё же соизволил выйти из ступора. Он вышел во двор в одних штанах, босой, но с зажжённой керосинкой. И его руки всё ещё были красными. Панз покрепче сжал лопату. Его трясло. Внутри было всё так же пусто — ни единого отголоска чего-то человеческого, лишь бесконечный, гниющий ужас. Он рос и ширился, жрал изнутри, сочился сквозь кожу и растекался в воздухе. Это было больше, чем отчаяние, у Панза просто не было слов, чтобы описать это. Ему казалось, что сегодняшний день станет его новым кошмарным Лимбо. Та Сторона не была к нему милосердна. Панз надеялся, что не будет и к Дриму — он не знал, что уёбок видел в Лимбо, но ему болезненно сильно хотелось, чтобы хотя бы там Дрим увидел себя тем, кем видят его другие. Чтобы хотя бы на секунду ему тоже стало страшно и больно. Дрим долго просто стоял рядом, светя лампой. Панз не обращал на него внимания, продолжая засыпать землёй безымянного убитого ребёнка. Видеть ублюдка не хотелось. Даже дышать с ним одним воздухом мерзко. Может, на руках Панза было несколько предательств и того, что назвали бы военными преступлениями, будь эта земля не проклята. Будь хоть кто-то тут в своём уме. Но, блять… Панз плохой человек, он не спорит. Дрим — что-то за гранью добра и зла. К сожалению, уёбку в какой-то момент надоело молчать. Панз даже не успел хотя бы наполовину закопать мальчика. — Целая могила? Не много ли чести для какого-то пиздюка? — Отъебись. Иногда Панз забывал, с кем имеет дело — но Дрим всегда был рядом, чтобы напомнить. — Не веди себя так, будто в первый раз труп видишь, — его рука твёрдо легла на плечо, и от этого жеста, который Панз раньше так ценил, теперь хотелось вылезти из кожи. — Бросили бы в лесу и концы в воду. — Ебло закрой! — Панзу казалось, что он сходит с ума. Он даже не успел понять, когда сжал кулаки. Просто удар отдался в запястье, и Дрим пошатнулся, сделал шаг назад, касаясь скулы изуродованными пальцами. Хоронить мальчика, когда рядом стояла эта тварь, теперь казалось кощунством. — Проваливай из моего дома! Просто, блять, съебись, — Панз сделал шаг вперёд, отталкивая Дрима дрожащей рукой. Не вышло, но ему уже было всё равно. — Ты больной. Просто, блять, больной! Я не собираюсь иметь дело с твоим дерьмом, хватит с меня! — Зи, ма… — Заткнись. Просто уходи, Дрим, — Панз вдруг почувствовал, как в горле встаёт ком. — Если ты готов всё похерить, чтобы выебать ещё одного ребёнка — пожалуйста, нахуй! А с меня хватит! — Разве ты не творил вещи пострашнее? — У всего есть границы, ублюдок, — Панз обошёл его и вернулся в дом, бросив лопату. Он не мог, просто не мог больше терпеть его закидоны! Чтоб его, Панз уже слишком много непростительного дерьма натворил ради Дрима — а этой мрази всё мало! Панз хлопнул дверью так, что, казалось, затряслись стены. Швырнул в стену первое, что под руку попалось. Он даже не знал, что. Внутри было так больно, что это страшное и острое чувство заняло собой всё тело. Панзу не просто было мерзко и страшно, не просто больно. Он словно был болью сам, целиком. Перед глазами как пелена стояла, Панз метался по комнате, как зверь по клетке. Он находил дрожащими руками следы того, что Дрим был здесь, и отчаянно хотел их уничтожить. Злость, холодная и острая, не могла найти выхода, и всё росла и росла внутри, становилась всё шире с каждым мгновением. Потом дверь распахнулась. Комнату подсветили отблески керосинки, и Панз смог увидеть черепки от посуды на полу. Он даже… даже не помнил, как что-то бил. Пока злость и ужас рвали Панза на куски, его тело жило само по себе. — Что тебе надо, гнида?! — Маска. — Ты за маской пришёл?! — Панз против своего желания остро, истерично почти рассмеялся. — Забирай и уёбывай! Дрим покачал головой. — Нет. Надень маску, Панз. — Да что за хрень ты несёшь?! — он находит эту несчастную маску на столе. Протягивает руку, почти-почти касается кончиками пальцев, но не решается схватить да кинуть Дриму. Панз её столько берёг, прятал под половицами, когда приходили в дом, и ждал, всё ждал, когда же… — Забирай, что тебе надо, и проваливай! Сам носи херню свою. У Панза сжимается сердце. Дрим смотрит на него пустым, неосмысленным взгляд, как будто сквозь. Потом медленно моргает. — Что такого страшного случилось? — Ты ему голову разъебал! — Панз чувствует, как боль и злость рвут ему грудь. — Какого?.. Зачем ты так-то поступаешь, Дрим, что тебе пацан-то левый сделал? Тебя каждый первый удавить хочет, — Панз суёт ему в руки маску. Пальцы, все в высохшей крови, без ногтей. У Панза болит в груди. — А тебе так ебаться хочется, что похуй? — Не в этом дело. — Рассказывай, блять!.. — Панз находит его кофту и просто швыряет Дриму. — Собирайся и уёбывай! — Ты ревнуешь, что ли? — Какое, блять, ревнуешь, ты ему голову пробил железкой! — Панз осекается. — Не в этом дело, нахуй. А в чём? Ты с обосраться сакральными целями в малолеток хуй пихаешь? — Возьми да посмотри, — Дрим протягивает ему маску. — Так, как я вижу. — Ебанутый? — Панз дрожащей рукой выхватывает маску. Ремни у неё застёгнуты, приходится возиться с крохотными пряжками, хотя пальцы онемели и не слушаются. Панз знает этого придурка, знает, что он не уберётся из дома, пока свою идею-фикс не сделает, уж плевать, насколько она дурацкая. И что-то есть в этих ремнях, в этом куске материала, что прошибает насквозь. Панз ведёт ладонью по ровному краю — и вдруг осознаёт, что понятия не имеет, из чего маска сделана. Та, что Дрим взял с собой в Пандору, была из дерева. А эта?.. нет, не дерево. Не металл, не керамика, не пластик, в который пакуют таблетки, не… Она тёплая внутри. Почему он раньше не чувствовал, что она тёплая?.. Панз хочет спросить — что это такое? От чего меня всего колотит? Но он вместо этого прикусывает щёку, закрывает лицо маской и затягивает зачем-то ремень. Панз думает — похуй, надену маску и скажу, что ты придурок, и видеть тебя не буду больше. Хватит. А потом он швыряет эту дрянь куда подальше. Одна из пряжек цепляется за волосы и больно дёргает. — Пошёл ты, Дрим! Что это?.. что это такое?! Что за хрень, — Панз наугад делает несколько шагов. У него темнеет перед глазами, мир дрожит. Он словно в самом эпицентре землетрясения — гул и дрожь, но идущая изнутри, из его груди. Что-то внутри, что может искажать реальность. И гул, звучащий внутри головы. — Дрим?.. Дрим, ты это слышишь? — Ну хватит вещами бросаться, Зи, — Панз шарахается от голоса. Потом протягивает к нему руку — туда, откуда тянет теплом… — Чтоб тебя, ну печку-то не трогай. — Что это за хуйня?.. — Панз жмурится. Он находит себя совсем не там, где помнил, а действительно около разогретой печи. Дрим осторожно перехватил его руку, не позволяя обжечься. Он такой тёплый. Мир постепенно приходит в норму. Медленно, тяжело собирается из руин. И в этом новом мире почему-то совсем нет места злости — Панз помнит резкую боль и кровь из носа, как ладонь сжимала металл, хруст кости и крик, помнит, но не чувствует отвращения. Просто так было надо. Это — безопасность, защита. Если приводишь человека туда, где прячешься, то ты не даёшь ему уйти. Дрим никогда раньше не тащил детей к ним — в лабораторию, в дом Панза, потому что… — Эта… маска. Что она такое? — севшим голосом спрашивает Панз. — Его благословение?.. ИксДи смотрит на него чужими глазами. — Она нет, — Дрим садится с ним рядом и прижимается лбом к плечу Панза. — Просто подарок. Я ношу её с четырёх, так что она помнит всё. Как… киноплёнка, наверное. Записывает. Запоминает. — Как гипсовый слепок, — мрачно подсказывает Панз. — Да, но со всей жизни. — Их делают с трупов, Дрим. — И с каких пор ты боишься мёртвых? — чужие пальцы осторожно касаются шеи, ползут выше, путаются в волосах. Панзу кажется, что чужое дыхание на коже он отчётливо чувствует даже сквозь одежду. — Надо бояться живых. Бояться нас. — Я не боюсь. Просто ты придурок, — Панз закрывает глаза и сжимает кулаки. Сил оттолкнуть Дрима у него нет. Больше нет и желания, на самом деле — как будто маска за те несколько секунд уже его перекроила. — Я серьёзно. Попробуй подрочить. Спать с тем, кто не против. Да хотя бы не в дом тащить, а в кусты, блять. Чтобы не… Чтобы они не видели слишком много. Чтобы не обязательно было убивать. Лишняя, пустая жестокость… чего ради? Маска лежит у Дрима на коленях, он сжимает край и один из ремней. Панз осторожно вытягивает её из дрожащих пальцев — после Пандоры у него здоровье сорвалось. Тремор наименьшая из проблем, честное слово. — Интересно? — довольно и немного ехидно спрашивает Дрим, пока Панз возится с ремешками. — Ищу причину не послать тебя нахуй. — Я тебе нравлюсь. Вот и причина. Мысленно Панз его поправляет, поджимая губы. Ты, Дрим, не просто нравишься. Панз думает — я тебя люблю. И у него болит в груди от этого резкого, страшного чувства. А потом маска закрывает лицо. И боль внутри становится горячей и тягучей, капает медленно и собирается вдоль шрамов на спине и руках. Только вот у Панза не было никогда крыльев, которые можно отобрать, и не было того, кто сломает ему каждую фалангу. Он думает — Дрим одержимый. И думает — я смотрю на него с такой же одержимостью, с какой он провожает взглядом Томми. Потом Панз себя одёргивает. — Пиздец. Ты что, реально так живёшь? — собственный голос глухой из-за маски и от этого незнакомый. Поле зрения, на удивление, не сужено узкими прорезями. Словно маска на самом деле полупрозрачная — Панз замечает её, только намеренно фокусируя взгляд. А ещё лицу тепло. Маска… как будто сама живая. Кажется, что вот-вот Панз кожей почувствует чужой пульс, её пульс, даже если она — просто кусок чего-то божественного с пририсованной улыбкой. То, что эта штука делает с его головой… нет, на это не хватает никаких слов. Панзу кажется, что он упал в колодец. И тут постоянно страшно и больно, и надо быть начеку, пока местная пакость не залезла тебе под кожу. Стать для них всех страшнее голода. Стать сильнее, хитрее, злее. Только бы дышать. Только бы жить — так плохо, но жить, жить, жить! — Типа того, — Дрим нервно ковыряет заусенец. Ну, видимо, пытается это сделать, но ногтей у него нет. Панз думает, что последние фаланги чудом уцелели — он… поузнавал, что в Пандоре творилось. — Мне всегда немного больно в груди. И скучно. Пиздец как скучно. Панз поднимает руку к лицу. Подушечки пальцев находят маску. Краску на ней — краска совсем обычная, которую Дрим регулярно подновлял. Они с сестрой от скуки рисовали разные рожицы, теперь Панз это помнит. Помнит?.. нет, скорее подглядел это. Дрим не говорит про страх. Только про боль и скуку. — Ну и способы у тебя развлечься, — говорит он медленно, примеряясь к новым ощущениям. Даже тело как будто иное. Панз не уверен, что один управится с могилой. — Помоги прикопать мелкого, раз уж к тому дело. Мысль о мёртвом ребёнке у Панза на заднем дворе почти не откликается теперь. Страх и злость всё ещё бьются где-то внутри, но слабо и приглушённо, и Панз намеренно вытаскивает их наружу. Потому что это всё ещё он. Даже в маске Дрима. Смотря его глазами… Пусто, пусто, пусто. И лишь иногда сквозь это безнадёжное, бессмысленное существование — яркие всполохи. Азарт. Злость. Желание… острое, яркое, сильное даже по меркам Панза. Если сравнить с обычно притуплёнными эмоциями Дрима… Что же, по крайней мере Панз теперь знает, почему этот засранец себя в руках не держит. Не то чтобы это делало ситуацию сильно лучше, впрочем. Но он теперь тоже знает — когда постоянно так ужасно монотонно и скучно, когда мир как за стеклом, и ты всё никак до него не дотянешься, только со стороны смотришь, а у самого в груди холод, холод, холод… — Теперь понимаешь? — тихо говорит Дрим, когда они возвращаются к могиле. Панз берёт лопату. Про одержимость, острую нужду Дрим тоже не рассказывает. И про голод. — Ты всё ещё наделал хуйни, — его собственные злость и страх растворяются. Панз больше не чувствует, что мёртвый ребёнок это проблема — как этого не видит Дрим. Его глазами. — Ты нас обоих подводишь, притаскивая сюда всё, что хочется. Если кто-то узнает, что мы заодно… не ты ли хотел, чтобы это было секретом? Панз не чувствует больше неправильности всего происходящего. Но знает, что она есть. Даже если маска лезет ему в голову и перекраивает всё, до чего может дотянуться. Даже если Панз теперь смотрит его глазами — это всё ещё он. От одного взгляда в сторону Дрима перехватывает дыхание. Чувство любви маска тоже перекраивает под себя. Не любовь — голод и жажда. Одержимость. Земля падает вниз. Дрим оставляет керосинку стоять рядом и берётся за вторую лопату, но от этого не сильно больше пользы. Они вдвоём хоронят мальчика. И Панзу теперь не жаль стоять у его могилы. Он помнит других. Много-много детских тел, оставленных где придётся. Помнит слабые руки и тонкие ноги в синяках, слёзы, от которых внутри по-страшному жарко, помнит горячую кровь на ладонях, помнит… то, что маска ему показала. — Ты больной, — говорит он Дриму снова. Не чтобы оскорбить. Скорее, чтобы самому себе напомнить — как только ты немного отойдёшь от этого давящего влияния, ты снова будешь злиться. Панз знает, что будет. — Труп в постели. Я, блять, пошёл до деревни хлеба купить. Дрим втыкает лопату в землю и разводит руками. — Я гулял. — Когда тебя всем миром ищут? — Панз останавливается. Руки как чужие. — Это… странно. Неестественно. Я помню, что злюсь, но ничего не чувствую. Панз сжимает крепче черенок лопаты и копает, копает, копает. Притаптывает рыхлую землю, забрасывает могилу травой и немного старым сеном, какими-то опилками присыпает. Двор у него всё равно неухоженный — не до этого обычно; даже забора толком нет, окна прямо в лес выходят. — Ну, вряд ли видел кто, — Панз подхватывает керосинку. — Иди в дом. Оставить его там. Рядом. Одержимость, голод и жажда, нужда столь сильная, что трудно найти себе место. Так Дрим смотрит на них?.. Он идёт сразу в комнату и ложится на кровать. Ноги оставляют на полу следы. Панз взглядом водит по обнажённой груди — шрамы, сплошь шрамы, все из Пандоры. Тюрьму маска не помнит. Наверное, это Дрима удержало на краю. Тогда, когда он только сбежал. Если она так эмоции глушит… — Вставай, — говорит Панз опять не своим голосом, не своими интонациями — но своими словами. — Давай постельное поменяем. Я не собираюсь на крови спать. — А тебе не похуй? — Дрим, это всё ещё я, — Панз с усмешкой садится рядом. — Это, во-первых, неудобно, когда кровь сворачивается. — Привыкаешь, — Дрим жмёт плечами. Он всё ещё дышит через рот, хотя давно мог взять зелье. Панз сам ему находит — тут, рядышком совсем, у них аптечка у койки стоит, да и в принципе в каждой комнате есть, чем залиться. Отдалённо мелькает мысль — регенерацию похерит. И потом Панз думает, что это неважно всё. Что сделает глоток зелья, когда ты постоянно хлещешь всякую хуйню? Разом больше. Разом меньше. Какая разница? Ещё Панз, смотря на скатывающуюся по кадыку Дрима каплю зелья, думает — это не моя мысль. Я бы сначала убедился, что зарастать будет правильно. Обрабатывал бы кожу, разводил бы концентрат тёплой водой, а не давал пить прямо из горла колбы. Это не его поведение. Так Дрим делает. Дрим странный, больной человек. Но Панз его любит. А маска… маска превращает это «люблю-люблю-люблю» в горячую одержимость. Быть может, и к лучшему, что это не совсем равные отношения. Панз думает — Дрим опасная бритва. Созданный не для крови, но прекрасно её пускающий. Ранящий и друзей, и врагов, без разбора — потому что какая разница для бритвы, кому вскрыть кожу? Смог бы Панз терпеть такую одержимость?.. Впрочем, нет, главный вопрос в другом — смог бы Дрим так сильно любить, не приставляя нож к чужой хрупкой шее? — Ну что, — Дрим улыбается, рукой опираясь об окровавленную подушку. Они так и не достали другой комплект. Панз думает, что не так ему и принципиально, на самом деле. — Насмотрелся? — Нет. Она… — Панз запинается. — То, что я вижу, тоже запомнит ведь? Дрим кивает в ответ. У него усмешка на губах, кривая от шрамов, пересекающих щёку. Квакити не допрашивал, нет — он калечил и уродовал специально. Панз осторожно касается чужой щеки. — Хочешь что-то показать? — Хочу понять, — тихо отвечает Панз. — У тебя в штанах пожар постоянно из-за физиологии или ты ебанутый просто. Дрим ехидно ухмыляется. — На кровавых простынях прям? — Это всё ты, — Панз пожимает плечами и ведёт пальцами ниже, туда, где под тонкой кожей дёргается кадык. Чуть с нажимом прощупывает гортань, снова краем сознания отмечая, что манера так делать тоже не его. — Ты, Дрим, и твой пиздец в голове. Панз перекидывает через него ногу и садится на бёдра. Пальцы мягко оглаживают шрам от меча на боку — Дриму тогда кишки пустили недурно очень, а зашивать крючком рыболовным пришлось. У Панза хотя и водились хирургические иглы, но всё же не постоянно. И не таскал он их с собой. — Только жалеть не надо, — Дрим хмурится и чуть отодвигается, выскальзывая из-под пальцев. Не нравится самому задыхаться, не любит, не хочет, не нравится… Панз ему тогда даст нужное. — Ни того, что со мной пошёл, ни меня. Нас не гнал никто. Его ладонь находит одну из застёжек маски и привычно её расстёгивает. У Панза заходится сердце от болезненного, резкого восторга. — И их, — продолжает Дрим спокойно. Второй рукой гладит по щеке. — Тоже не надо. — Ты просто, — маску снимают. Это как удар под рёбра. На мгновение Панзу кажется, что его лёгкие сжимаются, сплющиваются во что-то, по толщине как лист бумаги. У него в груди кровавая каша, во рту вкус металла, а в ушах гул. Но он дальше говорит — кажется, что хрипит враз севшим, надорвавшимся голосом. — Я за тебя боюсь, Дрим. И внутри — больно, больно, больно. Такая же одержимость, как у него. Будь Панз позлее немного — и преследовал бы точно так же, навязывал себя, ставил перед выбором без выбора. Не садизм — лишь эффективный способ добиться того, что тебе причитается. Причитается?.. Так Панз теперь заговорил? Всё растворяется, когда Дрим тянет его к себе и целует. И Панзу становится всё равно и на маску его, и на могилку за домом, и на окровавленные простыни. Да и не ему на крови голой спиной лежать, ой, не ему. Руками вести вниз, осторожно и долго, останавливаясь на каждом шраме — и стараться не вспоминать. Целовать его глубоко и нежно, так, чтобы пульс стало видно под тонкой кожей. А потом эту венку прикусить легко. Панза всегда очаровывало то, как у него сосуды проступают под кожей. Он буквально видит, как стучит кровь внутри — видит, не вскрывая глотку. Дрим сладко и жарко шепчет на ухо. Слов не разобрать — только тёплое дыхание. Целует у мочки, ведёт цепочку по скуле, кусает за шею. Панз был бы тобой одержим, спутайся он с ИксДи чуть раньше. Дай он ему лезть в голову и наводить там свои порядки. Один из шрамов уходит вниз, за пояс штанов, и Панз без зазрения совести ведёт пальцами следом. Целует под ключицей, каждое выступающее ребро, над тазовой костью, обтянутой бледной кожей. Закидывает на плечо чужую ногу, так, чтобы удобно было целовать коленку. На коже следы от ссадин и ожогов, которые тоже залечило зелье — Дрим пару дней назад навернулся с крыльца аккурат в крапиву. — Тебе вот прям обязательно двести лет облизываться? Панз вместо ответа касается головки большим пальцем, обхватывает член, медленно опускает руку, вытаскивая из Дрима глухой стон. Он не снимает кольца на левой руке. Дрим как-то сказал, что это интересно — для него эта связь в целом эксперимент, так что Панз не удивлён. На самом деле, у Дрима ещё с поцелуев стоит. В этот раз так же, как и в прошлый, и вообще всегда. Как у подростка пубертатного. — У тебя случайно гормоны не шалят? — больше сам себе задумчиво проговаривает Панз, немного сбиваясь между словами. — Ты можешь беспокоиться о моём здоровье не когда мы трахаемся? — Дрим смешливо приподнимает брови. — Хотя бы раз, а. — Может, у меня фетиш. — Может, мне тогда в сорочку нарядиться? — Панз сбивается и смеётся ему в коленку, фыркая и прикусывав щёку. — Щекотно, блин. У Дрима тихий смех, похожий на свист, и умилительно-нежная улыбка. Пальцы осторожно гладят предплечье Панза, тоже проходятся вдоль шрама. Они оба такие. — Гормоны, блять, — ворчит Дрим. — Если ты скажешь ещё какую-нибудь хрень, которую у Понка нацеплял, я блять… — Слушай, я с этими яйцеёбами почти год сидел. Он единственный, с кем там поговорить нормально можно, — Дрим пожимает плечами и отворачивается. — Ты не?.. — Отстань, — Панз только улыбается на ворчание. В груди ворочается нежность. Даже со всем… со всем этим. Он помнит, что злился и боялся, но почему-то это и сейчас далеко-далеко, хотя Панз уже снял маску. — Ты перестанешь сегодня коленку кусать мне? — Ну доставай смазку, я что, в курсе, куда ты её опять засунул? Панз снимает кольцо. Он растягивает Дрима сам, осторожно, наверное, перегибая со смазкой — но лучше так, чем повредить слизистые. Отстранённо Панз думает — он эту манеру перенял. С другими. И это отчего-то греет. То, что Дрим… научился у него. Хотя бы такой хуйне. У Дрима грудь ходит ходуном. Он не прячет стоны — но привык прикрывать ладонью лицо. Панз осторожно перехватывает его запястье свободной рукой, осторожно, но твёрдо прижимает к матрасу. Наклоняется ближе, чтобы в самые губы прошептать: — Мне нравится на тебя смотреть. Дрим стонет в поцелуй. Он отзывается беспорядочно, остро реагирует на каждое движение пальцев внутри, гнётся и притирается ближе, елозя бёдрами, чтобы в него сразу до конца вошли. Дрим нетерпелив — но Панза хватает на то, чтобы его удерживать от двух минут возни и последующего забивания по разным углам. Ну, как он сначала пытался делать, когда они только начали спать. Панз прикусывает чужое плечо и ведёт бёдрами, чувствуя ладони на своей спине. Он на ощупь находит член Дрима и нажимает на основание, чтобы его не унесло в гиперчувствительность — так будет больше больно, чем приятно. Дрим натурально скулит ему куда-то в шею, тяжело дышит и ругается сквозь зубы. Панз целует его в висок. Мягко подводит к самому краю, не позволяя, однако, переступить — пока что. Целует, целует, целует. — Зи… Одержимость. Голод и жажда. Свет и тепло — на дне колодца, кишащего кровососущими тварями. Любить, любить, любить его — даже когда в комнате пахнет кровью, когда в руках хирургическая игла, а за домом новая могилка. Когда выбор изначально неверный — но Панз не ушёл бы, даже если бы мог уйти. Потом они помоются, поменяют бельё. Дрим ляжет спать, а Панз на скорую руку подметёт спальню и сядет на крыльцо с хуаной. И это будет самый тошнотворный бэдтрип за всю его сраную жизнь.