Все мои лучшие песни я посвятил тебе

      Январь 2017              Спину ломило.       Сугуру не менял положения уже часов десять и не был уверен, что у него не появилось ещё пролежней. С кухни доносились радостные голоса домашних: в кои-то веки им удалось встретить Новый год без ссор и даже дружно навести везде порядок наутро первого января. Но Сугуру в этом празднике жизни не участвовал. У него просто не было сил, казалось, что ноги вот-вот откажут, руки плетьми свисали с плеч, голова не держалась, не открывался рот.       — Выйди хоть мусор вынеси, — вздохнула мать, окинув его сочувствующим взглядом, — подышишь.       — Угу.       — И зайди в магазин, у нас чая нет.       — Угу.       — Не посмотришь, что мы с отцом для тебя под ёлочку положили?       — Угу.       Сугуру знал, что под ёлочку для него положили комплект американских струн и новые беспроводные наушники с нарядной станцией для подзарядки. Но ему ничего из этого было уже не нужно.       Он поднялся еле-еле, понюхал толстовку, которую не снимал который день, решил — сойдёт. В зеркале в прихожей его встретила гадкая помятая тварь с жёлтым — дело было не только в скудном лампочном освещении — лицом и немытой паклей вместо волос. Рассудив, что такой вид прекрасно сочетается с аксессуаром в виде трёх набитых под завязку мусорных пакетов, Сугуру набросил на голову капюшон куртки и вышел в хрустящий стразовым снегом январский вечер.       Альбом так и не вышел. Ни в назначенный день, ни через неделю, ни через месяц. Вообще.       Заглянув как-то в общее для всей группы облачное хранилище, где хранилась готовящаяся к релизу музыка, Сугуру обнаружил подозрительно много свободных гигабайт: кто-то удалил все версии песен, и старые, и новые.       — Похуй, — объявил он пустому экрану.       Но похуй не было, разумеется, никому.       Сил забросить мусорные мешки в контейнер Сугуру наскрёб с трудом. Пришлось даже перевести дух с минуту — и эту минуту он мудро использовал, чтобы сделать себе ещё гаже прежнего, выкурив вонючую дешёвую сигарету.       Обошёл вокруг дома, поглядел на горящие тёплым уютным светом окна родительской квартиры, покумекал. Возвращаться туда не хотелось, идти за чаем… какие же магазины работают в девять вечера первого января? Сугуру был железно уверен: на районе — никакие. Решил: прогуляюсь до центра. Там наверняка что-то открыто, хоть люмпенская круглосутка под названием «Высота», где в любое время дня и ночи можно было приобрести сиську пива и килограмм пельменей.       Сунув руки в карманы, нахохлившись, как озябший воробей, Сугуру зашагал в выбранном направлении. Он старался смотреть только под ноги, минуя жуткое в темноте трамвайное депо, криво исполняющую желания эстакаду, аллею, засаженную голыми скрюченными яблонями, дрожащими от холода под нищенскими накидками снежной корки. Остановился лишь раз, почти добравшись до цели, у бара «Копчёная собака» — дурацкое название, но место до странного популярное, — где ему не раз доводилось бывать в качестве участника шоу-программы. Владельцы этого заведения частенько грешили ди-джей-сетами и разной живой музыкой, площадка для небольших групп была недурная: свой аппарат, отзывчивая публика навеселе, крытая сцена в летнике. Бар, казалось, не закрывался никогда. И утром, и вечером, и в обед там ошивались вечномолодые рок-н-ролльщики, зажёвывали не в меру дорогое пиво картошкой фри и арахисом, хвалили и ругали музыкальное сопровождение их досуга, выскакивали покурить на улицу каждые полчаса.       Вот и сейчас «Собака» была открыта и наполнена народом. Проходя под окнами заведения, Сугуру посильней натянул капюшон, чтобы не смотреть, но ему не суждено было спастись. Одна из неутомимых местных барменш, дымившая сигареткой у входа, на удивление и словно назло, узнала его.       — О! Сугуру, ты что ли? Ха-ха, и правда! С Новым годом?       Надо полагать, за годы работы за стойкой она привыкла видеть людей в самых разных состояниях и навострилась узнавать даже неузнаваемые лица.       — С новым счастьем, — вышло каким-то заупокойным.       Юки — так звали старую знакомицу — ёжилась в одной футболке, торопливо и глубоко затягиваясь. Сугуру стало совестно покидать её здесь одну, и он неловко пристроился рядом, раздумывая, следует ли и ему за компанию закурить.       — Не мёрзнешь? — тупо спросил он, глядя на сжимающие фильтр посиневшие губы.       Юки хмыкнула:       — А чё? Согреть хочешь?       — Куртку могу дать.       — Ой да, — она выбросила окурок в сугроб и подхватила его под руку, — пошли лучше, сам погреешься.       Внутри нехорошо зашевелилось предчувствие отстоя. Сугуру ощупал несколько мятых купюр в кармане и неубедительно возразил:       — Я неплатёжеспособен.       — А я как раз празднично наёбываю хозяев, — Юки втянула его в шумное перегарное тепло бара и подтолкнула к месту за стойкой. — Я сегодня последний день.       — Поздравляю, — Сугуру рухнул на неудобный высокий стул. — Надоела «Собака»?       — Общепит надоел, — она потёрла ладони, согревая их, и принялась наливать в высокий бокал тёмный, почти чёрный стаут. — И город этот. У меня утром поезд, думаю на прощанье ещё деньги из кассы спиздить, чтобы точно надолго запомнили.       Юки с глухим стуком поставила перед Сугуру бокал и снабдила себя таким же:       — За новые начинания!       Сугуру без энтузиазма чокнулся с нею:       — За них.       Пойло было горьким, спиртовым, шло тяжело, но Сугуру пил и пил, и к третьему бокалу обнаружил себя размякшим и захмелевшим. Юки, забив на свои рабочие обязанности, растеклась по барной стойке напротив. Может, дело было в освещении, а может, в градусе выпитого, но выглядела она куда румяней и моложе, чем казалась прежде. Сугуру слушал её истории о бесхребетном бывшем — не то Чоко, не то Чосо, — с которым невыносимо было сожительствовать и трахаться, потому что он напоминал помесь лемура и енота и не вызывал ничего, кроме умиления. Слушал жалобы на работу, зарплату, график, на трудности с переездом — и в то же время в истории Юки была надежда, было что-то, чего она ждала.       У Сугуру никакой надежды больше не было. Но пересказывать Юки свою историю он не хотел.       В баре стало душно. Чем глубже становилась ночь, тем плотнее набивался зал. Девушки в блестящих топах сверкали гусиной кожей на замёрзших плечах. Парни прятали угашенные глаза, нелепо пытаясь подкатить к ним. После пары отказов им удавалось кого-нибудь склеить, и сбитая толпа рассасывалась кто парами, кто группками — все играли свои роли, как могли. Все старались изобразить из себя что-то интересное само по себе и заинтересованное другим одновременно. И всем удавалось.       Даже Сугуру.       — Пойдём покурим? — Юки поднялась со своего места и — на этот раз — потянулась за курткой.       Он кивнул.       — Какие женщины тебе нравятся? — глядя лукаво и прямо, спросила Юки.       — Не знаю.       Она выпустила дым через покрасневший от холода нос и ухмыльнулась:       — Может, ты вообще не по этой части?       Сугуру пропустил смешок.       — Не знаю!        На непокрытую макушку Юки падал снег. Она явно мёрзла в своём коротеньком атласном бомбере, переступала с ноги на ногу, прятала руки в карманах, ёжилась — но улыбалась нагло, смело.       — Проводишь меня?       Вряд ли в первом часу ночи дома ещё кто-то надеялся выпить чаю.       — Пошли.       — Пошлить не будем, — Юки вновь взяла Сугуру под руку, — пойдём!       Ей было, кажется, немного за тридцать. Сугуру никогда не видел её в чём-то, кроме форменной футболки бара с красной бегущей собакой поперёк груди, её светлые волосы всегда были убраны в пучок или хвост — он не мог сказать, была Юки привлекательной или нет. Выходя из «Собаки», он тут же забывал её лицо, словно это была неприметная часть интерьера. Сугуру не знал, где Юки живёт, и как она добирается до дома ночами после смен, ему не было дела. Он слабо понимал, почему согласился проводить её на этот раз.       Наверное, потому что у неё был последний день? Или дело было в её тонкой фигурке, в крохотной негреющей курточке, в плотно сжатых на морозе губах…       — Вот мы и пришли.       Какая у них была разница в возрасте? Лет десять или двенадцать? Любила ли Юки кошек или собак? Какая ей нравилась музыка? Тот парень, с которым она рассталась — это было давно?       — Поднимешься? Чаю попьёшь. Холодно.       Брелок с половиной пластмассового сердца у неё на ключах — у кого вторая?       — Чая, правда, нет, — извиняющимся тоном сообщила Юки. — Кофе растворимый будешь?       Одна пара тапочек в прихожей, один стул у кухонного стола; хозяйка уступила гостю место, сама села на стол, составила замёрзшие ноги на его бедро. Кружка на двоих — одна. Они по очереди делали небольшие глотки, и Сугуру казалось, что это пойло вкусом не отличается от того, чем он давился в баре.       — Спасибо, — скованно пробормотал он, отодвигая опустевшую чашку.       Встал, бережно опустив её ноги на стул. Замер.       — Пока?       — Погоди.       Юки придвинулась ближе, коснулась его лица. Её черты плыли перед глазами — так близко она оказалась.       — Ты не ответил.       Её руки сцепились в замок на его шее; Сугуру показалось, что он даже услышал металлический щелчок.       — Так… какие женщины?       Ноги Юки обвили его талию. Закружилась голова.       — Тебе нравятся?       Сугуру хотел ответить: никакие. Никакие, сука, и как можно задавать незнакомцу такие вопросы. Но сегодня у Юки был последний день, и Сугуру был пьян, и кто-то навсегда удалил все его песни из облачного хранилища, и дома под ёлкой его ждали струны для гитары, которую хотелось разбить. Поэтому он не ответил ничего — просто склонил голову и поцеловал её в горькие кофейно-стаутовые губы.       Это не было весело. Или страстно, или по-настоящему приятно.       Они очутились в заставленной пакетами и сумками комнатке с расправленным диваном. Юки разделась, разделся Сугуру, было холодно, хотелось прикрыться руками. Он тупо как-то, сконфуженно присел на край дивана — тот был твёрдым, и когда Юки, забравшись сверху, толчком уложила Сугуру на лопатки, он зашипел от боли.       Юки тёрлась промежностью о его живот, шаря рукой позади себя в попытках привести его член в рабочее состояние. Она была стройной, гладко выбритой, её грудь упруго колыхалась при движении, а длинные светлые волосы ссыпались по хрупким плечам покорными сатиновыми прядями — пожалуй, Юки была красавицей. Но Сугуру шарил глазами по её телу и не находил ни единого повода для возбуждения.       — Сейчас, — прошептала она и, схватив его за руку, прижала его ладонь к своей груди. — Ну, давай!       Сугуру крепко зажмурился, задержал дыхание. Резким движением перевернул Юки, оказываясь сверху. Выдохнул тяжело:       — Я сам, — протиснул руку между их тел, несколькими грубыми движениями добился эрекции и поспешно вставил член внутрь вздрогнувшей Юки безо всяких предварительных ласк.       Он двигался быстро, дышал тяжело, то и дело сбиваясь и задерживая вдох; запах женского тела, выделений, пота, смешанный с навязчиво-приторной нотой дезодоранта вызывал лишь желание немедленно одеться и убежать. Не глядя в чужое лицо, не открывая глаз, Сугуру тупо совершал фрикции — и не чувствовал ни-че-го.       Сквозь скрип неудобного дивана и собственное шумное дыхание он слышал стоны, слишком порнушные, чтобы быть настоящими, и поторапливал себя: быстрее, быстрее, кончай, Сугуру, кончай! Его собственный внутренний голос, повторяющий эти слова, искажался, менял тональность — и когда внутри черепушки разлился вдруг голос Сатору, голос, доводивший Сугуру до блаженства сотни раз — низ живота свело коротким невнятным спазмом, и Сугуру провалился в темноту.       Опомнился лишь спустя несколько минут. Юки шуршала рядом, стирала со внутренней стороны ляжек вязкие соплеобразные следы. Неосторожно, — отрешённо подумал Сугуру, — зря.       — Не волнуйся, — она скомкала салфетку и положила её на подлокотник, — я пью таблетки.       Ему почему-то показалось, что она соврала, но выяснять не было ни желания, ни смысла.       — Ладно.       — Мне было хорошо, — снова неправдоподобно.       — М-м.       Юки пристроилась у него на груди, больно потёрлась щекой о затвердевший сосок, спрятала ледяные ноги между его бёдер. Сугуру дёрнулся.       — Поехали со мной? — сонно пробормотала она.       Её тёплое дыхание оседало на его коже конденсатом.       — Бросим всё. Я уже сняла комнату. Там красиво, мосты разводные… фалафель.       — Извини, я в туалет.       Осторожно высвободившись из объятий Юки, Сугуру бесшумно подобрал с пола свои вещи и вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Наспех одевшись, он, как мог, тихо отпер входную дверь, выскользнул в подъезд в незашнурованных кроссовках. Закрывать за собой не стал: не сообразил, как работает замок. Да и… Юки наверняка всё поняла. Встанет и закроет сама.       Сбегая по лестнице, Сугуру давился чужим запахом и собственными слезами. Он чувствовал, будто туда, где положено быть сердцу, чуть левее центра груди, с нестерпимой болью вворачивался штопор.       Август 2017       Сугуру вытащил свой кремово-белый «Лес Пол» из кофра и положил на прилавок. Без улыбки кивнул Махито:       — Привет, — и сразу перешёл к делу, — за тридцатку возьмёте?       Махито нехотя отвлёкся от орущего из заныканного под прилавок планшета сериала и окинул гитару прохладным взглядом бывалого оценщика. Его увенчанная чёрным кепи голова невыразительно качнулась из стороны в сторону:       — За пятнашку — да.       Если бы в Сугуру осталась хоть капля жизни, он бы взбесился. Но прошедшие месяцы вытянули из него всё до последней унции, какое-то время ему даже казалось, что он оглох от горя, он не помнил, когда последний раз смеялся, плакал, сердился, разбирал вкус пищи, которую в него толкала мать. Поэтому он бесстрастно проследил за унизанными десятком разномастных перстней костлявыми пальцами Махито, за их лишёнными любви экзаменующими движениями. Пальцы спотыкались о каждый скол на краске, ковыряли, мусолили — инструмент становился в руках Махито похожим на дешёвую несвежую проститутку, которую требовалось осмотреть на предмет совсем уж неприглядных травм, прежде чем выдать следующему клиенту. Сугуру никогда не прикасался к своему инструменту с таким безразличием. Это было кощунственно.       Поэтому он его сюда и принёс.       — Семнадцать максимум, — Махито подхватил гитару и поднял на уровень глаз, удостовериваясь, что её не скривило от натяжения анкера. — А чего продаёшь? Новую хочешь взять? Можем скидку…       — Нет. — Сугуру перевёл взгляд на сухое скуластое лицо.       Махито смотрел на него с пониманием. Это было неприятно. В поступках, которые способен понять Махито, не может быть ничего хорошего. За декаду знакомства Сугуру усвоил, по крайней мере, это. Махито был воплощением цинизма, апологетом самых немыслимых гнусностей, тем мужиком, который на истории о предателях, людоедах и педофилах пожимает плечами и говорит: нет, ну а что?       — Разлюбил? — узкие бледные губы Махито вытянулмсь в «ты-понял-о-чём-я» ухмылке.       Сугуру дёрнул плечом:       — Типа. — И кивнул на гитару: — Берёшь?       — Кого? — в звенящую флуоресцентными лампами тишину пустого магазина через служебный вход ввалился, кряхтя, матюкаясь и сверкая покрасневшей лысиной, навьюченный коробками Джого. — Здорово, Сугуру, это чё у тебя? Инструмент меняешь?       В отличие от Махито, Джого казался участливым и искренним. Огорчать его не хотелось.       — Не знаю, — уклончиво ответил Сугуру, — пока просто деньги нужны.       Упитанные гусеницы бровей Джого озабоченно выгнулись.       — Загоняешь кормилицу? А музыка что твоя?       — Музыка, — Сугуру горько ухмыльнулся, — и без меня играется и пишется отлично.       Он положил ладонь на знакомый гриф и ощутил призрачное тепло, словно коснулся полуживого тела.       Этим летом, всего несколько дней назад, оставшаяся без гитариста и поэта группа Сатору выпустила абсолютный хит. Не альбом, препарированный минувшей зимой чужими руками — сингл. Одна песня. Она была самобытнее и свежее всего, что им удалось сочинить вместе.       «Мой корабль мчит меня прямо в рай», — гласил текст пера Сатору Годжо, положенный на музыку за авторством Сатору Годжо.       «Мой корабль — без тебя. Не скучай!»       За припевом следовало блестящее гитарное соло, достойное золотых хитов Superheaven, и голос на прекрасно сведённой записи с нарочитым зерном в звуке снова насмешливо предлагал слушателю помахать платочком вслед уплывающему кораблю. Трек набирал прослушивания и вирусился в местном, но всё-таки Интернете с небывалой скоростью. Сингл анонсили в наижирнейших онлайн-сообществах гаражного жанра, и в каждой аннотации камнем в ботинке врезалось в беззащитную плоть ставшее ненавистным имя.       Сатору насмехался.       Может, он всегда знал, что Сугуру балластом болтался на его рокзвёздной шее, а может, понял это внезапно после его ухода, но засранец безо всяких сомнений глумился над бывшим партнёром и другом. Эта песня больнее любого удара впечатывалась в челюсть при каждом прослушивании, Сугуру чувствовал себя осмеянным и жалким, некачественной отвёрткой, раскрошившейся об упрямый саморез. Вот, значит, как ты можешь, думал он.       Вот, значит, как…       Разумеется, гитара была больше ему не нужна. С тех пор, как Сугуру с позором вернулся в отчий дом, ему не удалось извлечь из неё ни единой ноты. Не удалось и не захотелось.       — Не моё это, — он отодвинул от себя инструмент. — Как видишь, я на музыке зарабатывать не научился. Наоборот, просрал всё, что было.       Джого сгрузил свою ношу на прилавок и встал рядом с Махито. Тот на фоне квадратного приземистого мужичка в пожившей рабочей одежде стал выглядеть ещё экстравагантнее, и Сугуру в который раз подумал, какой же типичной сорокалетней парой из деревенского трудяги и столичной дивы были эти двое.       — Ты знаешь, чё, — задумчиво обратился к нему Джого, — поди сюда.       Он помахал руками — сюда, сюда, — приглашая оказаться по свою сторону стойки. Пожав плечами, Сугуру поднял откидной квадратик столешницы и присоединился к своим собеседникам там, куда его прежде никогда не пускали. Он рассеянно оглядел беспросветно залепленную стикерами прилавочную изнанку, коллекцию немытых кружек на узкой столешнице и винтажного вида кассовый аппарат, подставленный вплотную к не менее винтажному ноутбуку толщиной со сложенные друг на дружку тома «Войны и мира». Из-за блёклого монитора торчала замусоленная амбарная книга с воткнутой между страниц ручкой.       — На-ка, — Джого повернул ключик в кассовом ящике и со звоном открыл его, — вот. Аванс.       Он выскреб изнутри стопку купюр, отсчитал сумму в полтора раза больше той, на которую Сугуру уже договорился с Махито, и шлёпнул её на столешницу. Затем он поддел своими крупными грубыми пальцами амбарную книгу и, раскрыв на заложенной ручкой странице, ткнул в написанное на ней:       — Смотри, значит, здесь ведём учёт. Кассу вечером считаешь, всё записываешь, отчёт печатаешь и на скрепку… Там поймёшь, как, кнопок не много, да и ты не тупой. Смекнёшь по ходу, короче.       Сугуру нахмурился:       — Ты мне… что предлагаешь?       Джого метнул на Махито какой-то зашифрованный взгляд и добродушно пояснил:       — Работу, пацан. Нам, — он очень женато хлопнул Махито по тощей заднице, — давно пора перестать без выходных батрачить. Может, в отпуск хоть сгоняем. Мне дачу мамка оставила…       — Никакой дачи, — судя по тону Махито, они обсуждали это уже раз восемьсот. — Я там сторчусь от тоски.       — Ха! Там до города двести килóметров, Маня, я тя прошу. Кроме пугала в чистом поле там никто не торчит. Не слышали о таком даже.       — Тогда сопьюсь.       Моментально забыв о Сугуру, они вышли из-за прилавка тем же путём, каким Сугуру за него попал, и направились к «парадному» выходу. Почти у самой двери Джого вдруг обернулся:       — Ты это, — он кивнул на так и не продавшуюся никому гитару, — не руби с плеча, но? Забирай домой. Мало ли чё.       Сквозь витринные окна Сугуру видел, как эти двое идут к «буханке», взявшись за руки.       Гитара лежала перед ним, укоризненно поблёскивала наготой, точно мёрзла. Сугуру со вздохом погладил покрытый сколами-ссадинами корпус, ущипнул пальцами затёртый колок. Коротко шепнул:       — Ладно, прости, — и спрятал инструмент назад в валявшийся тут же чехол.       Чужие немытые кружки, казалось, тоже пялились на него со своих мест, ждали поступков. Сугуру раздосадованно цокнул и принялся собирать их: похоже, всё случившееся шуткой не было, и ему в самом деле предстояла работа. Он даже приободрился немного — или просто охуел, с непривычки сложно было разобрать, что за эмоция посетила его выхолощенную депрессией грудину.       Только назойливая мелодия никак не желала выветриваться из головы:       «Мой-ко-рабль       без-те-бя…»       Ноябрь 2017       Сугуру сосредоточенно смотрел в зеркало заднего вида, паркуя «Уазик» Джого поближе к служебному входу в магазин. В этой колымаге давным-давно перестала работать печка, поэтому рулить приходилось в варежках — иначе задубевшие руки не в состоянии были повернуть со скрипом идущий ввиду сломанного стабилизатора руль. Сугуру испытывал жгучее раздражение всякий раз, как садился в водительское кресло этой машины для самоубийства. Знай он, что Джого предложил сдать на права только для того, чтобы свалить на Сугуру ещё и работу водителя и грузчика — ни за что бы не согласился.       Ловко соскочив с порожка и с чувством захлопнув дверь, он первым делом вытащил из внутреннего кармана куртки-аляски пачку сигарет, вытряхнул оттуда папироску и взял в зубы с намерением закурить, как только разделается со всеми замками и сигнализацией внутри магазина. Разгрузку гроба на колёсах решено было оставить до обеда: слишком темно и холодно было с утра заниматься этой собачьей работой.       Сугуру запер на ключ водительскую дверь и окинул «буханку» контрольным взглядом: не отвалилось ли чего по пути. Поразительно, как эту металлоломню раньше водила невысокая тонкорукая Сёко… Сёко. Давненько он её не видел.       Первый снег несмело ложился на ржаво-рыжие крыши гаражей и пятнистый заплатчатый асфальт полупрозрачной фатой, обещал прихорошить город к зиме. Свет дворовых фонарей ложился жёлтым фильтром на кажущуюся синей в темноте снежную порошь, и воздух хрустел от холода в утренней тишине. Со стороны главного входа уже шумела автобусами и прохожими центральная улица, а здесь, на оборотной стороне жилого дома, в первый этаж которого был встроен «Spin», царило спокойствие. Сугуру пожевал фильтр и рассеянно вынул сигарету изо рта, по привычке сунул её в подходяще по диаметру титановое кольцо туннеля в ухе.       Надвигался День рождения Сёко, главное событие ноября. В прошлом году Сугуру, вроде как, здорово испортил ей праздник. Он едва помнил, как прошёл тот день, но шесть неотвеченных звонков на её телефон не забыл. Тогда этот игнор показался ему очередным пинком в живот лежачего, и Сугуру принял решение обидеться в ответ, но теперь, оглядываясь назад, он видел всё в ином свете.       Открыв тяжёлую скрипучую железную дверь, Сугуру ввёл простой четырёхцифренный код на пульте сигнализации и включил во всём магазине свет поворотом тумблеров на общем контроллере. Мирно зажужжал десятком светильников с детства знакомый зал. Сугуру врубил кассовый компьютер и притаившуюся в тесной подсобке капельную кофеварку, аккуратно повесил куртку и потёр задубевшие ладони. Так теперь начинался почти каждый его день, и каждый из них он проживал с благодарностью, хоть и не без лёгкой досады.       Да, он всегда мечтал оказаться здесь — но лицом на обложке релиза-бестселлера, а не продавцом-кассиром.       Сугуру прошёлся по рядам стеллажей, мимоходом ликвидируя мелкий беспорядок вроде отвалившегося ценника или неаккуратно вставленного в общий ряд диска. Пробежался по полкам с винилом, выбирая «пластинку дня», чтобы поместить на подставку на кассе. Взгляд запнулся за желточно-жёлтый конверт-обложку селф-тайтла Violent Soho. Сугуру коротко улыбнулся.       — Love, — негромко напел он, — love is a heavy word, I'm in love…       Подумав, он вернулся к прилавку и установил конверт на лаконичную деревянную подставку. Обложка с изображением печального мальчугана в терновом венке явно задумывалась мрачной и была призвана навевать невесёлые мысли, но Сугуру, сосредоточенный на тёплом жёлтом цвете, мог думать лишь о ласковых лучах летнего солнца, о тающем на тосте сливочном масле, о беззаботных юных днях среди знойного июля.       В отдалении замаячило живое отливающее золотом воспоминание — и Сугуру, впервые за долгое время не ощутив боли при попытке прикоснуться к прошлому, подпустил его поближе.       Июль 2012       Родной город Сатору на поверку оказался совсем не оплисшим захолустьем на шесть землянок, а целым административным центром с аж двумя кинотеатрами, крытым общественным бассейном и удобной транспортной системой. Всю дорогу от автовокзала, где в ночи припарковался их рейсовый бусик, до дома семьи Годжо Сугуру вертел головой и поражался тому и сему.       — Ты говорил, тут очко, а мы ещё ни одного бич-квартала не прошли. Мы, типа, в Беверли Хиллз?       Сатору только закатывал глаза:       — На окраине отстойник, мы просто в центре пока.       — Мы в области, — качал головой Сугуру, — здесь везде окраина должна быть.       На бедро легла прохладная светлая ладонь:       — Хейтер, — и родные голубые глаза заискрились весельем.       Сатору и его родители занимали целый двухэтажный дом с тремя ванными и гигантской гостиной. Сугуру не верил, что этот лохматый принц гранжа в дырявой кофте вылупился из такого роскошного гнезда, пока он не открыл своим ключом и ворота, и входную дверь.       — Ты здесь живёшь? — озираясь в тёмном зале, превышавшем площадью всю родительскую «трёшку», присвистнул Сугуру.       — Я, — возразил Сатору, — живу в общаге. Здесь живут мои родаки. И младший брат со своими псинами ещё.       — А где они?       Сугуру смотрел, как Сатору по-хозяйски проходит на совмещённую с гостиной кухню, щёлкает одним из полудюжины выключателей, наливает фильтрованную воду из тоненького хромированного крана в высокий узкий стакан.       — Турят.       Их плохо собранные тощие рюкзачки жались друг к дружке в прихожей, а в кухне, в голубоватом свете опоясывающей высокие шкафчики светодиодной ленты, неодолимо притягивались, грозясь склеиться, их охлаждённые ночной прогулкой молодые тела. Сатору подтянул Сугуру ближе, вцепился в его толстовку пальцами, потёрся носом о его щёку:       — Я хотел побыть вдвоём. С тобой.       — М-м, — их губы легко соприкоснулись и замерли в приятной близости от поцелуя. — Что делать будем?       Пальцы — вверх по груди, шее, на затылке, на горячих от возбуждения мочках ушей.             — Проколи мне уши, — шепчет Сатору; Сугуру ловит губами движения его губ, смеётся и отстраняется.       — Ты угораешь?       Сатору не любит боль — Сугуру знает об этом лучше многих. Сатору рождён для удовольствий, по крайней мере, так он сам говорит. Он избегает всего, что может причинить ему дискомфорт: игл, зубастых животных, сложных разговоров, секса с проникновением.       — Серьёзно, — он огибает кухонный островок и манит за собой вглубь дома, к ведущей на второй этаж лестнице. — Пошли. Хочу серьги. Как у тебя!       Он ведёт Сугуру в родительскую спальню. По ней сразу видно, что она родительская: огромная кровать со стёганным атласным покрывалом, резные тумбочки, светильники-бра. Предки такое любят.       — Во, — Сатору отыскивает в шкафах набор швейных игл и вытряхивает из кармана зиплок со стальными колечками, — сделаешь?       Он ложится на кровать, чтобы Сугуру было удобнее, позволяет сесть на себя сверху, заталкивает руки под себя:       — Чтобы не ёбнуть тебе, если больно будет.       Обжигая пальцы, Сугуру калит иглу над одноразовой зажигалкой. Он выбрал самую толстую, чтобы наверняка.       — Готов?       — Давай на счёт три.       — Давай. Раз! — и игла с трудом, с ощущением рвущейся кожи входит в разом покрасневшую мочку.       Сатору скрежещет зубами, обзывается — Сугуру говорит:       — Два! — и протаскивает иглу насквозь.       — Пидорас, — шипит Сатору, — больно же!       Сугуру ловко проталкивает серьгу в не успевшее закрыться отверстие:       — Три!       — Ненавижу тебя, — скулит под ним Сатору.       В его глазах поблёскивают злые слёзки, и Сугуру смешно и жаль его. Он сцеловывает солёные капли с белёсых ресниц и шепчет:       — Не так уж и страшно, да?       — Страшно, — Сатору находит его губы своими, льнёт, жмётся. — Страшно пиздец!       Они склеиваются в тесном объятии. Сатору высвобождает свои руки, гладит под одеждой, залезает в штанины шорт, пробует с другой стороны — под резинкой.       — Я так обиделся, — он стягивает с Сугуру свитшот и кусает обнажившееся загорелое плечо. — Ты меня покалечил.       Сугуру смеётся:       — Ты сам просил!       От возбуждения горит лицо, грудь, дрожат руки. Сатору трётся о его живот, стонет глухо, просит раздеть. Окутанный золотом скромного света настенной лампы, обнажённый, он выглядит не скромно отнюдь: тело Сатору, ещё местами юношески нескладное, кажется Сугуру монументом самой похоти. Угловатые плечи, худые бёдра, коленки острые. Уже уверенно-густая, но мягкая на ощупь растительность ниже пупка и — немного — в подмышках. Суругу трётся щекой, носом, пахом — ему приятно, и радостно, и кажется, что дальше заходить некуда. Вот они, вдвоём, без одежды, они могут касаться и целовать друг друга, где захотят. Они умеют делать друг другу приятное — вот так, без особых хитростей.       Чего ещё можно хотеть?       — Слушай, — Сатору вдруг замирает и серьёзно глядит прямо в глаза, — а ты же не умеешь? Ну, прямо…       Он вставляет указательный палец левой руки в кольцо из пальцев правой.       — Не, — Сугуру чуть смущается, поводит плечом, — откуда?       Любимое тело ёрзает рядом, сопит, думает что-то себе — а потом Сатору перегибается через край кровати и, пошарив в тумбочке, вынимает оттуда какой-то зелёный тюбик причудливой формы.       — «Гель с алоэ» написано, — авторитетно заявляет он и тут же снова становится томно-серьёзным, снова смотрит влажной лазурью глаз прямо насквозь. — Одну дырку ты во мне уже сделал. Это не больнее, наверное?       Сугуру задыхается. Его юное сердце заходится восторженным галопом, и он целует, целует, целует Сатору, одними касаниями губ обещая: я осторожно. Я не обижу. Тебе понравится.       Ноябрь 2017       Стук в дверь выдернул Сугуру из размышлений о былом — неужели забыл открыться?! Дёрнувшись от неожиданности, он пролил на прилавок и себя добрую треть свежесваренного кофе, но бросил мысль навести чистоту сию минуту. Прежде требовалось впустить покупателя, пока тот не свёл Джого с ума от горя гневным отзывом в каких-нибудь там картах и -гисах.       Сугуру торопливо поднял жалюзи на входной группе и невольно скуксился, ощутив острый укол совести. Снаружи стояла, пытаясь согреть дыханьем руки, заиндевевшая и злая, как собака, Утахимэ.       — Иори, — Сугуру постарался слепить из своей мины гостеприимную улыбку, — проходи, проходи, не мёрзни. Ты так рано!       — Десятый час уже, — буркнула она, с трудом проталкиваясь мимо Гето в своём напоминающем снеговика белом пухане.       Иори была упакована в дутое с ног до головы и нагружена пухлыми сумками, как вьючный мул. Сугуру внутренне признал, что для человека в своём положении она была очень вежливой — если бы ему пришлось ждать открытия магазина в холод и с тонной какой-то херни на горбу, он принялся бы выносить дверь в первую же минуту задержки.       — Кофеёк пил? — Утахимэ бросила сумки на пол и недовольно кивнула на расползшуюся по кассовой стойке ароматную лужу.       — Виноват.       Спешно ликвидировав свой неудавшийся завтрак и выдав встреченное отказом предложение налить и Иори чашечку, Сугуру сложил руки в замок и приготовился быть полезным своей покупательнице:       — Чем помочь?       — Короче, — Утахимэ выудила из кармана пуховика кошелёк, — вот мой бюджет. Мне нужно подобрать для Сёко нормальный подарок. И в субботу приходи её поздравить, не вздумай слиться. Этот говнюк Годжо из неё всю жизнь высосал уже своими приколами. Хотим с Юу хоть раз ей нормальный праздник устроить.       Сугуру сделал вид, что не расслышал фамилии говнюка.       — Без проблем. Давай посмотрим… можно хорошие колонки к её кассетной деке сюда вписать. Есть даже цветной вариант, хотя у неё, кажется, просто чёрная стереосистема была… или под венге?       — Я серьёзно.       — Точно чёрная. Так вот, здесь сабвуфер и…       — Гето, приходи в субботу.       Он тяжело вздохнул.       — Иори, я не могу обещать ничего. Ты же знаешь, наверное, как там обстоят дела. Я не думаю, что…       Утахимэ закатила глаза.       — Его не будет.       Сугуру отвернулся к полкам с разномастными колонками и принялся сосредоточенно разглядывать ассортимент.       — Вот эти две, — глухо произнёс он, пальцем показывая Утахимэ на нужные варианты, — плюс усилок, и вот. Итого четыре или пять колонок, в обоих случаях даже сдача останется.       — Класс, — окончательно рассердившись, прошипела Иори. — Как я это всё потащу?       — Не потащишь.       Снова слепив из лица подобие улыбки, Сугуру обернулся к ней и примирительно развёл руками:       — Я привезу сам. Во сколько вы собираетесь?       В конце концов, он задолжал Сёко один День рождения.