Все мои лучшие песни я посвятил тебе

      Ноябрь 2017       Сугуру протиснулся сквозь жидкую толпу болтающих девчонок и торжественно водрузил новенькую стереосистему на пустую тумбу для телевизора. Сёко поцеловала его в щёку:       — Спасибо, машина.       — Это от Утахимэ, — он улыбнулся. — От меня — только кассеты.       Она выглядела уставшей.       — Я рада, что ты пришёл.       В её студии почти не было мебели, пластмассовые миски с чипсами и фруктами теснились на подоконниках, теряясь в пивных банках, гости переминались с ноги на ногу, кое-кто сидел на полу. У них с Утахимэ снова настал период житья по отдельности — отдохнуть друг от дружки, соскучиться, так говорила сама Иори, но Сугуру догадывался, что отдых Сёко нужен был вовсе не от любимой девчонки. Она смотрела, как он возится с проводами, гоняя во рту изжёванную зубочистку.       — Так курить охота.       — Сходи. Стрельнуть в тебя?       — Да не.       — Бросила?       — В третий раз точно получится. Бог любит, говорят, троицу.       — Не знаю, — Сугуру распрямился, отряхнул пыль с колен, — но я за тебя болею, уж будь уверена.       Ни броской кроткой стрижки, ни мини-юбок на подтяжках Сёко больше не носила. Её отросшие волосы, убранные заколкой, несвежие и тусклые, невыразительный прикид из покрытого катышками бурого свитера и вытертых между колен узких джинс намекал: она не собиралась ничего праздновать.       — Неудачный я, правда, момент выбрала для начала здоровой жизни, — тяжело выдохнула она. — Сессия уже вот-вот.       — Трудно учиться?       — Да, — она повела плечом, — есть вещи и посложней.       Сугуру вытащил из кармана пачку дешёвых, но вкусных, с кнопкой сигарет:       — А я с твоего позволения всё-таки схожу на балкон.       Сёко смерила его странным долгим взглядом:       — Ну… как знаешь.       Аккуратно прикрыв за собой дверь и повозившись, высвобождая себе среди хлама место для сидения, Сугуру, наконец, сунул в зубы папиросу, сжал зубами фильтр раз, другой, третий в поисках капсулы. Перед лицом вспыхнуло крохотным пожаром зажигалочное пламя.       — Ой.       Капсула взорвалась синтетической лаймовой сладостью. Сугуру наклонился к огоньку, но тот отодвинулся, приглашая нагнуться ещё. В животе похолодело от жуткого предчувствия; он медленно поднял глаза.       — Давно не виделись.       Светлое пятно на фоне чёрного, в редких пятнах фонарей двора восьмиэтажки — голова Сатору.       Ведь обещала Иори… Хотя, с какой стати ей говорить правду. Они никогда ей не нравились: ни тот, ни другой.       Июль 2012       Сатору был нарисован на ночной синеве титановыми белилами, искусно и трепетно нарисован. Влажный блеск на его губах, растрёпанные локоны цвета млечного пути, жемчужинки зубов в болезненном оскале.       — Болит? — Сугуру с сочувствием смотрел, как он коряво пытается сесть на две сложенных друг на дружку подушки.       — Пиздец, — Сатору с шипением выпустил воздух сквозь сжатые зубы.       Откуда им было знать, что тот увлажняющий гель с алоэ в смешном фаллическом тюбике окажется негоден в качестве смазки? Ну, попробовали. Ладно. В следующий раз будут умнее.       — Поцеловать, где болит?       — Да иди в жопу!       Сугуру проглотил своё «я только оттуда», улыбнулся, вытянулся на нагревшейся за день каменной плитке. Он никогда не бывал в таких хоромах — не в смысле между булок Сатору.       — Большой балкон у вас, — он погладил кончиками пальцев острые колени, затянутые в нежно-голубую джинсу. — Не знал, что ты буржуй.       — Это терраса, — Сатору фыркнул. — И не моя, а батина.       — Брось. Круто же. И родители у тебя крутые. Турят, бабки зарабатывают.       Он только пожал плечами:       — Это для меня всё то же самое, что для тебя — завод, где твои родаки работают. Хуета и каторга. Не видел их месяцами в детстве.       Сугуру мечтательно вздохнул:              — Я вот своих слишком часто вижу. Ну, ты в курсе. Они за мной следят просто, блядь, не знаю… Завидую тебе. Свобода.       Сатору осторожно поёрзал, устраиваясь поудобнее на своём раненом седалище. Запастись пивком заранее они не догадались, магазины открывались только утром — приходилось, морщась и кашляя, лакать чистый коньяк из нелепой сувенирной бутылки в виде сабли.       — Ну, была бы у тебя эта свобода, — Сатору сделал глоток и смешно высунул язык: невкусно! — и чё б ты делал?       — Да то же, что и щас. Только спокойно, без вот этой срачки вечной: куда пошёл, опять с ним, наказан, дома не шуми, гитару отберу, уроки делай. Заебало. Я с этими рамками никогда до своей мечты не доползу.       — А чё за мечта у тебя? — голос у Сатору насмешливый и взволнованный одновременно.       — Музыка.       На голодный желудок пьянеется быстро, легчает одуревшая от новых впечатлений голова, заплетается распухший от агрессивных поцелуев язык. Сугуру изворачивается так, чтобы видеть обожаемое белобровое лицо. Музыка, музыка, музыка. Он слышит её даже сейчас, в тишине, просто глядя на Сатору, прекрасного, как рифы из той песни Suicidal Tendencies. Замысловатые, цепляющие, добротный, жирный саунд. Сугуру открывает рот, пытаясь вобрать побольше неслышимого идеального звука, вдыхает полной грудью.       — Хочешь всю жизнь играть? — то ли в самом деле бесцветно, то ли просто пьяно спрашивает Сатору.       — Хочу прославиться.       Он, кажется, никогда не произносил этого вслух. Стыдно признаться в таком: если ты гаражный жук, этим принято гордиться. На крупные лэйблы положено ссать, презирать индустрию, брезгливо корчиться, заслышав имена артистов, снискавших популярность в телеке. «Продались,» — говорят про таких. Но Сугуру пьян и молод среди лета и сказочной близости, и он мечтает «продаться».       — Сатору, — шепчет он, — я очень хочу играть, и хочу этим зарабатывать. Нормально зарабатывать, не только на макароны и пивас. Чтобы когда появятся новые молодые группы, про них говорили, что они, типа, как ранние мы. Понял?       — Кто говорил?       — Критики. Не знаю, музыкальные издания. Зины.       Небо здесь — звёздное до усрачки, глубокое и совсем чёрное. Они делят одну на двоих сигарету, целуются, обмениваясь дымом. У Сугуру перед глазами кружится небосвод.       — Знаешь, чё, — путано заявляет Сатору, пряча лицо в изгибе его шеи. — Я, по-мему, тебя…       — А? Тебе плохо, что ли?       — Да нет, я…       Сугуру крепче, до скрежета в рёбрах, прижимает его к себе.       — Я просто хочу, чтобы всегда было вот как сейчас, — лопочет в белобрысую макушку. — Я буду играть, а ты — петь. Если так будет, то мы никогда… мы не расстанемся.       Сатору вдруг взбрыкнул, высвободился из объятий, уставился как-то обиженно. Весь красный, мятый, в расстёгнутых штанах. Пялился, тяжело дыша, и молчал.       А Сугуру улыбался ему, ловил его взгляд своим и рассеянно перебирал в рифмы к слову мечта:       нар-ко-та       сли-та       меч-та       не-та              Ноябрь 2017              Они чуть не выпали с балкона, и если бы даже выпали без чуть, Сугуру было бы по-е-бать. Его накрыло небывалое бешенство: вся обида и злость, каждый впустую прожитый день, все до единой ноты безвозвратно удалённых песен.       — Уёбок! — Шипел он, пуская кровавые пузыри из разбитой губы.       Костяшки жгло. Непривычно — он никогда не дрался, — но почти не заметно. У Сатору — разбитый нос, ссадина на самой переносице и стремительно наливающиеся фонари под обоими глазами. Зубы вымазаны кровью, кажется, тоже разбита губа. Сугуру надеется, что ему удалось сломать этому говноеду хоть один зуб.       — Оба вы уёбки, — Сёко устало шаркала тапками, готовя для них компрессы.       Утахимэ возилась с уборкой: собирала стекло, пятнадцать минут назад бывшее окном. Сугуру снова и снова в красках вспоминал, как посыпались грохочущие осколки, когда Сатору рухнул назад себя, снесённый с ног ударом в переносицу. Тогда, всего на секунду, стало страшно до тошноты — Сугуру сдуру не сразу сообразил, что тот упал не наружу, а внутрь, в комнату. На чистейшем импульсе он вцепился в него и, не удержав равновесия, упал тоже. Они смели собой все расставленные по подоконнику угощения, смешанные с битым стеклом, повалились в колкую пивную кашу, остервенело суя друг другу то в бок, то в морду.       Гостей пришлось спешно выпроводить. Праздник удался.       — Я просто не понимаю, что сложного было — один день вести себя нормально! — Причитала Иори.       — Пиздак прикрой, — свирепо отозвался Сатору. — Это ж ты праздника хотела. Ты чё думала, позовёшь нас обоих, и мы тут сосаться будем?       — Раньше же сосались!       — Серьёзно, — Сугуру швырнул ему в лицо мокрое кухонное полотенце, мол, вытрись, — если бы ты сказала, что пригласила Сатору, я бы…       — Что, не пришёл? К своей единственной подруге?       Сёко хлопнула ладонями о стол, прикрикнула:       — Утахимэ!       Воцарилась тишина. Сугуру старательно концентрировался, на чём мог, разглядывал швы между крохотными плитками кухонного фартука, свои грязные треники в ошмётках размокших чипсов, что угодно, лишь бы не смотреть на Сатору. На его раскуроченное печальное лицо, выступающие лопатки под порванным свитером.       — Я знаю, — с надрывом проговорила Сёко, — знаю, что ты хотела устроить мне праздник и расстроена теперь, что всё так вышло. Я всё понимаю. Но в следующий раз лучше просто… ничего не делай.       В голосе Утахимэ слышались слёзы. Она кричала:       — Да я как лучше хотела! Ты вся измученная последнее время, грустная, я хотела тебя встряхнуть!..       — Встряхнула?       Узкие плечи Иори опали под блузкой, она ссутулилась, уменьшилась до размеров средней собаки.       — Извини, — пробормотала она. — Надо было, видимо, просто ждать, пока ты окончательно отдалишься и совсем перестанешь мне отвечать. Я слишком стараюсь. Прости.       Отражение Сатору в уцелевшем окне закатило глаза, и Сугуру едва не влепил себе пощёчину, заметив, что пялится на него.       — Господи, блядь. — Сёко сгребла с кухонной столешницы забытые кем-то сигареты, зажгла газовую горелку, умело прикурила, склонившись как-то боком.       Никогда прежде Сугуру не видел её такой расстроенной. Сёко часто злилась, язвила, не стесняясь в выражениях — всегда, впрочем, справедливо, — но не теряла при этом одной ей свойственного подзлобленного оптимизма. Сейчас же она казалась иссякшей и оттого очень взрослой. Пепел с кончика её сигареты с шипением упал в раковину.       — Я не злюсь, окей? — Упавше сказала она. — Мне даже нравится, что вы все здесь, и что Сатору наконец-то получил заслуженных пиздюлей. Я просто реально устала и хочу, чтобы хоть один день в году моя жизнь была про меня.       Сатору поднялся с пола и подошёл к ней, приобнял вздрогнувшие плечи. Он тихо что-то говорил ей на ухо, она кивала; Сугуру взглянул на Утахимэ и без удивления обнаружил в её глазах тот же ревностный огонёк, каким много лет назад горел он сам — недолго, правда. Иори в самом деле не доверяла мужикам. Он понимал её и был абсолютно с нею согласен. Не в случае с Сатору и Сёко, может быть, но во всех остальных.       — На, — позвенев пристёгнутой к джинсам цепочкой, Сатору вложил в ладонь Сёко тощую связку ключей, — оставайся, сколько нужно. Там чисто. Напишешь, как чё.       Она не сказала «спасибо», но её взгляд потеплел, и смягчились поджатые губы.       Сёко обняла их обоих по очереди. От неё пахло лекарствами и старыми книгами — наверняка она торчала в универе до изнеможения, запах «меда» не успевал выветриваться, лип к ней, делая амбулаторную тётку из наглой и живой девчонки-ударницы. Сугуру невольно подумал, как ей должно быть горько вот так постепенно проигрывать себя рутине, задаром отдавать ей минуту за минутой свою молодость.       — Прости, — шепнул он в её жёсткие волосы. — С Днём рождения.       Она коснулась его щеки, хмыкнула:       — Ладно уж, — и, прихватив с собой зарёванную Иори и висевшую на дверной ручке сумку, выскользнула за дверь.       В развороченной остывающей квартирке повисло молчание. Задним умом Сугуру подумал: можно было бы уже и уйти, — но едва тронутый дрожащей рукой Утахимэ чудовищный бардак давил на совесть. Он с трудом встал, включил простенький электрический чайник и приступил к заварке ультракрепкого чая.       — Чифирнём? — как ни в чём не бывало хихикнул Сатору, заметив в чашке сразу три пакетика.       Сугуру прикрыл глаза, глубоко вдохнул. Отупляющая злость выкипела, оставив горький шершавый обидный осадок; но драться больше не хотелось.       — Это чтобы ранки во рту затянулись.       Когда заварка потемнела до непрозрачности, он неаккуратно разлил содержимое на две кружки и протянул одну Сатору. В тишине, разбавляемой еле заметным уличным шумом из разбитого окна, ещё некоторое время было слышно только сёрпанье и вздохи. А потом Сатору керкнул и спросил:       — Ну… как дела?       — Сам-то как думаешь?       — Я? Я думаю, ты в очке, думаю, ты чувствуешь, как теряешь себя и уже не можешь вспомнить, когда ты последний раз был по-настоящему собой и был счастлив.       Холод с улицы проникал внутрь непрерывным потоком, делая сам воздух тяжёлым, надавливая на плечи, заставляя горбиться и хохлиться. Сугуру отставил опустевшую чашку и скрестил руки на груди.       — Ага. А… как ты?       Сатору тоже допил.       — Как ты.       Намокшая испачканная одежда неприятно липла к замерзающему телу.       — Ты Сёко отдал ключи от своей хаты?       — Ну.       — А сам где?       — Здесь.       — А… Мэй?       Сатору прыснул:       — Чё ещё вспомнишь? Она весной свалила, до майских даже. — Помолчал, разглядывая торчащие из рамы осколки. — Наигралась в рокенролльную жизнь, ёбнулась, её батя приехал и забрал её на рехаб. Потом выписалась, начала путешествовать, блог про это ведёт. Фоткает свою жопу на фоне окон в разных странах. Тупо было думать, что я ей был реально интересен. Ты умеешь такое чинить?       Сугуру проследил за его взглядом. Он смутно помнил, как они с отцом меняли стёкла в теплицах, наверное, окно — это не совсем уж другое дело?       — В крайнем случае туториал посмотрю. Или Джого поможет.       Хотелось спросить, стоила ли эта Мэй той ужасной ночи, разбитого носа и уничтоженной музыки. Хотя — он глянул на разукрашенное лицо Сатору — теперь они, пожалуй были квиты. Сугуру схватил их куртки с вешалки:       — Не будешь ты здесь спать. Замёрзнешь.       На улице свистел противный сырой, холодный ветер. До криво припаркованной «буханки» бежали бегом, матерясь и поскальзываясь. Тяжесть в сердце странно мешалась с лёгкостью в голове.       — Далеко здесь? — Сатору грел в ладонях замерзающий смартфон.       — Без пробок за пятнадцать минут доедем.       — Это три с половиной песни.       Он беззастенчиво подрубил свой аппарат к магнитоле через болтавшийся тут же «аукс» и включил свежий сингл Turnstile.

Real thing I'm feeling No eyes can see it Part dream, part memory Got to make myself believe

      — Знаешь, — он перекрикивал музыку, — Хайбара нашёл нам агента. То есть, концертного директора, я хуй знает, как его правильно.       Сердце болезненно сжалось.       — Ага. Круто.       — Вот. Он серьёзный мужик, в костюме такой. Послушал нас, демки, потом на репе был разок, и у него теперь условие, что ты должен вернуться.       …Что?       — Какие демки? — Сугуру тоже приходилось кричать.       — Твои те.       — Которые ты…       — Я их сохранил на флешке. Он хочет твои партии, и чтобы ты играл.       Проспект услужливо выстелился перед ними зелёным коридором, пропуская через все светофоры.       — Не знаю. — Сугуру вцепился в руль; если это сон, то лучше проснуться сейчас — дальше будет больнее. — Я давно не играл.       — Да ладно тебе!       Сугуру поджал губы и прибавил громкости Брендану Йейтсу.       Они молча поднялись на этаж, молча разулись. Сугуру выдал Сатору кое-чего переодеться, забросил свои вещи в стиральную машину, кивком предложил перекусить.       — Кофе есть?       — Варить надо.       — Да залей кипятком, нормально.       Сатору всё так же подгибал ногу, садясь на стул, так же сутулился, так же держал кружку, будто стакан, игнорируя ручку. Клал в кофе четыре ложки сахара и просил печенья. Не выносил тишины, напевал, стучал пальцами по столу. Он так же двигался и так же склонял голову набок, глазея.       — Он говорит, что грядёт ревайвл тяжёлой музыки. Что хардкор опять будет в телеке, как в нулевые.       — Кто «он»?       — Нанами. Директор, я в тачке говорил тебе.       — А.       — Сугуру.       Он помедлил, не зная, что будет, если он взглянет в глаза напротив. Встретят ли его бездонные дыры пожравших синеву чёрных зрачков?       Но глаза Сатору были чистыми, голубыми, как когда-то давно, в дни, которых уже не существовало. Он наклонился вперёд, будто хотел шепнуть кое-что по секрету:       — Это же твоя мечта, а, Сугуру? Я понял уже, что ты обиделся, ну, я дебил, да. Перегнул. Но я всё сохранил. Все твои песни. И играть их должен ты.       — Такое условие? — помедлив, осторожно уточнил Сугуру.       — Такое условие. И марафоны ещё. Нельзя.       Выходит, Сатору завязал? Под расстёгнутой фланелевой рубашкой с широкого хозяйского плеча виднелось окрепшее гибкое тело. Пожалуй, похоже на человека, который отказался от синтетического кайфа в пользу макарон с сосисками и пирожного «картошка».       — Ладно. — Сугуру встал из-за стола, так и не разделавшись со своей порцией кофе. — Давай спать. Я тебе постелил, сам лягу на полу.       Ему показалось, что Сатору негодующе цокнул языком.       — Как скажешь. О, кстати — его голос странно исказился, сдавился как-то неловко, — тот сингл. Летом вышел. Это не про Мэй.       Сугуру осторожно поставил в раковину почти полную чашку.       — Я так и подумал.

But can I keep it all together

Waiting for the real thing?