сад земных наслаждений

Еще никогда прежде Юджину не доводилось держать путь столь далече, как то происходило с ним ныне. Он порядком устал, хотя преимущественно его все же тяготила безвестность. Его матушка, урожденная Хан, дочь знатного шотландского дворянина, не так давно отдала Богу душу, захирев от чахотки. В память о ней у Юджина осталась шкатулка, где хранился перстень с рубином – помолвочный подарок, – агатовое ожерелье – семейная реликвия, передаваемая из поколения в поколение, – изящное крохотное зеркальце, да ветхий молитвослов. Всю свою жизнь по сию пору мальчик жил с матерью в Англии, холодной и чопорной – каковой же и была г-жа Хан. Свою фамилию она отказалась менять наотрез – уж больно ей не нравился ее суженый, хотя, справедливости ради, жених он был видный и статный. Юджин видел его на одном снимке: истинный светский лев, одетый с иголочки, но с романтической небрежностью, тот взирал на потомка с насмешкой в чуть приподнятом уголке губ, а испытывающий взгляд заставлял ощущать себя несколько неуютно. По облику его и весьма нелестным материнским словам создавалось впечатление совершенно ясное: повеса и греховодник, каких поискать. Их брак был исключительно сделкой, выгодной здравствующим тогда главам семейств, а ныне упокоенным Господом на небесах. Не сожительствовавшие и дня, супруги провели вместе одну лишь брачную ночь, консумировав свой союз перед церковью, а после приняли решение жить по отдельности, что давало свободу действий и не разжигало взаимную ненависть. Юджину не было известно, что думал по сему его отец, а вот для матери последний был что тряпка для быка на испанской корриде. Ее словно бы глодало уже то, что она, набожная истовая католичка, принадлежит такому испорченному, такому прогнившему человеку, для коего не было в своем существовании ни благочестия, ни совести, ни даже робкого стыда. Она настолько стремилась отгородиться от него, что все средства, посылаемые им для сына, жертвовала церкви – «грязные» деньги ей были отвратительны. Конечно, Юджина она не посвящала в какие-либо тонкости своего супружества, однако лицо ее, плоское, всегда болезненно-сероватого оттенка, весьма красноречиво менялось, когда так или иначе в разговорах, досужих или деловых, упоминалось имя ее мужа: в поджатых тонких губах читалось крайнее неодобрение, в сложенных руках – жест, отторгающий и не допускающий к себе. Стоит отметить, что особенным теплом ее натура не исполнялась никогда, даже к собственному чаду, и Юджина она воспитывала себе под стать, прививая все разумное, праведное и правильное. Как бы то ни было, мальчишка ее по-своему любил, и провел часы, скорбя у ее смертного одра. Она стремилась вести сына по светлому христианскому пути, что дарует душам вечность и благословление, а Юджин понимал благодарность как никто – в первую очередь, потому что почитать своих отца и мать велел Господь. Выполняя сию заповедь, он прилежно учился и не шкодничал, дабы не доставлять неприятностей, а также исправно произносил молитвы перед едой, на сон грядущий и по пробуждении и старался не потакать слабостям плоти, потому что все телесное – от Дьявола. По крайней мере, такого мнения придерживалась его дражайшая матушка. Однако теперь она, преданная сырой британской земле, присутствовала рядом с сыном только незримо – в его памяти, в его манере благовоспитанно держаться, а главным образом, в маленьком серебряном крестике, что Юджин носил, не снимая. «Бог всегда рядом с тобой, мой мальчик» говаривала его мать в моменты благодушия после воскресной мессы, «Он никогда не оставит тебя, покуда крепка будет твоя вера». И, конечно, он верил, верил от всего сердца, и потому предпочитал топтать малейший росток любых сомнений, когда-либо настигавших его. Итак, Юджин, оставшись без матери в свои юные годы, вынужден был покинуть родные края, дабы отправиться к отцу, проживавшему во Франции, чей воздух полнился волнением первых признаний и чувственным накалом страстей – в общем, всеми теми ценностями, что были так чужды благочестивой г-же Хан. Сопровождала юношу гувернантка, нанятая его матерью с несколько лет назад. И пока сам Юджин пребывал в подавленном, меланхоличном состоянии, женщина неустанно бдила за тем, как тот держал спину, вымыл ли руки перед обедом и возблагодарил ли Господа за трапезу. – Сядьте ровно, господин, – ровным голосом напомнила строгая гувернантка. – Сутулость еще никого не красила. Вы повторяли свой французский? Помните, что нужно будет сказать? Пансион, где Юджин получал классическое образование, предписывал своим юным студентам изучение нескольких языков: помимо родного, то были латынь и французский. Не сказать, чтобы мальчик достиг каких-то особых успехов в последнем, но говорил вполне сносно, разве что с типичным британским акцентом. – Да, то есть... Oui, – отозвался Юджин, а затем, помедлив пару мгновений, продолжил: – Monsieur, je vous remercie d'avoir si aimablement accepté de me recevoir chez vous. Je promets de ne pas te causer de problèmes, – повторил он заученный текст. – C’est bien, – кивнула женщина, оправив своему подопечному накрахмаленный кружевной воротничок. – Говорите увереннее, не торопитесь. Нужно подать себя как хорошо воспитанного юного джентльмена, каким Вас растила Ваша матушка. Затем же, исполнив свой наставнический долг, она не отказала себе в удовольствии заняться чтением, воздрузив перед тем на нос пенсне в тонкой круглой оправе. Юджин вернулся к монотонному рассматриванию пейзажей за окном поезда, скоро сменявших друг друга. Все для него было новым, непознанным, неизведанным, он грустил по матери, боялся, что не обретет здесь друзей, что мальчишки будут смеяться над ним и дразнить его за дурной французский, однако главным образом его беспокоило то, что он совершенно не знал своего отца. Видел на фотографии, которой минуло несколько лет, но не представлял, что он за человек. Покойная матушка держалась мнения крайне отрицательного на его счет, что вызывало подозрения. Он был кутежник? Много пил? Не чтил Господа? Юджин должен был обнаружить ответы на терзавшие его вопросы самостоятельно. Летние каникулы лишь пару недель как вступили в свои права, а значит, время выведать сие у него еще имелось. По прибытии на вокзал их встретил сухощавый, хорошо одетый мужчина в лета́х. Он представился, сняв шляпу, а затем жестом руки пригласил проследовать в фиакр, который должен был довезти гостей господина Джиуна до его владений. В Ницце, летнем пристанище отца, Юджин оказался впервые, и потому невольно залюбовался улочками, витринами лавок, а легкие его наполнились запахом табака, соленого моря, душистых цитрусовых деревьев и свежей выпечки. В отличие от промозглого, извечно заволоченного простыней мглы Туманного Альбиона, чье солнце даже летом источало прохладное свечение, Ницца дышала юностью, светом и красотой, той потрясающей красотой, что писали на своих холстах многие талантливые художники. Эдем на берегу Лазурного моря, чудесное и трепетное мановение Вселенной. Поместье, расположенное за городом, предстало перед Юджином видом с поздравительной открытки: ярким, полным жизни местом. Белоснежный двухэтажный дом был окружен множеством деревьев, пышущих зеленью крон, а также дивным цветочным садом, над которым, должно быть, усердно трудились садовники. На территории располагался искусно украшенный мраморный фонтан, к которому вели два стройных ряда садовых скульптур, выполненных на античных манер. Поодаль, на заднем дворе, можно было увидеть и беседку, сплошь увитую плющом. Вышедший встречать новоприбывших дворецкий учтиво поклонился, а затем, блеснув крошечным моноклем, провел гостей в дом. – Господин Джиун должен скоро подъехать, – сообщил он негромко. – Располагайтесь, пожалуйста. Не угодно ли будет с дороги что-то юному господину? Или, быть может, Вам, мадам? Юджину очень хотелось пить, однако он, и по природе своей несколько робкий, чувствовал себя в малознакомом доме скованно, а посему отрицательно помотал головой. Гувернантка же, обмахиваясь расшитым носовым платком, будто бы веером, посетовала на стоявший зной и попросила стакан прохладной воды. Хозяин дома появился где-то через полчаса с небольшим. Державшийся уверенно, но при этом нисколько не напряженно, а даже быть может и расслабленно, он прошел вглубь зала. При его появлении слуги, суетившиеся то тут, то там, оставили свои дела и вытянулись по струнке, гувернантка склонила голову в реверансе, а Юджин тотчас вскочил с кресла, где смиренно сидел все время ожидания. – Так, значит, я, наконец, буду представлен собственному сыну? –заговорил мужчина, рекомендуя себя с весьма радушной стороны. – Сколько же лет прошло... С самого первого мгновения их встречи Юджин ощутил своего отца. Его присутствие, его манеры, властность. Он был что большой дикий кот – столь же мягки были его шаги, однако крылась в нем и некая опасность, что мальчик считал с долгого взгляда темных глаз. Его мать была женщиной сухой и словно бы одноцветной, отец же являл собой сущность куда более томную, мощную, в нем можно было увязнуть что в туманных топях, а он, вместо того, чтобы вытащить несчастного, лишь введет в большее искушение. Юджин, смущенный и взволнованный, был не в силах поднять глаза, и тогда Джиун мягко коснулся его подбородка двумя пальцами, дабы их взгляды встретились. Мальчик невольно сглотнул, стоило этому произойти. Джиун же рассматривал младшего долго, вдумчиво. Он словно бы... любовался? – Прелестное... – произнес он негромко, однако голос его вдруг отчего-то стал по-особенному бархатным. – Прелестное дитя. Его крайний интерес вверг Юджина в необъяснимое смятение. За прикосновением последовало ласковое поглаживание по щеке; подушечкой большого пальца Джиун выводил на ней полукружия, в удовольствии чувствуя мягкость белой юношеской кожи, а после затронул приоткрытые губы, манящие, алые, что сладкий вишневый цвет. Никто еще не был так... бесцеремонен к Юджину. Всегда находились тетушки, готовые ущипнуть хорошенького кроху за щечки, но столь чувственное, столь беспардонное действо было совершено в его отношении впервые. С тем, как отец оглядывал его всего, легко отняв руку и чуть отступив, мальчику стало еще более неловко. Взгляд мужчины скользил по голым коленкам, по худым молочным ногам, по линии шортов. Выше же юноша был одет закрыто, невзирая на погоду, и лишь тонкая его шейка представила для Джиуна особый интерес. И хотя сие навязчивое внимание казалось Юджину неудобным, он все же был воспитанным мальчиком и не стал проявлять какое-либо неудовольствие. Вместо этого он вспомнил о тех словах, что должен был сказать в качестве небольшого приветствия. – Monsieur, – пролепетал он, попереминавшись с ноги на ногу, – Я очень... благодарен, что Вы... что Вы согласились... Взять меня к себе, и... – О, mon petit lapin, какие глупости, – Джиуна невероятно умилило то, как старательно мальчик пытался побороть свое стеснение и говорить на чужом для него языке. Он подхватил диалог, дабы не ввергать того в еще бо́льшую растерянность. – Как бы я смог спать спокойно, зная, что мое дитя, плод моих чресел, прозябает где-то без своего Papa? Юджин залился краской окончательно. – Если позволите, господин... – подал голос дворецкий, тихо покашляв, – Мадам, гувернантка Вашего сына, также хотела бы выразить Вам признательность от лица Вашей покойной супруги. – Госпожа Хан очень... – начала было женщина, как вдруг Джиун, не удержавшись, ехидно хохотнул, чем немало (и довольно неприятно) обескуражил ее. – Едва ли моя покойная супруга желала нашего воссоединения с крошкой Юджини, – сказал он, бросив короткий взгляд на наставницу мальчика. – Как бы то ни было, я благодарю Вас за то, что Вы позаботились о нем и проделали столь долгий путь до моих владений, однако более мы в Ваших услугах не нуждаемся. – Но как же... – попыталась было воспротестовать та, но роптание ее немедля было пресечено одним жестом руки Джиуна: – Я дам Вам блестящую рекомендацию, а также расчет в двойном объеме. Жером, займись нашей гостьей, а затем проводи. У нас, видите ли, есть некоторые планы на выходные, – пояснил он гувернантке столь торопливое выдворение. – Благо, на моих людей всегда можно положиться – расторопность есть прекрасное свойство, однако для сторонних лиц сии хлопоты будут обременительны. Что до Юджинни, – добавил он, нежно огладив юношу по волосам, – теперь он под моим началом. Ему будут обеспечены все условия, можете быть покойны. Гувернантка посмотрела на мужчину с едва читаемым подозрением, а затем, подойдя к Юджину, дала ему напутствие помнить о матери, пожелала удачи и перекрестила. Не обняла с теплотой даже напоследок – держалась методов бывшей хозяйки. Джиун, наблюдавший сию сцену, изогнул губы в презрительной улыбке, но ничего не сказал, а когда та удалилась вслед за дворецким, вновь приблизился к мальчику, завладевая его вниманием. Юджин не знал, как ему следовало было вести себя с отцом, оставаясь с ним почти (слуги не в счет) наедине. Зияющая разница меж его родителями была очевидна до ослепительного, и с тем он был растерян – не до понимал, как расценивать отцовскую ласку и всяческие его жесты. Его мать никогда так его не касалась, да и в целом не поддерживала излишнюю телесную тактильность. – Monsieur... – прошелестел он и в волнении затеребил пальцы, стоило мужчине огладить его темные волосы. – Мы так похожи с тобой, дитя, – в голосе старшего – теплая улыбка, по-летнему солнечная. – Моя радость, мое создание. Прошу, оставь свою английскую учтивость. Со мной ты можешь быть свободнее. Для Юджина, всегда глубоко чтившего субординацию между родителями и детьми, то было ново, однако он неуверенно кивнул, соглашаясь с сим правилом. – Вот и прекрасно. Как видишь, поместье сейчас на ногах, и потому тебя не встретили должным образом. Обычно здесь мир и покой... – мужчина вдруг усмехнулся чему-то в своих мыслях, но оставил пояснение при себе, – ... хотя бывают и дни, когда я принимаю гостей. Надеюсь, мой маленький зайчик не будет чувствовать себя одиноко? Он легко пощекотал мальчика за ушком, отчего тот рефлекторно вжал голову в плечи, чуть отклоняясь в смущении. – Впрочем, я заговорился – а время все идет. Мне нужно сделать еще столько всего. Посему вверяю тебя в надежные руки, а сам откланиваюсь. Pardonnez-moi, bébé. С этими словами Джиун дал отмашку слугам, стоявшим близ, и вскоре удалился, те же, в свою очередь, принялись хлопотать с маленьким господином. Для мальчика набрали большую горячую ванну, полную самых разных цветочных масел, как следует вымыли его с дороги, а затем одели в чистую одежду. Время и впрямь неслось стремительно, и когда с водными процедурами было покончено, наступил час вечерней трапезы. Ужинать Юджину предстояло одному – погруженный в дела отец наказал мальчику поесть самостоятельно. Признаться, так было даже и к лучшему: обстановка по-прежнему ощущалась несколько чуждой, а сам юный наследник казался в ней инородным элементом. При том что слуги были выдержанны и молчаливы, как и полагалось, в особняке сквозила совершенно отличная от материнского дома атмосфера, где аскетичная г-жа Хан воздерживалась от всякого рода возлияний. Отчий дом был просторный, роскошный, в чем-то даже помпезный, но обустроенный по последнему модному слову; вычищенный до блеска, он все равно создавал ощущение уюта, а природа за окном позволяла усталой душе обрести идиллический покой. Разительно отличался и стол: в то время как г-жа Хан считала разумным скромный образ жизни, monsieur Джиун ни в чем себе не отказывал. Изысканные яства полнились вкусом и цветом, пробуждали аппетит, словно нарочно толкая на путь чревоугодия. Сопротивляться было сложно, и Юджин не устоял. Он с большим удовольствием попробовал томленые на меду креветки, съел символическую порцию крем-супа, а найдя в себе силы на десерт, выбрал свежеспеченную слойку с персиком. У матери его бы ждал толченый картофель да пресное овощное рагу – может, какой-либо сдобный пирог. Еда, призванная лишь утолять голод, а не ублажать нутро. И Юджин несколько выдыхает. Хотя он все еще чувствует себя одним-одинешеньким, ему думается, будто за темным горизонтом брезжит рассветное солнце. Господь учит своих чад смирению, а потому он не должен был поддаваться унынию. Каждый в своей жизни получает только то испытание, которое ему под силу выдержать. Пусть матушка оставила его, но там, на небесах, она, должно быть, неустанно молится за свое дитя и ниспосылает ему, словно манну, благополучие. Засыпая в своей большой кровати с балдахином, нависавшим в изголовье, Юджин крепко обнимает мягкого игрушечного кролика – подарок, сшитый собственноручно его бабушкой по материнской линии, шотландской графиней. Многое из старых вещей мальчишка оставил в Англии, но уехать без своего извечного молчаливого спутника он бы не смог. Тот был с ним, когда его маленький хозяин потерял первый молочный зуб, когда ночами зубрил Писание, когда провожал почившую матушку в последний путь. Одной рукой Юджин цеплялся за руку гувернантки, другой – прижимал к груди плюшевого кролика, нареченного Орехом. Орех был единственным, кто видел его горькие слезы, потому как всякому уважающему себя джентльмену не пристало являть свои эмоции на людях, что бы ни происходило. Noblesse oblige, что и говорить. Со всеми мыслями и переживаниями, а заодно и массой новых впечатлений Юджин совершенно забывает помолиться на ночь, как он исправно делал прежде. Морфей ласкает его утомленное тело, захватывает сетями дремы, и глаза мальчика слипаются, что окропленные сладким молоком. Сон уносит его в дальние дали, в неизведанные края, куда только рвалось чистое детское воображение. Щебет ночных птиц за окном создает тому дивный, сказочный аккомпанемент.