Спальня

четверг, 11:25 Сквозь кромешную темноту комнаты пробивается тонкая полоса света, исходящая от плотно зашторенного окна. Дышится ровно, в спальне будто царит чудесный запах сна, который невозможно услышать. Если посмотреть на свет, можно отличить маленькие пылинки, слегка кружащиеся от сквозняка. На улице уже несколько часов кипела жизнь. Саша сквозь полудрёму, в которою он впал под утро, отличал различные виды городского шума: гудение автомобилей, галдение пешеходов, шум ветра и, кажется, мелкое покрапывание начинающегося дождя. Петербург разглядывает невидимую пыль, летающую по просторной комнате. Она незримо оседает везде: на больших серых креслах, кофейном столике, большом позолоченном зеркале напротив кровати, постельном белье. Дождь, укрепляясь с сильными порывами ветра, с новой силой барабанит по крыше. Сегодня Петербург точно не выйдет на улицу. От нескольких часов в неизменном положении в обнимку с подушкой сильно затекла шея. Саша немного меняет положение головы, перекладывает ноги в позицию "звёздочка", при этом ударяясь правой о что-то слишком твёрдое для его мягчайшей кровати. Приподнимаясь на локтях, Петербург видит раскрытый ноутбук и папку с рабочими бумагами, которые он вчера неосмотрительно оставил в постели перед сном. Нехотя Романов поднимается с кровати, многократно потягивая все затёкшие за ночь части тела. Кровать остаётся незаправленной, одеяло сбито в бесформенную кучу у самого края, Сашина подушка смята и лежит почти посередине лежбища, в то время как Мишина остаётся идеально гладкой и чистой на своём законном месте у изголовья. Заправлять постель Романов никогда не имел привычки, вопреки общему мнению. В то прекрасное время, когда всё делали за него, о различных бытовых аспектах Саше даже не приходилось задумываться. Когда же прислуга ушла из его жизни, Петербург не смог найти смысла в обыкновенной человеческой рутине. Кровать почти постоянно находилась в смятом, сбитом состоянии. Бельё же Саша менял два раза в неделю: во вторник, когда цитрусовый запах Мишиного парфюма полностью выветривался из спальни, и в пятницу, когда квартира принимала опрятный облик перед выходными. Цвета белья оставались весьма однообразны: тёмно-синий, белый и серый. Так по кругу на протяжении пары десятков лет. Несколько месяцев назад Саша заказал два шикарных велюровых серых кресла, которые, по его мнению, прекрасно заполняли пространство от кровати до дальней стены. Иногда, сложив ноги на кофейный столик, Саша читал неизменно любимую русскую классику в одном из них. Чаще разбирал рабочие документы. Ладно, кому врать? Говоря честно, кресла нужны были в интерьере спальни исключительно для красоты, ведь половину дня Петербург проводил именно в кровати, иногда вставая, что бы дойти до кухни или принять душ. Порой за таким времяпровождением Саша вообще терял счёт часам и суткам: окна завешены тёмно-серыми шторами из ткани блэк-аут, совершенно не пропускающей солнечный свет. Романов, однозначно, поднялся сегодня в самое лучшее для этого время: в половине двенадцатого, когда большинство его жителей уже бодрствует, но день ещё не полностью вступил в свои права. После подъёма по плану душ, затем завтрак. Потом пара вызовов по работе, почти шуточный телефонный спор с губернатором, а затем, наконец, звонок Мише. Великое счастье — иметь с ним один часовой пояс. Саша плюхается на середину кровати, так и не убрав с неё ноутбук. Серые простыни быстро сминаются под человеческим весом. На тумбе рядом уже стоит кружка горячего чая с лимоном, которого порой не хватает в холодном слякотном городе. В руках быстро обретается телефон, ещё быстрее находится любимый контакт. После гудки. В этот раз Москва долго не берёт трубку. Наверное, оставил телефон в кабинете и ушёл. Когда Саша уже думает сбрасывать, на том конце провода раздаётся достаточно бодрое "Привет". — Ты на работе? — Нет, за рулём. — Тогда включи фейс тайм. Через пару секунд на экране появляется Москва, по своему буднечному обыкновению, в строгом деловом костюме. Он приветственно улыбается в камеру, затем снова обращает внимание на дорогу. Саша лениво улыбается в ответ, прикрывает глаза, шире растягиваясь на кровати. — Куда едешь? — В Белый дом. Подобные краткие односложные ответы вовсе не являются грубыми или неловкими в контексте таких разговоров. Важен просто визуальный или, как минимум, голосовой контакт. — Кстати, тебе бы тоже не мешало там быть. Сегодня внеплановое совещание, — Москва выкручивает руль, заглядывая в боковое зеркало. Затем снова смотрит на экран. — Вообще-то именно ты меня должен о них предупреждать, — Саша отвечает беззлобно, даже с полуулыбкой на губах. Конечно, Миша ничего не должен. Конечно, Романова ещё вчера утром оповестили о совещании другие люди, спросили, во сколько ему брать билеты на сапсан. Саша отказался, ссылаясь на ужасное самочувствие, хотя, на деле, даже не пытался преодолеть чувство лени, которое обычно одолевает его со среды по пятницу. Петербург мягко сминает в руках одеяло. Остаётся главный вопрос: — Ты приедешь? — Да, — с плеч моментально падает всё, что вообще может с них упасть. Саша довольно улыбается. Миша, снова взглянув на экран телефона, ловит его улыбку и улыбается сам. В уголках его глаз собираются мелкие морщинки. Каждый из них сегодня останется в хорошем расположении духа примерно часов до семи. Пять часов — именно столько длится эффект от приятного телефона разговора, если не брать в расчёт внешние факторы, которые обычно действуют на Московского. Конкретно, работа. В его случае послевкусия хватает разве что часа на три. Дальше разговор продолжать, вероятно, бессмысленно: Миша паркуется у Белого дома, а Саша думает съездить на работу, посмотреть не завял ли фикус в его кабинете и, возможно, даже немного поработать. Связь разрывается, Москва направляется на совещание, а Петербург — в Бенуа. Утро сегодня, безусловно, выдалось вполне сносным. Хорошим, можно сказать. Пятница, 00:18 Сашу роняют спиной на кровать, белые простыни мнутся под его весом. Его накрывает Московский, вдавливает в матрац. Первые нежные поцелуи опускаются на щёки и губы. Петербург руками обхватывает Мишино лицо, углубляет поцелуи. Свежее бельё слегка скрипит от новых движений. Ладони Саши плавно перемещаются на грудь Москвы, пока скрытую под толстым слоем облегающей оксфордской рубашки. Романов оглаживает крепкие мышцы, не спеша касается плеч, слегка сминает плотную ткань рубашки на них. Миша аккуратно поглаживает руками талию, затем спускается к бёдрам и ягодицам. Его колено вклинивается меж длинных ног, широкие ладони разводят их в стороны, открывая больше пространства для действий и приятных движений. Ушей Москвы достигает первый тихий стон, каких сегодня в этой спальне прозвучит ещё не мало. Дыхание Саши заметно учащается, щёки заливаются тёплым румянцем. Губы Москвы перемещаются на шею, руки блуждают где-то в районе талии, иногда спускаясь к бёдрам. Романов тянет Мишу на себя и, воспользовавшись его секундным замешательством, оказывается сверху, седлая Москву; снова тянется к чужим губам, сминает, легко покусывает, мнёт ладонями его плечи, желая, чтобы надоедливая рубашка наконец исчезла. По нескромному мнению Миши — предварительные ласки — его любимое времяпрепровождение. Кажется, Сашу он готов ублажать неограниченное количество времени. Питер, не дождавшись, пока Московский снимет с себя рубашку, начинает расстёгивать её самостоятельно — уж больно сильно хочется ощутить мышцы его красивого пресса напрямую, касаясь подушечками пальцев, кожа к коже. Нетерпеливо расправляется с надоедливой тканью, заставляя Москву приподняться, чтобы стянуть её с широких плеч. Всё терпение, всё воздержание и скрытое желание, которое испытывает Петербург на протяжении пяти рабочих дней, вырывается сейчас наружу, оголяет свою натуру перед Мишей, всецело отдаваясь долгожданному ночному наслаждению. Справившись с чужой рубашкой, Саша отрывается от Москвы, выпрямляется, тянется к пуговицам собственной. Миша оглаживает бёдра и талию, давая этим то, что сейчас нужно было больше всего на свете. Вторая рубашка летит на пол, оголяя молодое тело. Московский, кажется, должен был за века насмотреться и насладиться до отвала, но каждый раз, когда Саша оставался перед ним в исподнем, он распахивал глаза ещё шире, пытаясь запечатлеть этот образ в голове навсегда. Романов тянется за новыми поцелуями, приятно соприкасаясь грудью о чужую, крепкую. Ёрзает на бёдрах, явно чувствуя Мишину эрекцию; ловит губами тихий стон, углубляет поцелуй, вкладывая всю возможную нежность и радость встречи. Саша снова нехотя отрывается, ловит недовольный взгляд Московского, который старается притянуть Петербург обратно. Тихо просит Мишу подложить под спину подушку. Тот следует просьбе, хватает мягкую белую подушку, облокачивается спиной на высокое изголовье кровати. Руки Москвы снова касаются тонкой талии, немного сжимают, прося о большем. Саша пальцами вплетается в пшеничные волосы, приятно эмитирует фрикции, опускаясь и поднимаясь на бёдрах столицы, прикрывает глаза от удовольствия. Второй рукой Петербург тянется к ящику прикроватной тумбочки, цепляет от туда небольшую картонную коробочку. Заявляя ясно, можно вынести вердикт, что вечер перед началом официальных трудовых выходных приобретает правильное настроение, плавно втекая в прекрасное романтическо-эротическое русло. Воскресенье, 7:46 — Миша, мы проспали! — Саша, кажется, никогда так быстро с постели не вскакивал. Сколько бы раз с каждым из нас не происходили подобного рода неприятности, мы не перестаём возмущаться и восклицать, как это всё таки ужасно — забыть поставить будильник. Завтра первый понедельник месяца — собрание столиц, неизменно проходящее в Москве. Билеты на сапсан Питер выбрал самые ранние, вопреки своей лёгкой антипатии к столичной суматохе и шуму. Голову Миши будто разрывает от громкого голоса, который в другой момент кажется самым приятным звуком на земле. Домашняя футболка слегка задралась ото сна, открывая вид на загорелую кожу и рельеф мышц. На восклицания Петербурга он только переворачивается на постели, утыкаясь лицом в подушку. Каким же нужно быть жестоким любовником, чтобы будить так нагло и беспардонно! Саша ведь знает, что в дурацкой Москве Мише тяжело спится, а приезжая к Романову, он получает всю ту дозу спокойного сна, которую несправедливо упускает в будние дни. — Вставай! — по телу Московского будто проходит электрический разряд, он мычит в ответ что-то совершенно невразумительное, но просыпаться окончательно явно не торопится. Петербург оказывается имеет навык быстрых сборов, но, к сожалению, пользуется им далеко не всегда. Он носится по комнате, хватает те немногие вещи, которые обычно берёт с собой в Москву: зарядку и кошелек. — Миша, собрание тебе проводить, а не мне, — Саша выходит из комнаты, оставляя дверь чуть приоткрытой, так, чтобы оставалась возможность крикнуть спящему ещё пару побуждений к подъёму и сборам. Миша, абсолютно наглым образом разбуженный в Божий выходной, вынужден подняться с кровати, так же, как и Петербург, плевав на её порядок и аккуратность. Он беззлобно парирует уже в пустоту: — Можешь подменить меня завтра, я не запрещаю. И выходит за Сашей. Нужно хотя бы почистить зубы. Невзирая на приезд Московского, кровать остаётся такой же неопрятной. Через несколько минут столица снова появляется в комнате, открывает небольшой шкаф, из груды однообразной сероватой одежды Саши выуживает свой спортивный костюм. Уже полностью проснувшись, Москва быстро натягивает чёрную кофту через голову. В дверях появляется Саша. Непричёсанный, слегка заспанный, но зато в пальто. Увидев такую картинку без контекста, Миша бы сказал, что этот потрёпанный жизнью интеллигент снова взялся за старое. В руках у него бутылка холодной воды, из кармана неосмотрительно выглядывает телефон, сверху накинут шарф. Не хватает только ходить по квартире в обуви. Его рука тянется к телефону. В тёмной комнате, где свет, кажется, не включается почти никогда, становится отчётливо видно лицо Романова, освещённое ярким светом экрана. Москва невольно засматривается. — Такси приехало, идём. Всё таки, есть в этом что-то приятное — опаздывать. Миша подходит чуть ближе, деликатно забирает из рук Саши телефон, выключает его и прячет в свой карман; совершает традиционный утренний поцелуй, который сегодня второпях был несправедливо забыт. Александр же, быстро сообразив, обвивает ручками Мишину шею, холодные пальцы пробираются под капюшон чёрной толстовки. Руки Москвы сцепляются в замок на Сашиной талии, сминая кашемировое пальто. Питер очень не любит опаздывать, но как можно куда-то идти, когда тебя целуют так сонно-расслабленно, когда губы так приятно опаляет тёплое мятное дыхание? Носы соприкасаются, щёки чуть краснеют, а по телу разливается сладкая истома, доставляя наслаждение в каждую часть тела. В тишине спальни раздаются шелестящие звуки вдохов и выдохов, нарастающий шум города из окна будто специально, как в кино, становится приятным фоновым гамом. Время бесплатного ожидания истекает, но Мише всё равно, ведь он уверен: поцелуи с Сашей бесценны.