Цветы на пепелище

pov Адриан

      День скучен впереди. Он не выезжает из дворца так часто, как делает прежде. Зимы на севере грозные и смертоносные — их пора неприступно задерживает поиски на фьерданской земле. Адриан отклоняет поступающие из Керчии приглашения о посещении друзей и союзников на стороне островного государства. Он извещает о нуждах Равки и удовольствии, которое мужчина обретает в семейной жизни. Он способен представить, как сыновья и дочери купцов, молодые чиновники смеются над слухами, порождёнными короткими, осторожно выбранными строками. Общество решит, что настроения равкианского наследника мельчают, а дела в стране идут плохо, делая Принца затворником Большого дворца.       Но Адриан не мучим тоской, пока его отец и мать находятся в столице. Он занимает себя вечерами в компании родительницы, готовит солдат царской гвардии вместе с отрядом опричников под командованием Дарклинга. Их совместные прогуливая придворные видят часто: королевская семья часто выезжает за пределы Ос-Альты. Но их досуг глазам равкианцев не известен. Они читают вместе в закрытых залах библиотеки в Малом дворце. Вместе выезжают на лошадях в лес — к замёрзшим ручьям, пока у мамы не устаёт поясница.       В отсутствии чужих душ Адриан замечает, его родительница остаётся рядом с Дарклингом, укрывая свою фигуру половиной его тёплого плаща поверх собственного. Адриану могло бы показаться: в подобные часы его мама забывает полноправно, что является заклинательницей солнца, предпочитая прятаться от холода и вьюжного ветра у бока властного господина. Она смеётся чаще, терпя насыпающийся под её капюшон снег и плен глубокого сугроба, становящегося предметом бесчеловечного равнодушия.       Наблюдая за ними, Адриан понимает юность гришей иначе. Его мать — заклинательница солнца, остаётся такой же, какой однажды предстаёт Дарклингу на пути к Малому дворцу. Она смеётся над собой и бывает взволнована. Она ругается словами давно обретёнными во время недолгой службы в Первой армии и не забывает привычки, заученные задолго до того, как люди прозывают её святой и своей королевой. Её ум не становится чужд для людей простых, а возраст не поселяет в голосе тяготящую агонию лет. Её характер предстаёт Адриану бойким и вредным — пронесённым от времени его рождения. Корона не портит его: капризы придворных и чиновников укрепляют юный нрав женщины. Она приходит из народа. И народу она остаётся близка, побуждая сына вспомнить, что и сам Дарклинг происходит из дикой заселенной деревенским народом земли Равки.       Зимнюю пору проводят в Большом дворце. В послеобеденное время столы убирают, оставляя только кувшины с тёплым киселём и подготовленные для чая чашки. Обе стороны прошедшей трапезы всё ещё украшают небольшие серебряные вазы со сладостями. Пальцы Адриана пачкает сахарная пудра: он поднимает кусочек зефира. Сторону Дарклинга, кладущего на колено раскрытую книгу, отличает небольшой набор конфет из земенского шоколада. Королеве же подают корзину со свежей выпечкой. Родительница всё ещё не прикасается к ней, когда опускает на столик карту, накрывая ход Адриана. Он отбрасывает остающиеся карты на стол, замечая пустующие руки своей матери. Женщина хлопает в ладони довольно, подбивая полу тёмно-синего камзола, чтобы положить ногу на ногу. Она побеждает. — Любимая игра шарлатанов, — утверждает Дарклинг, не поднимая глаз от освещённых слабым зимнем солнцем страниц. Его плечи стоят высоко над спинкой стула. Чай ещё не остывает, придавая более яркий оттенок мужским губам. — Возможно, мы не так талантливы в шахматах, отец. Но мы великолепные азартные игроки. — Похвастайтесь щенку этим умением, — предлагает Царь и Еретик. — Он бы не ворчал так, — жест матери подзывает Адриана наклониться, прислушаться к напускной заговорщической таинственности в голосе женщины, — если бы не проиграл Николаю в карты. Трижды.       Смех матери и сына трещит в обеденных палатах. Только хрустальные серёжки люстр звякают в такт их голосам. Адриан не поворачивает головы, чтобы взглянуть, наблюдает ли за ними отец — видит ли, как его сол-королева запрокидывает голову в забаве, придерживая себя о колено сына, чтобы не соскользнуть со стула. Им любимо всякое время, украшенное юмором матери. Но тот перебивают неприглядно. Дворцовый стражник проходит внутрь зала, чтобы обратиться к правительнице. — Моя королева, — мужчина сгибается в поклоне. От чашки тянется пар, когда Адриан подносит к ней руку, не ожидая резкий характер того, как родительница встаёт, заставляя ножки мебели скрежетать. — Из Керамзина прибыл господин Думкин. Настаивает на том, что вы ждали его. — Он здесь? — слушая хлопочущий голос женщины, Адриан отворачивается к таящей горке угощения. Он давится при виде того, как взор Дарклинга ложится поверх корешка книги, сухо изучая скандальное обстоятельство. — Пустите его.       Они редко свидетельствуют подобным прецедентам. Правитель-еретик честно не становится частью досуга или компаний солнценосной супруги, а она не тяготит дорогих людей требовательностью титула и придворных визитов. Родительница не приглашает друзей к веретену дворцовой жизни, и сама от него сбегает часто, предпочитая разъезды за стенами Ос-Альты. Заклинательница солнца не есть возвышенная правительница для своих друзей. Она позволяет им столько же, сколько сберегает от своих девичьих привычек и простых приятельских обычаев. Подобно Адриану Дарклинга заинтересовывает срочная необходимость, подгоняющая Оретцева прибыть в Ос-Альту лично и отказаться от почты. Царевич рассуждает — он захочет говорить с подругой лично и пожелает скорее уйти, чтобы не стоять перед ненавидимыми и презираемыми суверенными господами.       Противопоставляя себя леденящим и режущим суждениям монарха, Адриан наблюдает за родительницей ребячески, пряча добрые ухмылки и рассматривая то, как женщина обнимает друга с порога, в юной черте вставая на мыски и не заботясь о том, что на дублёнке и шарфе Оретцева всё ещё не подсыхает снег. Мужчина — наиболее родной её человек. Царевич думает, что понимает любовь своей матери к этому отказнику. И верит, что мама понимала его собственную, пусть и связи их обоих существование пытает по-разному. Адриан изучает вид гостя недолго. Волосы на висках мужчины уже заметно редеют. Его кожа на лбу становится рыхлой, проваливается вокруг рта, глубокими линиями очерчивая улыбку и ямки щёк. Возраст оставляет отпечаток на естественной красоте, но не портит, делая общество отказника приглядным.       Взаимоуважение не обговаривают. Адриану не приходится слышать оскорбления или недовольства, гонящие высказывания. Их общество терпимо друг для друга, что изредка приходится назвать взаимоуважением. Находясь в Равке, Адриан часто посещает Керамзин вместе с матерью, чтобы помочь ей в заботе о приюте и провести день вдали от монарших обязательств. Адриан ничего не знает об успешности или зрелости его личных связей. Его мама не желает, чтобы о том спрашивали. Время в Керамзине мужчина проводит за работой, не считая, что обстоятельства его частного устройства требуют наблюдения молодого царевича. Но он никогда не перестаёт тешить себя интригами. Есть ли у Оретцева другая женщина и спутница? Есть ли у него кровные воспитанники? Адриан считает, что и он есть лишь мужчина. Право обнять свою подругу дано ему безоговорочно, но гостю приходится это делать неожиданно настороженно, словно не королева есть предмет его молодой бунтовской любви. Оретцев мог бы позволить это в Керамзине: легко поднять Царицу над полами и закружить их обоих в молодом игрище. Но ныне он приветствует её скованно, враждебно смотря вокруг себя и не имея любви к компании заклинательницы. Дарклинг откладывает книгу, опуская руку на стол и пробегая пальцами по скатертям. — Они тебя подобна псам стерегут, — Адриан хмыкает над полупустой чашкой, едва слыша прошептанные слова и не поворачивая головы. Он усмехается полно, замечая дивный шикающий звук, затыкающий презрительные речи. Адриан смотрит на отца исподлобья. — Я не оскорбляюсь сравнением со столь дорогими животными, — улыбается он. — От них по крайней мере есть польза. То же не скажут о декоративных ручных зверьках, — вспоминает Царевич когда-то данное другу и любовнику своей матери сравнение. — Тяжесть цепей вспоминается, — определяет Дарклинг. — А страх к собственным преступлениям тебя уже не кормит, Мой царь? — сплёвывает Мальен. — Прекратите! — восклицает сол-королева упрямо. Она не примиряется с ненавистью, но и прогнать чудовище не может. Ему равно принадлежит каждая комната дворцов, и сама тень под их ногами Королю-Еретику служит. Женщина обходит фигуру Оретцева, отделяя за собой монстров и всякое пышное золото дворца. — Я собиралась приехать в конце месяца. Что случилось? — Твоё величество оценит подарок, — мужчина вздёргивает голову, осмеливаясь выйти из-за фигуры заклинательницы. Она останавливается у угла стола, держа в замерзшей ладони варежки. Ему удаётся привлечь внимание Дарклинга. Подруга не останавливает его, вставая на пути прозрачного зимнего солнца. — Я велел отправить его к стенам Ос-Альты. Три мужчины, — кивая непримиримо, утверждает Оретцев. Адриан выпрямляется на стуле, вдумчиво отводя голову. — Много не говорят. Но это не простые воры, увидишь сам. Я встретил их в Керамзине ночью, — царевич взирает цепко на то, как рука мужчины опускается на предплечье его родительницы. Она никогда не перестаёт беспокоиться за судьбу Мальена и целого Керамзина. — Искали меня. — Достойно отбивался, мальчишка, — оценивает Дарклинг, вставая из-за стола. — Я защищал приют, — объясняет Оретцев гордо. — Оставил что-то монстрам для допроса. Много ли силы нужно с винтовкой, — мужчина раскидывает плечами, поворачиваясь к заклинательнице. Адриан видит, маме удаётся улыбнуться спокойнее. — Я был сначала в Удове у Ланцова. Попросил людей для того, чтобы следить за приютом. — Это бессмыслица, — не отпуская руки отказника, родительница обращается к мужу, ища идеи и догадки в гнёте его молчаливого невозмутимого размышления. — Кто в это время станет нападать на солдата Первой армии и хозяина приюта? Кому мы рассказываем о тебе? — придерживая предплечье мужчины, расспрашивает женщина непонятливо. Она хмурится, вновь подзывая Мальена. — Старые враги? — Новые знакомые, — Адриан прикрывает глаза, вздыхает, стоит шагу их господина прозвучать в залах. Солнце заходит за облака, делая настроение мрачным. Он помнит разговор скудно, коря себя за то, что позволяет тоске властвовать над своим настроением. Зима уже забирает Аннику. И лояльность царевича допускает то, что она намеревается забрать одно у его матери. — Мы знали, какой будет цена того, что мы пустим волчицу в свой дом. — Откуда Принцесса могла бы знать о...? Я никого не представляла Велене. — Твой сын ей рассказал. — Значит, твой сын недостаточно осторожен! — ворчливо переговаривается мама, побуждая наследника улыбнуться. Он прячет это выражение вскоре, поднимаясь, чтобы обойти стол. Женщина поднимает руку вскоре, протягивая ту стороне сына. Он сожалеет о необдуманном, не желая, чтобы случилась ещё одна трагедия. — Я не виню тебя, Адриан. — Совсем забыл, — фыркает Оретцев. Он объясняет себя правительнице прежде, чем встаёт напротив Адриана, склоняя голову больше глумливо, нежели искренне. — До западной Равки новости доходят не быстро. Поздравляю с женитьбой, Тёмный принц, — произносит мужчина с присущей всякому малому горожанину насмешливой торжественностью. Принца та не гневит. Он идёт при стороне своего мрачного родителя в намерении покинуть обеденное убранство, чтобы раздать указы и подарить матери разговор. Мужчина уже окунает лик в светлое пространство коридора, когда слышит болтовню Оретцева. — Быть может, если Равка мало спрашивает с того, что жена нашему царевичу — простая девушка, и наш союз пережил бы годы бурлений. — Принцесса — благородная женщина из одного из старейших живущих родов, — Адриан разворачивается вполовину. Он не повышает голос. Взгляд заклинательницы солнца подгоняет его родительски. Мужчина сжимает челюсти приметно. — А что в тебе есть от принца, родственник?

pov Велена

      Лошадь фырчит, поднимая копыта из колеи. Девушка наблюдает за её вороной грациозной фигурой, вольно гарцующей неподалёку от своего всадника. С животного снимают снаряжение, давая ему волю играть в рыхлом снегу. Её гриву заплетают старательно — с явленной всякому смотрящему любовью. Кобыла идёт под руку Царевича ласково и гордо, хватая зубами стоящий воротничок его зимних одежд, отчего в округе звучит презабавное клацанье и лязг лошадиной пасти. Она ржёт певуче, выбегая вперёд и раскидывая в стороны лежащий на дороге снег. Мужчина обращается к ней чинно и очеловечивая ведёт разговор, раззадоривая игривую прыть.       Собаки бегают в стороне от ног лошади: они ныряют в снег, вынюхивают нечто шумно и поспевают к Принцу с коротким радостным тявканьем. Велена не видит прежде подобные неказистые породы. Шерсть некоторых из них излишне коротка для глубокой зимы, отчего сильные нагретые тела животных дрожат перед входом в царский лес. Принцесса осуждает, что у других собак излишне вытянутая некрасивая морда, а их длинная лёгкая шерсть сбирает на себя липкие комья снега, замедляя грациозный бег. Велене кажется, Царевич избирает излишне уязвимых и слабых животных для охоты, поощряя не достоинство и пользу, а добрую привязанность собак к его щедрой руке. Адриан ласков с любимцами, девушка не вольна усомниться в доверии их спутников.       Самого царевича она сторонится и разговор сама заводит редко, опасаясь, что Принц отнесётся с подозрением к её равнодушию. Застёгивая у горла привезённую из Фьерды тяжёлую брошь, Велена подбивает мех воротника вокруг своей шеи. Она не верит в бездумную мелочную спонтанную жестокость, что могла бы быть игрушкой её мужа. Но боль остужает всякое рвение. — Та девушка... В твоём отряде, — уточняет Велена. — Твоя названая сестра. Кто обучил Вас фьерданскому языку? — Заступница Хэлен, — отвечает Адриан. Уголок его губ заметно приподнимается. — Наша немилосердная защитница. Первые восемь лет от моего рождения нас часто воспитывали вместе: меня, Хэлен, её сестру. — Откуда они родом? — С севера Фьерды. С побережья у Кенст Хьерте. — Она сказала, — вспоминает девушка, замедляя шаг, когда кобыла останавливается на тропе, перегораживая дорогу. Снег вокруг рыхлый. Велена не мечтает провалиться. Царевич выходит вперёд, чтобы направить лошадь. — С ней случилось то же, что и со мной в минувшую ночь. — Да, это так, — снимая перчатку и опуская ладонь на заднюю ногу животного, Адриан поворачивает голову вполовину. Зимнее время вытягивает чернила цвета из его кожи, делая её похожей на дорогой фарфор. Солнце скудно сочится сквозь отяжелевшие кроны старых деревьев, накрывая отдалённую фигура мужа прозрачной паутиной мрака. — Я напал на неё, когда мы были детьми. Но тогда я спал ещё крепче. В вас есть отличие, — утверждает Царевич дипломатично. Он не судит судьбы девушек одинаково, удивляя скандальностью чужого характера. — Она ни разу не позволила объясниться. — Давно ты мучишься сном, Мой принц? — неудобно ставя каблук сапога, Велена тянется к плечу Царевича невольно, со вздохом благодаря то, что он успевает её подхватить. Лошади хватает терпения не лягнуть их обоих. — От ранних лет. Я не назову это мукой, — Адриан хмыкает протяжно, подгоняя кобылу вперёд, чтобы освободить для них тропу. Лес стремительно наполняется звучание топота и хруста. Где-то ломаются замерзающие ветви и откалывается лёд. — Только ум не отдыхает. Я считаю, это плата за то, насколько тесна связь между мной и нашими монархами. Я слишком восприимчив к их памяти — к событиям, которые они когда-то пережили. Зачастую в них больше плохого. Я думал, что кошмары пройдут, когда я стану старше. Но я легко впечатляюсь. — Сколько от этой памяти можно передать ребёнку? — раздосадованно интересуется Велена. Она не представляет, кто мог бы пытать детский ум рассказами о трагедиях и страшных периодах затяжной войны. Адриан не отвечает ей, приподнимая лик с молчаливым раздумьем. Ни один мужчина не считает сердце женщины излишне мягким. И Царевич его таковым не называет. — Ничто не помогает тебе расслабиться? Очистить ум. — Конечно, есть вещи, которые помогают, — неожиданно довольно замечает мужчина. Он говорит расслабленно, массируя ладонь супруги. Он не пробует подменять слова, разгоняя волны смущения. — Их даже сочтут приятными. О подобных одержимо шепчут на ухо благородным девушкам, чтобы увидеть, как они краснеют. — Я могла бы... — Нет, — Адриан качает головой честолюбиво. — Я не смогу быть расслаблен. Одна мысль о том, чтобы пользоваться нашим статусом подобным образом, вызывает во мне отвращение. Ты намереваешься сдаться. Я видел это в покоях, Вела, — вспоминает Принц, смотря пред собой. Он звучит отстранённо, что легко спутать с пустым безразличием. Но любое внимание мужчины приходится назвать расчётливым. Равкианцы смирение и даже покорность понимают иначе. Ум их наследника Велена не разгадывает легко, хоть и её мама однажды считает, что все сыны мыслят одинаково. — Ты сидела настолько спокойно, словно готова была принять второй и третий подобный удар. — Что если ты никогда не сочтёшь моё пожелание достаточным? — отбивая следующий шаг и выходя на протоптанную поляну, Велена почти запинается, не успевая жест сдержать.       Она прикусывает язык, опасаясь того, как ответят на дерзость. Девушка боится подобной короткой жизни, страшится быть оставленной и незначительной — больше тенью Большого дворца, нежели памятью для своей родины и частью равкианской истории. Она могла бы многое сделать, будучи женой наследнику Равки, но роль эту не восполняют, отрывая от неё известные всякому человеку куски. Велена это пренебрежение традициями не понимает. Какой человек так рьяно отвергает семейное благо и союз, данный для укрепления его будущего правления? Разумеется, даже монстр нуждается в спутнице и продолжении для своей чёрной проклятой крови. — Тогда я надеюсь, ты сделаешь свободу своим благом, — останавливаясь впереди, Адриан хлопает в ладони, веля собакам лечь вокруг них. Он обращается к Велене вскоре, — а не вредом для всего вокруг себя. Твою виновность настолько легко доказать, — тон мужчины ладен в вое ветра. Дрожь щекочет загривок девушки, но взглянуть в нечеловеческие глаза господина она не боится, привыкая к его естеству. Решит ли он её наказать или помилует, Велене некуда бежать с равкианской земли. — Из-за этого она начинает казаться абсурдной. Умереть героиней перед своим домом есть твоя победа. Но жить его предательницей гораздо страшнее. — Ты сможешь насладиться этим? — складывая руки на животе, Велена кружит на одном месте, качается меж сторонами подобно парусной лодке. Она не мёрзнет, принимаясь рассматривать ворошащие снег морды животных. Только их дыхания живы вокруг. — Я желаю понять тебя, мой муж, — просит девушка. — Мало ли на моей родине предателей, которых можно представить врагу. Какая нужда играть с кровью своего противника? Вам не удастся опечалить мой род ещё сильнее. Можно ли представить судьбу опаснее и оскорбительнее для дочери короны? — Можно, — интонация Адриана легка. Он отвечает быстро, надменно вздёргивая голову. Будто теряя весь интерес, мужчина отворачивается, чтобы проследить за скрывающейся в чаще кобылой. Её чёрная фигура походит на тень, под глухой бой копыт скользящую меж серебристыми стволами угодий. — Выжившие свидетельницы ваших деяний, кто был вызволен из плена дрюскелей, захотят тебе о них рассказать. Их желание велико. Ты обвиняешь наших девушек в любовной свободе. В фьерданских женщинах воспитывают отличные идеалы. И к устрою семьи вы относитесь более трепетно. Что же выходит совершённое с ними в твоих глазах должно быть ещё более страшно?       Теряя в чувствах, Велена нема перед тем, как муж на неё смотрит. Он присаживается, чтобы погладить белую морду старой собаки, но внимание от неё не отводит, кося за плечо взгляд. Мужчина кажется Царевне озлобленным. Она чувствует стыд, не изобретая, как может объяснить, что не подразумевает подобное подлое сравнение. Плен нигде не милует женщин. — Никто никогда не извинялся за их муки и все утерянные жизни. Охотники же не отличают, — высказывает презрение Адриан. Его речь цокает. — Ни женщин, ни детей, если верят, что они происходят от преследуемой и угнетаемой природы. Но ты есть драгоценное вложение сил, — замечает Царевич. Велена не желает счесть его полуулыбку страшной, но смотреть на неё не может. — Усилия порождают ожидания и надежды. Я намереваюсь увидеть, как они встанут у фьерданского короля поперёк горла. — Я могла бы извиниться перед женщинами. Я могла бы дать им сожаление. — Ты могла бы гарантировать, что их дочерям не придётся бояться так же? — отряхивая штанины, мужчина встаёт, ведя бровями вверх. Он отвечает равнодушно, побуждая Велену сомкнуть губы. — Тогда им ничего от тебя не нужно. — Я могла бы пообещать им, что поддержу тебя в цели защитить свой народ, — выдумывает девушка отчаянно. Сколько ещё попыток её муж отвергнет? Не всего в Равке Принцесса желает коснуться. Не ко всему привыкает и считает терпимым, но она могла бы попытаться облегчить разногласие их совместного существования, если хотя бы крохотную нужду подданого народа способна восполнить. Адриан разворачивается к ней ребячески удивлённым. Он попрекается доверием к её намерению, но не запрещает. — Я слышала... Земенцы планируют большое международное собрание. Будет оно через год или полтора, ты не можешь допустить, чтобы я поехала туда, оставшись невинной. — Почему же? — мужчина ведёт головой в сторону непринуждённо. Велена рассуждает, он намеревается отмахнуться от её страха за собственное положение. То не его бремя, но фьерданские господа обзовут то неудачей. — Кто станет сомневаться в том, какой я имею жену при своём дворе? Ты бы стала? Не имеет значения, что подумает фьерданский король. Он не имеет права ни на правду о твоём положении, ни на мужские фантазии о твоём достоинстве. А если он или его брат считают иначе, я прилюдно потребую выколоть их глаза или вырезать языки, — обещает Адриан бесцеремонно. Велена открывает рот, не находя слов. Ей кажется, он защищает не её, лишь тешит собственную гордость. — Подойди, — подзывает её Царевич, идя к центру поляны.       Девушка наступает на его тень, намеревается подглядеть за задуманным. Мрак по белому ковру движется быстрее своего заклинателя. Он плотно ложится к руке мужчины перед тем, как в воздухе начинает трещать. Тень отскакивает от взмаха, побуждая Велену задержать дыхание. Собаки вокруг прижимают уши, но не разбегаются. Хруст дерева привлекает взор Принцессы к тому, как размашистый ствол вспарывает глубокая насечка. — Это разрез. Он требует большой силы и сосредоточенности. Мы не заклинаем хаотично или алчно, — протягивая супруге руку, рассказывает Адриан. Тени танцуют вокруг его пальцев, укрепляя в девушке настороженность. Она заставляет себя сделать шаг ближе, рассмотреть. Велена слышит об этой беспощадной силе от командира дрюскелей, но до сих пор не может представить. — Малое проявление силы. Равная может опрокинуть и дерево или рассечь целые отряды. Это оружие, каким может быть и нож, и взятый с земли камень. Ни один человек не боится лишь тени под своими ногами. Ты на неё не оглядываешься, — улыбается Царевич, заглядывая в её сосредоточенное лицо. — Я не раскрываю секреты. Но ты не можешь оставаться необразованна в нашей науке. Твоё непонимание не может быть удовольствием, — воздух нагревается стремительно, не порождая в Велене беспокойство. Солнце в руках мужчины вырастает в сияющую сферу. — Оно похоже на то, которое ты видишь на небе? — спрашивает заклинатель вдумчиво. Велена не верит его колдовству. Солнце восходит на небе, оно не должно быть предоставлено человеческим рукам. — Мы не имеем ничего от себя. Ничего не создаём из ниоткуда. Жар приходит с неба, за ним всегда следует тень. Пламя появляется из искры. Его можно задушить. А можно накормить. Воду, материю, плоть живого можно ощутить. Любую силу, как и камень или кусок железа, можно превратить в оружие. Взгляни, — Адриан кивает, указывая на то, как собака ворошит лапами снег, — они не боятся. — Собаки — простодушные существа. — И тем не менее, вы доверяете своим щенятам. Ты росла окружённой ими. Была ли счастлива? — приподнимая одну бровь, Царевич спрашивает её таинственно. Велена думает, что он неизменно пытается схватить угодный ответ с её уст. — Я горда своим взрослением. У тебя было счастливое детство, Мой принц? — следя за мерцающим между ними могуществом, Принцесса просит мужчину встречно. — Я родился после Гражданской войны. В Равке в то время был серьёзной упадок, — подбирает мужчина выражение. Он убирает ладонь, рассеивая лучики света между ними. Они щекочут Велене лицо. Она изучает множество записей о десятилетии волнений в Равке. — Давление с юга и севера продолжало расти. К моим шести годам Равка вновь находилась в состоянии активной войны с нашими недружелюбными соседями. Потом... Великое объединение сил, — рассказывает Адриан неожиданно радушно. Он вспоминает детские годы с теплом и крупицей азарта в тоне. — Большой переворот. Но я был счастливым ребёнком. Первые восемь лет я рос без матери. Любимым союзниками своего отца. Многие шрамы я получил до своего совершеннолетия. Но я уже не помню боль, которую они принесли. Что я могу думать о твоём, Вела? — В моём детстве нет ничего интересного для мужчины, — качает головой Принцесса. Она осматривает негустую линию леса, гадая, не планирует ли её муж свистнуть, подозвать лошадь. Её бег в долине давно не слышен. — Я вырос в окружении знатных и простородных девушек. Девушек, которых вырастили близкие двору женщины. Ни одну из них я не сочту скучной. Нам давно не терпится узнать хотя бы о твоём обучении. — Я не имею настроения это обсуждать, — объясняется Велена примерно, надеясь на то, что мужчина не станет настаивать. — Королеве Алине должно быть известно, как учат шуханцы, если её связь с югом так крепка, — осмеливается предположить Принцесса, не поднимая глаз к лицу супруга. Она просит его о скором возвращении во дворец.

pov Адриан

      Они возвращаются во дворец, когда небо подёргивается дымкой ранних бесцветных сумерек. Мужчина считает супругу проницательной, находя, что она замечает, как меняется его постава и темп шага. Снег скрипит на дороге, когда Адриан принимает ощущение того, насколько густым становится пространство, неся сквозь себя молчаливые клубы древнего могущества. Его изученная величина принадлежит и отцу, и матери — чужой визит вытесняет их полноправное единение. Заклинатель ощущает его внезапным, почти инородным. Тени не дрожат вокруг них, а приходящие в Ос-Альту тучи напитывает глубокий синий цвет.       Мир не являет те же проявления для отказников, но шаг Велены становится настороженнее — она часто пытается взглянуть на своего мужа, отыскать в его присутствии ответ и дивную опору перед ужасами, которыми её ещё встретит Равка. Адриан наблюдает, Принцессе спокойнее во дворце. Щёки девушки естественно розовеют, когда слуги забирают их прогулочные одежды и откланиваются для того, чтобы подготовить сытное горячее угощение. Супруга не стремится покинуть компанию Адриана, держась его локтя и неспешно семеня в парадном коридоре Большого дворца. Врата Тронного зала держат открытыми, но стражу разгоняют при них.       Суверенный правитель распускает её, стоя в это время в круглом пределе коридора. Свет люстр мирно опускается на его плечи, разжигая переливы чёрного бархата на выбранном мужчиной кафтане. Его бледные ладони лежат при пояснице. Смотря на него из-за спины, Адриан зрит мановение головы, свидетельствующее визиту сына в сопровождении северной супруги. Компанией Царя владеет женщина подобная ему самому — черноволосая и статная, одетая под стать путешественнице. Тяжёлый глубокий капюшон волочится за её спиной, а фигуру защищает плотный плащ: одну из пол откидывают, освобождая держащую палку руку. Женщина выглядит иначе, отличаясь от помнящегося маленькому мальчику образа. Её фигура превозмогает над присвоенным древностью телом, которым могла бы обладать и сулийская акробатка, и служительница шуханского монашьего войска. Она выглядит здоровой и сильной, принимая на себя блеск зрелого женского лица. Мрак ткёт увлекающую загадку её сути. Она стоит гордо, не кренясь ни под роскошью дворца, ни под обществом чудовища и властителя — ею порождённого. — Хочешь знать таинство? — Адриан шепчет Велене взбудораженно. — Она — мать Короля. — Иногда я не могу понять твой юмор, Адриан, — девушка отвечает скромно, взмахивая головой. Она изучает спутницу мрачного правителя опасливо, но интерес теряет быстро, прося отпустить себя для приготовлений к ужину. Когда Царевич останавливается подле своего отца, Велена уже склоняет голову в молчаливом поклоне, чтобы быстро продолжить свой путь к покоям. — А ты, ребёнок, — трость толкает плечо Адриана без любезности, — продолжаешь мозолить своему отцу глаза фьерданскими девицами и мужчинами. — Ничто так не украшает этот факт, — с выдохом проговаривает Царевич, — как ваше внимание к нему. В других я его не замечал. Разлука так сильно заставила Вас меня полюбить? — губы женщины морщатся видно. Она не убирает ладонь с рукояти палки, но жест её пальцев вскоре подгоняет прочь, смеша Адриана. — Прибереги дерзость для своей матери. Я не намереваюсь вспоминать её звучание, — голова дёргается, чтобы проследить за статью родителя. Адриан обнаруживает, что он намеревается уйти, вполовину отводя голову от древней матери. — Ты не отворачиваешься от меня, мальчишка. — Мы решили то, с чем ты пришла в этот город и дворец, старуха, — отвечает Дарклинг честолюбиво. Обстоятельство встречи отторгает неизвестный наследному сыну разговор. — Ты не будешь подкидывать их ко двору подобно щенкам. Я не признаю в них ничего от себя. И ты столетия говорила, что не стоит признавать ничего и от тебя. — Прибереги гордыню, я не прибыла в этот дворец, чтобы тебя умолять. Но возможно, — Адриан улыбается любезно, проявляя мальчишечью восторженность. Багра не приходит в Ос-Альту ради него или заклинательницы солнца. Есть лишь одно одарённое дитя, проводящее к себе все нескончаемые пути единственной заклинательницы тени, насколько бы стара ни была легенда о ней самой. — Твоей солнечной королеве или маленькому принцу будет он интересен. — Не указывай мне на мягкие сердца, женщина. Эти неудачи и новые попытки — твоя ответственность. Если ты их не желаешь, в мире найдётся для них место. Очень скоро и от этого прецендента останется лишь прах, — улыбается Дарклинг. Кольца на его руке ударяются друг о друга с чистым музыкальным звуком. Живое естество мужчины и монстра терзает покой прячущихся обитателей дворца. Они чувствуют его настроение. Сама история над ним правит. — Мир никогда не даст тебе второго подобного мне. — Не напоминай мне о том, — рассуждает Багра, являя неудовольствие. Она выходит вперёд, ударяя тростью о пол. — Насколько иным было бы моё существование было бы, награди жизнь меня более благодарным ребёнком. Вот маленький принц, — женщина указывает на него с ледяным равнодушием. — Сгодился бы больше. Я не спешу, мальчик. Но вечность не понадобится для того, чтобы дождаться, как твоя солнечная королева или венценосное дитя прибегут ко мне сострадательно. — Не иди за ней, Адриан, — стены недвижимо слушают могущественное веление, стоит мужчине выйти вперёд. Багра двигается стройно, не торопя ни шаг, ни очередной удар трости. — Она уже поступала так, — говорит Дарклинг. Садящееся солнце окрашивает его щёку и острый лик холодными пурпурными тонами. — Давала намёки. Разбрасывала подсказки. Никогда не одобряла попытки отыскать её кровь. Она не делала поиски лёгкими в прошедшие века. — Мы покинем дворец, отец? — спрашивает Адриан. Он не спешит верить тому, что слышит. Ребёнком он не обучается у лесной ведьмы и сейчас не доверяет тому, что понимает древнюю женщину верно. — Нет. — Кто это дитя? — Никто, — утверждает монарх, не облачая тон в чувства. — Сирота. Воспитанник церкви. Вероятно, отказник, каких существует множество. — Он — её сын? — предполагает Адриан вздорно. — Нельзя знать, — вскидывая брови, родитель незримо насмехается над нелепостью разделённой истины. — Но она считает, что я сочту его похожим на детей, которых уже встречал. Мне известно, где Багра проходила. Она не выглядела, как старая наставница Малого дворца, ты тоже это видишь. — Я мог бы отправиться сам, — предлагает Царевич. — Это не уязвит мою гордость. Я хотел бы взглянуть. — Ты не станешь, — требует Дарклинг. Его голос не становится громче, а жест руки не выглядит резким. Но Адриан приопускает голову невольно, ища способ настоять на любопытстве, которое считает безвредным. — Безутешные амбиции старухи не станут частью наших жизней. — Моя жена — отказница, — безропотно высказывается Адриан, вставая напротив монарха. Он смотрит на сына испытывающе, считая слова мелкого предложения. Каждое из них перевешивает чаши позволения. — Я не могу разделить с ней жизнь. Но кто-то другой сможет. Это могло бы быть шагом к укреплению нашего положения. Пусть люди видят изменяемость. Мы тоже проходим через рождение, взросление и жизнь. — Багра пришла сюда, чтобы сыграть на сердце твоей матери. Но сейчас она играет на его половине. Не прошло и века со дня, когда бастард сидел на троне. Люди не дадут тебе позволение на подобную дерзость. — Я не прошу о Принце. Велена не станет уезжать из дворца. Я представлю мальчика как своего бастарда, если мне удастся привезти его сюда. «Мы могли бы сделать его подтверждением того, что я способен иметь наследника», — расправляя плечи свободно, Адриан вытягивается перед суверенным родителем, крепко сжимая челюсти. Прочитать его настроение не удаётся, но ребяческий спор правитель не пресекает. — «Мальчик будет воспитываться при дворе. Но трон займёт мой законный ребёнок. Это будет сказано равкианцам». — И что ты будешь делать с мальчишкой? — кварц глаз разгорается ярко под смежёнными веками. Дарклинг заостряет взгляд, обходя сына на шаг. — Ребёнок вырастет с мечтами о троне. — Быть может я отошлю его служить в Керчии. Или он умрёт рано от болезни. Возможно, он сочтёт военное дело более интересным, нежели политику. Отказник или гриш... Не угроза для твоего трона. Я за этим прослежу, — клянётся Адриан о неприступной ноше. Чрезвычайно схожая клятва Царицы защищает мир в Равке. Еретик карает жестоко за преданные меры и дозволения. — Фьерданцы будут охотиться на этого мальчика, как они охотились и на Аннику. Мне не придётся сидеть без дела. — Ты быстро потеряешь интерес к тому, чтобы их растить, Адриан. Тебе кажется, что ты сыт этим трепетом. Но вскоре ты начнёшь уставать от того, что они болеют, бегут в руки врагов, меняются. — Я болел, — вспоминает Царевич. Время скоротечно для них, но он не сомневается, что помнит и Дарклинг. — Ранами и ядом наших врагов. — Ты не был плодом алчной погони. — Не погони. Упрямства, — вздёргивая голову, рассуждает Адриан. Он представляет обрадованное лицо матери. Она позволяет ему решение. И она вскармливает человечность. — Её упрямства, при котором пролилось столько крови. Что там было от тебя, папа? Это ты привёл силы, позволил Михаилу Румянцеву положить на меня свои руки. Забытые амбиции? — спрашивает Царевич искренне. Ответ не отыскать и не выгрызть: только память о раннем детстве является ему сторонницей. — Быть может, мама — совершенная и необходимая половина мира, который ты пытался построить. Но я? Расчёт никогда не включал меня. — Дар от сердца мира, — отделяет государь. — Оно не прислушивается к нам, даже если мы способны оставлять на нём червоточины.       Матушка желает это для себя, Адриану это известно. Но Дарклинг судит правоправно, что его жена и сол-королева желает нечто иное, пусть и сквозь то просачивается известная ему личная жадность.