Мухин и прочая нечисть

      За стёклами «девятки» с пугающей скоростью проносились то дома, то ларьки, то деревья. То ли отец убегал, то ли догонял — Васька не помнил. Не помнил ничего, кроме разъяренного голоса, ругающегося то на обстоятельства, то на энных персон, то на сидящего рядом сына. Васька что-то выкрикивал в ответ. Спор длился до тех пор, пока в попытке дать затрещину Александр не соскользнул с руля, резко заворачивая под крик и грохот.       По лобовому стеклу пошли трещины, а по рыжему черепку — волны боли, после которых его сцапали и вышвырнули из машины вместе с остальным телом. Свалившись, он слышал только звон. Впрочем, звон был лучше, чем прорывающийся после него крик отца, что-то требующий.       Пинком в живот пацану объяснили, что от него ожидают определенных действий.       — Да убери ты его с дороги, блять! — вежливо проорал папаша, рывком поднимая сжимающееся в клубок тело и швыряя вперед.       Распластавшись в грязи, Васька, провалявшись, с трудом поднялся во второй раз. Доковылял до трупа. До того, что от него осталось. Старясь действовать быстрее, чем до него дойдёт рвотный рефлекс, Васька поспешно поднял останки. Голова болталась сама по себе то ли на мышцах, то ли на том, что осталось от позвоночника. Парень, даже не задумываясь, приподнял её, чтобы было легче нести, как вдруг поймал взгляд пустых глаз с отражающейся в них луной. Стеклянные, неживые, как будто содранные с куклы. Таращащиеся то ли в никуда, то ли в душу. Заливающиеся кровью и не моргающие.       Как вдруг сбитый чуть сдвинул зрачки, потянув ладонь к щеке Васька́. Оторопевший, он не сразу понял, что человеческие пальцы поставляются в количестве пяти, и не елозят по коже в хаотичном направлении, и не щекочут усиками нос.       Вскочив, парень дёрнулся и стукнулся о верхнюю кровать уже по-настоящему, тут же отваливаясь обратно на подушку и хватаясь руками за голову. Напуганная ползучая дрянь зашевелилась, заставляя ещё не проснувшегося юношу свалиться на пол, а потом вскочить обратно, шарахаясь по комнате в кромешной темноте и стараясь избавиться от внезапного соседа.       Сбив башкой полетевшую вдребезги то ли вазу, то ли кружку, Васька не остановился, намереваясь случайно перебить ещё половину имущества. Только бы эта многоногая сволочь от него отцепилась! Желая всё-таки оставить что-то в целости и сохранности, он выскочил из своей комнаты и сразу же полетел кубарем по лестнице и в почему-то открытый погреб, оценивая преимущества жизни в доме на круглую десяточку.       Из ста.       Уже внизу, распластавшись по-настоящему, Василий-таки решил взять себя в руки. Но пока он себя брал, мухоловка решила, что Мухин ей не нравится, и уползла по своим мухоловьим делам, растворяясь в тенях каменных стен. Пол был тоже каменный, в месте падения покрытый тонким слоем крови из носа.       Поднявшись на ноги с ощущением, словно только что в ДТП попал он, посетитель пещеры с банками огурцов попытался нащупать выключатель. Вместо этого он нащупал что-то, недовольно уползшее из-под его ладони, дрогнул и решил, что в темноте тоже вполне неплохо живется. Но всё-таки задерживаться надолго не хотелось.       С игнорируемой болью в разбитых коленях Вася наощупь вылез наружу, переводя дух. Несмотря на ноющие ссадины там и тут, с души как камень упал.       От мысли вернуться спать Ваську аж передёрнуло. Второе ДТП и вторую ползучую нечисть он за одну ночь не выдержит, ни-ни.       Не найдя ничего лучше, как отсидеться до утра с кружкой кофе, страдалец закрыл за собой дверь на кухню и с осторожностью включил свет. Ни на стенах, ни на потолке никакой гадости видно не было, разве что в углу была видна тень крайне тощего паука. Настолько, что, если бы не тень от него и паутины, Васька бы его и не заметил. И лучше бы не замечал.       — Я тебя не трогаю, и ты меня не трогаешь, — устало выдохнул заметивший, решив, что разберется с ещё одним соседом завтра. Правда, лучше бы этот сосед мирно пропал, чтобы ему не приходилось попадать под тапок, а Ваське не пришлось этим тапком попадать.       На часах было пятнадцать минут четвёртого.       На плите грелся чайник.       Мухин умылся, вытащил водку, скотч и салфетки. Заткнул кровоточащую ноздрю, протёр колени, поморщился от боли. Как бы ему не говорили, что «водка — лекарство на все времена», всё равно кроме ожогов после нее ничего не оставалось. Колени как были похожи на разбитое лицо слишком тощего младенца, так и оставались на постоянной основе. Всё-таки бросив эту затею, Васька смыл огненную воду обычной и сразу же почувствовал, как стало легче. Вместо этого, видя неплохую отмазку, почему бутылка открыта, плеснул себе немного в кружку. Потом заварит в ней же кофе, и никто ничего не заподозрит.       На часах было без десяти шесть.       На плите грелась сковородка.       На теле были приклеенные скотчем салфетки с водкой.       В бокале медленно плавали в белке желтки, разбавленные сыром и колбасой. Васька копался в полках, еле-еле до них доставая, и отчаянно искал если не перец, то хоть какую-нибудь приправу. Наконец, найдя эту чёртову перечницу, он уже было вернулся к приготовлению завтрака, как вдруг увидел сестру и остолбенел. Девчонка лет шести и разумом лет минус шести как ни в чём не бывало попивала заготовку яичного блина. Мухина пробрал рвотный позыв, но он смог сдержаться, и уже было попытался забрать свой завтрак, как на кухню следом за дочерью зашла мать. Низкая тучная женщина в бабских лохмотьях с глазами-бусинками, в которых читались пустота и злость, посмотрела на сына:       — Что тебе говорили?       — Не заходить на кухню.       — Брысь.       Васька молча поставил перечницу на столе рядом с продолжающей пить сестрой и ушёл, поднимая ладони в жесте «я умываю руки».       «А если я тебе скажу из окна выпрыгнуть, а ты ослушаешься, я могу запретить тебе заходить в ванную?» — мысленно огрызнулся парень, топчась в коридоре и думая, куда ему теперь податься. Пошарахавшись по тёмному дому, он вдруг остолбенел: стеклянные глаза. Мёртвые, бездушные, кукольные стеклянные глаза смотрели на него с лица плюшевого медведя.       В оцепенении сделав пару шагов назад, Васька точно решил, что хватит с него. Он подобрал старый отцовский портфель, выданный под полтора учебника и ворованные сигареты, перекинул ремешок через плечо и двинул в страшную рань на улицу.       Было прохладно. Прохладно… Твою мать, прохладно!       Мухин вернулся домой сменить пижаму на школьную форму, думая, когда ему наконец будет позволено убраться из этого мерзкого, «находившегося в ебенях» доме. Каждый раз, когда батька бедокурил в Москве, они были вынуждены отсиживаться в Подмосковье в какой-то деревне, где несколько лет назад поселили мать, чтобы приглядывала за этими останками кривого самодельного коттеджа. Стряхивая шмотки, чтобы не дай бог там не оказалась какая-нибудь многоногая дрянь, Василий уловил запах с кухни. Настолько мерзкий, словно кто-то решил вскипятить содержимое помойного ведра. Это, кажется, его заботливая мамочка разогревала свой великолепный супчик для своей любимой дочери, наверняка допившей яйца и теперь опять бездумно грызущей медведю ухо.       Наспех собравшись и натянув красный галстук — единственное, чем он в своей жизни гордился — Мухин поспешил снова смыться из дома.       Мигрировать туда-сюда приходилось часто, а гору шмоток с собой возить было не комильфо. Пришлось привыкать к ношению на постоянной основе белой рубашки и пионерского достоинства, изо всех сил стараясь его не омрачить, но каждый раз то цепляясь за ветку, то извазюкав в грязи, то заляпав кровью.       Голодный пёс проводил мальчишку лаем.       — Фу, Батон! — наотмашь крикнул Васька, с пренебрежением обходя рвущуюся на цепи худощавую псину.       Впрочем, самого юношу тоже вполне можно было охарактеризовать худощавой псиной. Ещё одной причиной ненависти к этой дыре было правило, по которому ему категорически запрещалось появляться на кухне. Он уже не помнил, когда и почему оно было создано, но тем не менее оно его жутко бесило, так как приходилось либо сидеть днями, а то и неделями голодным, либо искать себе источник пропитания самостоятельно. Так случилось и на этот раз, правда, кроме голода мотивирующем фактором была водка натощак. Наверное, закусывать было уже поздно, но всё-таки лучше так, чем никогда.       Забредя чёрт знает, куда, облазив не один и не два заброшенных дачных участка, всё-таки подцепив на галстук репейник, Мухин с сожалением увидел только-только цветущие деревья. Ну конечно, какой дурак будет плодоносить в конце весны?       — Тьфу, блин, — сплюнул он. — Эх, сейчас бы август… Ежевики бы…       С мыслями о ежевике он вдруг наткнулся на теплицу. Кажется, дача-то попалась охаживаемая! Наверное, поэтому дверь была на неплохом замке, но стыдно должно быть тому пацану, который не умеет лезть через забор. И пускай у этого пацана все ноги в царапинах и занозах, если эти же ноги сейчас принесут его, осторожно открывающего дверь теплицы, к еде, то оно того стоило.       На коричневой поверхности красовались зелёные листики редиса.       От радости споткнувшись и пропахав носом рыхлую землю, Васька моментально вскочил и не глядя вырвал несколько редисок, набивая ими сначала карманы, а потом, опомнившись, переложив всё это в портфель.       Быстренько примяв ямки землёй, он уже было кинулся занимать место на какой-нибудь пригодной для сидения яблоне, как встал, а потом медленно отошёл от стоящего напротив деда в рваной тельняшке и веющим перегаром за версту.       — Ты чь-чьо-о-о? — неприятно и недовольно протянул вошедший. — Редиську мою… это самое?       Не успел горе-вор даже слова сказать, как в его тощую шею вцепились, повалив обратно вниз.       — Я сколько, блья-я-а, раз говорил вам..! не таскать мою! Редиську! — причитал дед, как оказалось, крепкий дед, в железной хватке смешивая рыжие волосы с пылью и грязью, сжимая горло, намереваясь выдавить кадык со стороны позвоночника.       Неизвестно, в какую речку-Вонючку бы спустили задушенное тело, если бы в дела редисочные не вмешались остальные приехавшие на дачу хозяева. Растащив деда и уже почти труп по разным углам, мужчина и женщина начали разбираться.       Выслушав оправдания нежданного гостя, размазывающего по щекам землю и слёзы, дачники сочли его рассказ убедительным. Ещё бы: Васька выглядел так, словно неделю был вынужден драться за еду и всю неделю проигрывал. Весь в грязи, крови, скотчах с салфетками и едва ли не болезненно худой образ мальчишки говорил сам за себя. Сжалившись, несчастную честно украденную редиску ему разрешили оставить себе, только тайком от деда. Отмыв лицо и руки, Мухин перед уходом со всей искренностью, что у него была поблагодарил обоих хозяев, даже хотел предложить сигарет в качестве компенсации, но побоялся, что его сдадут, и дальше пионерии его «карьерный рост» не пойдёт.       Сидя на старой яблоне и болтая ногами, Васька опять с опозданием понял, что редис немытый. Но, хрустя своей добычей, он решил закрыть на это глаза. Да и просто закрыть глаза, так, от наслаждения. Мухин попробовал закурить, убедившись, что никто не видит, но зажигалка сдохла, а спичек не было. Так что он просто подносил сигарету ко рту, вдыхал, делая вид, что затягивается, и выдыхал. Время было, наверное, часов семь, где-нибудь минут тридцать восьмого. Светало рано.       Убирая пачку обратно в портфель, парень краем глаза заметил свечение. На треснутом экране нового андроида всплыло уведомление об очередном пропущенном звонке. «Да неужели они соизволили явиться!» — фыркнул Васька, слезая с дерева, чудом не споткнувшись, и решил двигаться домой. Ну, «домой». В их временное убежище от глаз Москвы. Города не то, чтобы для Васька примечательного, но по сравнению с этими развалинами родного, желанного и любимого.       Мысли о долгожданном возвращении как рукой снял капот вишнёвой «девятки», остановившийся раньше, чем отправив рыжего на тот свет, но всё равно сваливший его. Не успев отойти от шока, парень услышал знакомый ругающийся голос, невольно проводя аналогию с сегодняшним сном.       — Ты мне тут ещё на дорогу повыскакивай, зараза! — папаня поднял своё чадо на ноги, стараясь не запачкать малиновый пиджак. — Тебе мобильник нужен для того, чтобы звонить или гвозди вбивать, дурень? Запрыгивай, в Москву поедем.       За окном проносились дачи, деревья, поля, редкие речки. Пейзажи этой противной деревни плавно сменялись многоэтажками, асфальтом, виднеющимися вдалеке подъёмными кранами. И так хорошо на душе становилось от того, что этот кошмар наконец-то закончен. По идее Васька́ должны были выпихнуть в школу, пусть и с небольшим опозданием, но всё, чего ему хотелось — съесть что-нибудь съедобное и завалиться спать. А потом проснуться наконец-то в своей постели, а не чёрт знает где, и со спокойной душой провести день без попыток не помереть с голоду, не попасться на глаза и унести ноги. «Не день, а сказка!» — с приятной надеждой вздохнул Мухин, выкидывая окурок в окно.        Уже в городе они остановились почему-то в нескольких улицах от квартиры. Но Васька решил на это плюнуть, лишь бы побыстрее оказаться дома, и почти вприпрыжку зашагал в одну сторону, как вдруг заметил, что его папка топает в другую. Уже это его смутило.       — Куда? — недоумённо захлопал глазами мальчишка.       — А, пока тебя не было я нашу квартиру сдал.       Недоумения на лице стало заметно больше.       — За пару дней?       — Да.       — Кому?       — Не «кому», а «за сколько», — посмеялся Саша и похлопал своего отпрыска по плечу. — Ничего, они ненадолго. Давай, пошевеливайся, в школу опоздаешь. Или дома посидишь?       — Дома посижу, — раздосадовано сморщился Мухин. «Но всё лучше, чем в той дыре», — мысленно успокоил себя он, шагая за о чём-то трещащим отцом.       Они стояли на лестничной площадке перед старой дверью. Папаня копался с ключами, пытаясь подобать нужный.       — Почему именно эта квартира? — поинтересовался юноша, с отвращением провожая взглядом таракана.       — Знакомый из Новгорода нуждался в деньгах, сдал по дешёвке.       — За сколько?       — Да мы тут край на недельку. Тыщу двести.       Парень не поверил, то ли в смятении, то ли в настороженности хмуря брови.       — Это в час?       — Это за всю неделю.       Дверь со скрипом отворилась. Хламу было столько, что через него пришлось перешагивать: на полу, полках, шкафах, да словно во всех щелях была макулатура. Пожелтевшие книги, какие-то документы десятилетней давности, дешёвые журналы, газеты, выпущенные в печать раньше рождения Васька́. «Эх, сейчас бы с ребятами всё это взять да вынести!» — грустно подумал пионер, понимая, что скорее всего весь этот мусор является чрезмерно важным. Иначе его бы тут не было так много.       Место, не занятое бумажками занимали куклы. Куклы сидели, куклы стояли, куклы пили чай, куклы читали. Чем больше Мухин вглядывался, тем больше видел кукол, которых будто спрятали под завалом желтеющих листов.       Устав пялиться на всех сразу, он пригляделся к одной. Ничем непримечательная игрушка с каждой секундой становилась хуже. Виднелось больше каких-то морщин, явно не подразумевающихся мастером, мелких трещинок, и словно восковых подтёков, старательно, но безуспешно замазанных пудрой. Проведя по щеке пальцем, Васька понял, что слой стирается. Он бы остановился, если бы не заметил, как под тонной макияжа что-то желтело. Парень понял, что материал был не слишком прочным, как только кусочек чего-то жёлтого провалился внутрь. Из маленькой дырочки повеяло то ли залежавшейся гнилью, то ли копчёной колбасой с ужасно истёкшим сроком годности. Подавив лёгкий рвотный позыв, Вася сделал шаг назад и тут же споткнулся о груду книг. Ударившись о полку затылком, он рухнул на пол. С полки полетела кукла побольше. Всё вокруг неё вдруг завоняло, как от разлагающегося трупа. И, с криком отскочив, Васька понял, почему как: в груде воска, железок и фарфора лежали объеденные червями органы. Сделав ещё два шага назад, он задел вторую куклу, и та тоже упала. Но вместо того, чтобы молча сдохнуть, она, с отколотой рукой и вытекающей изо рта и глаз кровью, запела песню про кузнечика.       В траве сидел кузнечик!       В траве сидел кузнечик!       Совсем как огуречик       Зелёненький он был!       Мухин смотрел на это с такими круглыми глазами, что в них могло поселиться целое стадо кузнечиков. Парень, разинув рот, от увиденного даже забыл, как дышать. Он стоял, не моргая, и создавалось впечатление, словно кукла здесь он, а не это воняющее поющее нечто.       Представьте себе!       Представьте себе!       Совсем как огуречик!       Представьте себе!       Представьте себе!       Зелёненький он был!       — Васька?       Мухин сорвался с места и выскочил к чёрту из этой квартиры, провожаемый недоумённым взглядом отца.       Слава богу Васька не разувался, а то по майским лужам пришлось бы лететь босиком.       На часах в школьной столовой двадцать минут одиннадцатого — именно в это время Васька запрыгнул в окно со страшной одышкой и до сих пор трясущийся. Накрывающие столы поварихи с удивлением на него посмотрели, но он предложил свою помощь быстрее, чем они успели что-то сказать.       Василий Мухин, хоть и появлялся полтора раза в месяц, был любимчиком всех низкооплачиваемых работников школы. Почему-то именно зарплата влияла на то, как люди к нему относились: видимо, к уборщицам и кухаркам редко кто относился с таким почётом, как это делает Васька. А делал это Васька по привычке с тех пор, как всеми усилиями пытался податься в пионеры, и ну уж очень ему нужна была местная хорошая репутация. Всякие же директора и завучи наоборот бросали пренебрежительные косые взгляды, потому что те полтора раза, что он появлялся, он появлялся в таком виде, словно вместо того, чтобы учиться подрабатывал грушей для битья. Этот раз не стал исключением, поэтому после раскидывания тарелок по столам и выпрашивания себе пары хлебных корок пришлось идти к медсестре за нормальными пластырями, бинтами и зелёнкой.       Но её на месте не оказалось.       «Должно быть, проверяет манту или вшей», — подумал Васёк, торкаясь в закрытую дверь.       И только он собрался уходить, как подлетела, вся в поту и красная, медсестра. Она в спешке прокрутила ключ и влетела в кабинет.       — Васька! — наспех кивнула она, вручая внезапному посетителю охапку «первой помощи»: льда в бутылке, бинтов и пачку анальгина. — Бежим, бежим скорее!       Не понимая, что происходит, он кинулся следом, думая, какому дежурному за какую мелюзгу прилетит на этот раз.       На месте происшествия была куча народу. Имея привилегию в качестве ассистента школьного врача, Васька пробрался через толпу следом за самим врачом. Внутри круга из зевак беспомощно, в абсолютной панике и совершенно неразборчиво бормоча носился ещё один пионер, вроде постарше Мухина, и вроде даже знакомый. Ну как знакомый — из разряда «где-то я тебя видел», не более.       Только когда медсестра, а за ней и Васька, подошли к пострадавшему, он наконец-то разобрал, что бормотание расшифровывалось как «с ним всё в порядке, пожалуйста разойдитесь». Или что-то в этом духе. Однако, как только начались разборки с непосредственно самим лежащим в центре, бубнёж себе под нос сменился нытьём. «Такой здоровый парень, а чуть не плачет», — подумал, глядя на него, Мухин, и пожал плечами.       Переключив, наконец, внимание на потерпевшего, он увидел его.       Всё внутри замерло. Пропали любые звуки. Пропало всё вокруг. В ушах стоял только рокот колёс по ночной Москве, только звон. Шишка в рыжих волосах загудела. По телу пробежал холод. Холод и дрожь.       Тот, или то, что лежало перед ним уже было мертво однажды. Оно не могло умереть во второй раз.       Решив, что от произошедших событий у него уже крыша едет, Васька встряхнул голову и услышал кудахтанье медсестры:       — Усади его как-нибудь, пока я бинты достаю!       И он попробовал усадить. Подложил руку под затылок, под спину, попробовал поднять. Череп подозрительно свободно крутился. Наконец, пионер очнулся, опершись самостоятельно. Уже почти убедив себя, что всё вокруг — буря в стакане, Василий убрал руки…       …и голова сидящего откинулась назад, беспомощно болтаясь на тонкой шее.       Это был он. Это не мог быть никто другой.       Глаза по пять копеек стали и у Васьки, и у врачихи, и у раззяв вокруг. Только ранее бубнящий парень, дрожащий, как осиновый лист, очень быстро бегал зрачками, не зная, куда их спрятать, и отчаянно пытался что-то придумать.       Пострадавший, почему-то ещё живой, взял собственную голову руками и поднял её. Он то пытался её вкручивать, то что-то нащупывал под кожей. Наконец, оказавшись удовлетворённым результатом, он осмотрел всех присутствующих. Всех, включая Мухина, с которым пионер встретился взглядом.       Сердце бешено забилось.       Это были стеклянные, неживые, как будто содранные с куклы глаза. Это были те самые глаза. Они двигались, моргали, изучали, но маленький блик выдавал смерть. Он был жив! Но он был мёртв! Он был мёртв тогда, он должен был быть мёртв только что!       Живой мёртвый посмеялся, сказал, что всё в порядке, и попробовал подняться.       Пока все кидались с вопросами о том, что это было, Васька продолжал пялиться на своего мертвеца. Ничем непримечательный школьник с каждой секундой становился хуже. Из шеи торчал тонкий оборванный провод. Сама шея была вся в едва заметных шрамах. Шея, руки, ноги — всё, что было видно было в шрамах. Всё, до чего добрался капот «девятки» было сшито. Всё двигалось, всё функционировало, всё было как будто живым. Всё, кроме глаз. Кроме стеклянных глаз.       Это была ещё одна упавшая кукла.       Дрожащих осиновых листов стало на одного больше. Казалось, у Васька даже зубы тряслись, а в голове заел этот дурацкий «кузнечик».       Он видел внутренности этой куклы размазанными по асфальту, он своими руками держал свисающую на соплях башку, он был весь в крови, весь, с ног до галстука, с которого пятна этой куклы до конца не отстирались. Он бесконечно винил себя за эту смерть, он был готов разрыдаться прямо тут, он был готов вымаливать прощения, лишь бы этот кошмар его отпустил. Лишь бы это закончилось, лишь бы больше никогда по ночам не видеть этих проклятых глаз.       Только думая отступать, чтобы смыться и где-нибудь прореветься, Мухин очень не вовремя зацепился взглядом за наконец-то закончившего канючить пионера. Зацепился и моментально увидел всё, чего ранее не замечал: от рогов до стеклянных глаз до вертикальных зрачков до слабо виднеющихся под кожей железок. Его восприятие реальности вдруг треснуло, и рассудок посыпался, как жёлтая щека. Мухин верещал, рыдал, выдирал волосы, проклинал себя, умолял, и абсолютно не соображал. Васька не воспринимал и не помнил, что происходило после, и очнулся только рядом с отцом в медицинском кабинете.       — Да кто «он» был-то?! — удивлённо спросил папаня голосом, полным волнения.       А Васька сам не знал. Он чувствовал ужасную сухость в глазах, видимо, продолжал плакать, из носа текла кровь, а дыхание было сбито.       — Эт- это был о-он!.. — навзрыд продолжил уже второй потерпевший. — Он был мё- мёртв!! Он долже-.. же-… жен был быть мёртв!       — Да поняли мы, поняли, ты уже минут пять одно и тоже повторяешь! — продолжал выпытывать мужчина. — Кто?       — Я не знаю! — оправдывался рыжий, прячась под шеей с щетиной в малиновом пиджаке, мокрым от слёз.       — Принесите ему воды кто-нибудь! — прижимая сына к себе, скомандовал Александр толпе.       Мухин случайно на эту толпу посмотрел.       Также случайно на него посмотрели две пары глаз, одна с ужасом, другая — с осуждением.       Невольно прошептав «мне очень жаль», парень был отвлечён пластиковым стаканчиком воды, который тот выдул залпом.       Сидя в машине подальше от школы, Васька докуривал вторую сигарету за раз, пытаясь успокоиться.       — Так кто это был? — предлагая пиво, спросил папаша.       — Помнишь, мы несколько недель назад пацана сбили? — делая глоток, начал Васька. — Он. Весь в шрамах, живой… а с ним чёрт!       Мужчина рассмеялся.       — Дак как же он живой? Ты сам его по частям с дороги убирал. А чёрт тут причем?       — Да не знаю я! Не знаю! Но вместе они были! Оба в шрамах, железные!       — Ну, не придумывай. Уж про железных ты наплел. Что они тебе, роботы какие-то? Или у тебя после кукол так крышу сорвало?       — Я в ту квартиру не вернусь.       — Да вижу я, что не вернёшься, — вздохнул отец. — Ладно, найдём, у кого отсидеться. Спать ты сегодня, так понимаю, не будешь?       — Не смогу.       — Ладно, пойдём, погуляем где-нибудь, а то вон до чего себя довёл — уже черти всякие мерещатся.       

Эпилог

      Ваське купили шаурму. Ночевать решили в гостинице, и, хотя он и сказал, что не уснёт, алкоголь его взял ближе ко второму часу ночи. Спал плохо.       Сестра наотрез отказалась есть маменькин суп и в наказание остаток дня провела со своим медведем в будке Батона.       Мать съела свой суп сама, предварительно выловив случайно сварившуюся в нём мухоловку.       Дачники остаток дня провели в поисках сбежавшего деда.       Дед не мог смириться с потерей редиса, но во время преследования вора заблудился и уснул на чьём-то участке.       Александр до часу ночи играл с сыном в карты, потом напился и уснул.       Знакомый из Новгорода очень расстроился от вести о погибших во второй раз Светочке и Наденьке. Вернувшись, он отнёс их обратно на кладбище, откуда притащил год и полгода назад. Ульяне временно заткнули щёку ватой.       Одна из поварих, которая хотела отравить непонравившегося завуча, случайно угробила половину обедавших. По чистой случайности в список погибших вошли большинство свидетелей сломанной шеи.       Медсестра прокудахтала до тех пор, пока не приехала скорая, а по окончанию рабочего дня ушла домой. С ней всё хорошо.       Валентин смог убедить выживших свидетелей о том, что происшествие было всего лишь розыгрышем. Им было как-то не до этого, поэтому они согласились.       Делви остаток дня пытался успокоиться и строчил записи в дневнике, жалуясь на то, что все знаки указывали на неблагополучное течение дня, а он не послушал. Вернее, послушал, но в школу его всё равно отправили.