сад земных наслаждений

Юджин просыпается около девяти утра с небольшим, что для него было явлением довольно редким. Однако никто его не разбудил, и облачаться он вынужден был самостоятельно. Он приводит себя в порядок в ванной комнате, после чего воздает Богу за его бесконечную милость, сложив маленькие руки в молитвенном жесте, а в конце чуть поглаживает свой серебряный крестик – материальное присутствие Всевышнего. Засим он спускается по лестнице в столовую, где слуги уже начали сервировать посуду к завтраку. – Доброе утро, господин, – тотчас приветствует мальчика Жером, дворецкий. – Что-то случилось? Накануне Юджин едва ли его разглядел – ужасно стеснялся, – однако на сей раз он спокойно поднимает глаза. Мужчина перед ним худой, если не сказать сухощавый, и высокий; держится с почтением, но без подобострастия. Лицо у него подчеркнуто-дружелюбно, а под крючковатым носом – тонкие, что нарисованные, усы. Костюм на нем выглажен, начищенные ботинки сверкают, а из нагрудного кармана пиджака высовывается причудливо сложенный носовой платок – самый настоящий франт. Покойная маменька Хан назвала бы подобное вызывающим и излишне вольным. Впрочем, волосы мужчины тронуты почтенной сединой, а на лбу залегли морщины. Не до того, чтобы пускать пыль в глаза – возраст все-таки штука солидная. – Случилось? – непонимающе моргнул Юджин. – Вы рано проснулись. Видите ли, для господина Джиуна утро начинается несколько позже, – словно какому несмышленышу мягко разъяснил Жером. Леди Хан порицала праздность. Лежебоки и лентяи для нее были что бельмо на глазу. «The early bird catches the worm», говаривала она, наставляя сына. «За ранний подъем и труд человеку будет дана милость Божья, ибо сам Господь, отправляясь на молитвы в пустыню, вставал с первым лучом солнца». По сей же логике и выходило, что предававшиеся телесному – сну, пищевым излишествам, блуду – были греховны и далеки от божественного. Им не полагалась чудо Господне, а значит, и его благословение. Юджин не хотел для себя сей незавидной участи, а потому привык вставать жаворонком. Очевидно, его отца не страшили никакие последствия, и потому он пренебрегал столь немаловажной частью Писания. – Не желаете ли пока пройтись по саду? – предложил участливый дворецкий. – Полюбоваться видами парка. Жасмин нынче цветет особенно душисто. Юджин и впрямь чувствовал его тонкий сладкий аромат в своей спальне. Мешаясь со множеством других цветущих деревьев и кустарников, он выделялся своей нежной чувственностью, воздушностью и некоей особой манкостью. Ночной хранитель тайн, свидетель быстрых свиданий, всенепременная составляющая чарующих духо́в. Днем жасмин прятался от случайных глаз, будто стыдливая девица, ночью же являл весь свой соблазнительный флер, укрывал им землю и оседал на кончиках пальцев. Магический, колдовской цветок. Такие не цвели на кладбище Кенсал-Грин, где лежала его мать. Ее могилу окружали крепкие дубы, которые уж точно таили в себе куда меньше мистического. Однако пока что Юджин решил воздержаться от прогулки. Вместо этого он вернулся в свою комнату и, достав из саквояжа книгу, за которую взялся за некоторое время до кончины леди Хан, вернулся в зал. Коротать час-другой за чтением будет точно приятнее, чем блуждать по окрестностям как неприкаянный. Стоило отдать Джиуну должное: когда он, ленно потягиваясь, спускается к завтраку, часы не бьют и полудня. – Мой маленький уже здесь, – приветствует он мальчика, подходя к нему, сидящему на софе, и касаясь твердой обложки в попытке разглядеть название и автора. – Что читаешь? – «Приключения Оливера Твиста», – негромко отвечает Юджин, все так же, как и накануне, невольно робея в присутствии отца. Джиун усмехается: – Тебя беспокоят судьбы сирых и убогих? – Мама говорила, что мы должны ежедневно благодарить Господа за то, что он дал нам все те блага, что мы имеем, а также помогать тем, кто их лишен, – Юджин изъясняется скромно и сдержанно. Он ставит вынутую прежде закладку на новой страничке, и откладывает книгу в сторону. – А еще она сказала, что мистер Диккенс – человек правильных взглядов, и что я должен впитывать его воззрения. Смешок, что слетел с губ мужчины, прозвучал слишком издевательски. – Быть может, в своем суждении леди Хан опиралась на его тексты – излишне экзальтированные, на мой взгляд, – однако, смею заметить, как человек он был совершенно низкий. Пренебрегал женой, гнобил ее, крутил романы с молоденькими старлетками и думал о себе слишком много. А уж как разорялся, публично тряся семейным грязным бельем! И где же здесь истинная христианская душа? Нет-нет, Юджинни, ни в коем случае. Мы подберем тебе другой образец для подражания. Он низвергал классика столь смело, что Юджин даже опешил. Признаться, он не знал разного рода подробностей, порочащих имя известного писателя, однако разоблачение ввергло его в некоторые сомнения относительно правильности того, стоило ли и впредь знакомиться с трудами означенного автора. Неужели мама могла ошибиться? За столом он занял место напротив отца. Как и полагалось юному аристократу, он, чинно выжидая, пока блюда подадут на стол, сидел прямо. Отец же, составляя абсолютный контраст, позволил себе вольготно откинуться на спинку тисового стула. Он и одет был уж слишком свободно: подумать только, выйти к завтраку в нательной белой рубашке и брюках без каких-либо дополнительных предметов гардероба! Считай, раздет. Однако в их обществе не было дам, кроме прислуги, да и домашняя обстановка могла располагать подобными вольностями. – Что ж, bon appétit, – произнес Джиун, принимаясь за поданную ему с пылу с жару бриошь с цыпленком, грибами и сыром. – Что пожелает юный господин? – рядом с Юджином вмиг возник услужливый Жером, видя, что тот не знает, к чему бы подступиться. Как и ужин, завтрак пестрил разнообразием. Тут были и омлет с овощами, и пряное патэ из утиной печени, и обильно политые медом мягкие тосты, поджаренные в сливочном масле, и ягодные джемы, и мягкий топленый камамбер с ломтиками груш. Все было вкусным и свежим настолько, что, как говорится, s’en lécher les doigts. Но более всего внимание Юджина завлекли десерты: они стояли на небольшой трехъярусной подставке из фарфора, искусно изрисованной цветами. Среди такого же множества различных видов сладкого Юджина заинтересовал лимонный тарт. Он никогда еще не пробовал подобное, и в нем загорелось по-настоящему детское любопытство. Ему нравился засахаренный лимонный мармелад, что готовила для него кухарка в их доме в Англии, тучная, словоохотливая и добросердечная женщина: мармелад у нее выходил в меру кисловатый, в меру сладкий и, разумеется, с той самой приятной горькой ноткой. Пожалуй, эта сладость была одной из того немногого, что могла допустить его матушка, почти книжный пример аскетичности. При всем том, что Юджину ужасно хотелось тарт, он отчего-то осадил себя. Такое с ним происходило довольно часто и касалось очень многого, разумеется, не только трапезы: он сомневался, терялся, не зная, может ли позволить себе что-либо или же то будет излишеством, которое не одобрила бы почтеннейшая леди Хан. Никогда на их столе не было таких яств, а значит, не следовало и привыкать. – Скажите, пожалуйста... – начал он, сам едва веря в то, что он говорит. – А нельзя ли подать... овсянку?.. Джиун, на мгновение так и замерший со своей чашкой кофе, не удержался от смеха. – Малыш, ты правда хочешь кашу на завтрак? – он смотрел на растерянного Юджина с по-доброму жалостливой усмешкой. – Ни один ребенок с здравом уме ее не попросит. Здесь же столько всего вкусного! Возьми то, что тебе по душе. Я ведь видел, как ты смотрел на десерты. – Но мама... – не особенно старательные попытки оправдаться были прерваны жестом руки: – Зайчик, я спрашиваю, чего хочешь ты, а не твоя мама. Здесь, в этом доме, ты можешь не бояться своих желаний. Какими бы они ни были. Юджину показалось, будто последнюю фразу он произнес по-особенному; его глаза сверкнули лукавым блеском, а на губах заиграла коварная улыбка. Как бы то ни было, он, по-прежнему смущенный, потянулся к вожделенному лимонному тарту. Вместо чая или кофе его стакан наполнился холодным молоком, и маленький сладкоежка принялся уплетать десерт за обе свои алеющие щечки. Джиун смотрел на него почти с трогательной нежностью. Почти – потому что с ней в его взгляде соседствовали и воды темных страсте́й. – Как твой французский? – спрашивает он, когда мальчик почти оканчивает завтракать. – Comme ci comme ça, – отвечает Юджин, с присущей ему аккуратностью смахивая салфеткой едва заметные крошки песочного теста с губ. – О нет... Его лицо настигает какая-то особая беспомощность, когда он вспоминает о том, что совершенно забыл помолиться перед едой. И не только перед едой: его вдруг осеняет, что о молитве он забыл и вчера, когда был в кровати. Видит Бог, он хотел, он правда хотел сделать это, однако его совершенно сморило, и потому, поддавшись на зов телесных потребностей, он забылся крепким сном. Зажмурившись и сцепив руки в молитвенном жесте, будто то могло спасти его от укоряющего взора Господнего, он торопливо принялся бормотать себе под нос о своей бесконечной благодарности Ему за пищу, что он вкушал. Существуй Бог в самом деле, он отпустил бы этому невинному агнцу все-все его крохотные прегрешения. – Глупенький зайчик забыл поблагодарить Бога за лимонный пирог и теперь боится, что тот обрушит на него все небесные кары? Джиун откровенно потешается, однако у него и в мыслях не было каким-либо образом задеть и обидеть свое дитя. Будучи человеком далеким от религиозных догм с их радикальной убежденностью, он мыслил жизнь в ключе свободном, раскованном, чувственном. Что до убеждений Юджина, так он был уверен в том, что веру ему навязали. Откуда бы ребенок его лет мог заявлять с такой уверенностью о том, что не до конца осознавал? – Ну, а впрочем, моей скромной обители и впрямь не хватало присутствия такой непорочной пташки как ты, Юджинни. Хотя, справедливости ради, эти стены слышат «О Боже!» не так уж и редко. Улыбка его стала почти плотоядной, похабной, глумливой. Такая обычно бывает у тех, кто не стыдится своих грехов, а с наслаждением им предается. Пускай Юджин не понял, что именно тот подразумевал последней своей фразой, но едва ли та несла истинно чистый посыл. Мальчишка был юн, но вовсе не глуп, и подспудно мелькнувшее в речи старшего ехидство заставило его ощутить чужое неблагонравие. – Господин, – подал голос дворецкий, – к званому вечеру все готово. Будут ли еще какие-либо поручения? – Пока нет, благодарю. Разве что обеспечить нашим гостям наилучший прием. – Всенепременно будет исполнено. Юджину еще не доводилось бывать на каких-либо приемах как полноправный участник. Мать считала, что он был еще слишком мал для того, чтобы сидеть с другими взрослыми за одним столом, да и сама, признаться, была редким гостем на чужих мероприятиях. Иногда встречи с малочисленными «избранными» проходили в их английском имении. Мать принимала у себя священников, философов, ученых мужей, чьи строгие и пуританские взгляды сходились меж собой. Они сетовали на растущую людскую распущенность, на увеселения, кои мешают душе приблизиться к Богу, на подтачиваемую временем общественную мораль, что разлагалась от греха. Едва ли Джиун собирался проводить коллективные прения по поводу нынешних устоев – это было бы на него ни капли не похоже. Да и за утренним чтением Юджин краем глаза заметил, как горничные доставали с погребов запасы вин и натирали изящные фужеры до блеска – на хмельную голову ученых дискуссий не вести. Признаться, ему бы хотелось побывать на вечере. Он уже был достаточно взрослым для того, чтобы начать вливаться в высший свет, и даже более чем, но отчего-то отец не спешил раскрывать радушие хозяина перед ним. Неужели был солидарен со своей бывшей супругой относительно возраста мальчика? Юджин молчал и молчал, выжидая, что тот как-либо даст понять, возможно и правильно ли его присутствие, однако тот занялся утренней газетой, и никакой реакции не последовало. – Я не буду мешать и проведу вечер в своей спальне, – он старался звучать так, будто ему было решительно все равно, но разочарование в голосе сокрыть ему не удалось: Джиун даже отложил свое чтиво. – Bonbon, ты хочешь остаться? По его виду было сложно сказать, одобряет он пожелание младшего или нет. Юджин уже все равно был в смешанных чувствах: по какой-то совершенно неизведанной причине его уж слишком задело то, что отец не предложил ему поучаствовать во всеобщем веселье. – Нет-нет, что Вы, – пробубнил он, отводя взгляд. – Я не хочу доставлять Вам неудобств. – Детка, если тебе хочется, я нисколько не возражаю, – Джиун выдохнул со смешком, настроенный вполне доброжелательно. – Ты ведь совсем взрослый у папочки, верно? Я, правда, не думал, что тебя может интересовать подобное... Его любезность почему-то и вовсе расстроила Юджина, которому думалось, будто он выпросил, как маленький ребенок, свой пропуск во взрослый мир. – Вы очень добры, – мальчик хмуро ссутулил хрупкие плечи, чувствуя себя не в своей тарелке из-за проявленной навязчивости. С одной стороны, он винил себя в том, что не удержался от подобного порыва, с другой – все еще расстраивался из-за равнодушия отца. Джиун казался ему человеком сердечным, а тут словно бы провел черту меж ними, не беря сына в расчет. – Я останусь у себя и буду читать. Джиун с несколько мгновений вдумчиво смотрел на него, а после, не желая давить, лишь миролюбиво кивнул: – Как пожелаешь, зайчонок. Однако если тебе вдруг захочется, ты в любой момент можешь спуститься к гостям. Уверен, они найдут тебя дивным созданием, каким нахожу и я. Признаться, это немало сгладило разверзнувшуюся было непогоду на сердце юноши. Джиун не счел его поведение неподобающим (в то время как матушка обязательно одернула бы неразумное дитя), а значит, и он не выставил себя в дурном свете (больше, чем и так уже мог). Инцидент был исчерпан, кофе допит, и вскоре Юджин, покинув столовую, вернулся в свои покои. Съезжаться гости стали ближе к вечеру. Поначалу то были ранние визитеры, коих было не так много, но постепенно количество прибывающих увеличивалось. Лошадей спешивали, раздавалось их негромкое фырканье, слышались голоса мужчин и женщин, задорный смех, велись легкие беседы. Экипажи подъезжали один за другим, и казалось, будто им не видать конца и края, но monsieur Джиун был хозяином щедрым и гостеприимным, и для него большое количество гостей являлось залогом пышного и бурного празднества. По крайней мере, так думалось Юджину, который мог судить о своем отце по тому впечатлению, что он создавал. Через некоторые часы людской поток иссяк, собравшись в доме. Восточное крыло имения было отдано под спальные, хозяйственные и прочие комнаты. В западном же крыле принимали гостей – как формально и по-деловому, так и в обстановке куда более светской и необременительной. Ныне проходил прием второго порядка, и кутеж обещал был долгим. Юджину вдруг совершенно наскучило читать про маленького сироту с поруганной фамильной честью. Куда более его мысли занимал прием. Что там происходит, о чем говорит высший свет? Должно быть, Жером сменил привычный карманный платок, который он, как мальчик успел заметить, частенько видоизменяет в своей форме, на сорванный с клумбы цветок в петлице: это весьма бы соответствовало игривому дыханию лета. Прозрачные бокалы наполняло терпкое красное вино или же кисловатое белое – по желанию гостя. Звонко сталкиваясь тонким стеклом, они затем бы опустошались с сопутствующими тостами и восклицаниями. La vie est belle, vive la vie! Фантазии так завлекли мальчика, что он отважился выйти из комнаты и направиться на праздник. Его матери нет, так что никто не сказал бы ему, что того делать нельзя, а отец выразил свою благосклонность его присутствию. Идет он не один: компанию ему составляет все тот же Орех, равнодушно взиравший на все окружавшее его своими пуговками-глазами разного размера. Юджин берет игрушку за тряпичное тельце и отправляется в свое ночное путешествие по поместью, тихому в одном крыле, шумному и оживленному – в другом. Однако чем далее он идет, тем страннее кажется ему происходящее. То, что предстает его взору, неожиданно откровенно, если не сказать... немыслимо?.. Юджин растерянно моргает. Кавалеры и дамы полуобнажены; иные заняты беседой, однако на щеках их играет пьяноватый румянец, другие и вовсе подались друг к другу в танце соприкосновений разгоряченных тел. Руки мужчин занимаются партнершами, их округлыми грудями и бедрами, что льнут к ним с готовностью и пылом. Завидев подростка, они не останавливают действ, хотя в глазах некоторых читается недоумение. Юджин с содроганием думает, что увиденное им есть ничто иное как акт плотских излишеств, и что, вероятно, ими лишь овладел хмель. Конечно, он понимал (но лишь примерно), как должно было происходить соитие во имя размножения племени человеческого, однако сие представлялось ему процессом интимным, тайным, ведь люди не звери, чтобы бездумно делать это у всех на виду. Пары, что ласкались, совершенно точно не беспокоились о том, чтобы быть увиденными. Но это было форменным бесстыдством! Блудить, будто в адском вертепе?.. Он теряется, чувствуя себя беззащитным перед столь неприкрытым, словно нагое женское тело, грехом. Стремглав он бросается сквозь анфиладу, но в следующей комнате его ждет зрелище еще более распутное: он видит девицу, которая стонет на все лады от того, что некий мужчина овладевает ей у стены, видит даму почтенных лет, которая удовлетворяет своего молоденького фаворита, находясь у него между ног, видит он и двух юношей, что милуются и настойчиво трутся один о другого. Некоторые прочие гости, что не были заняты развратными игрищами, беззаботно беседовали, как ни в чем не бывало, заливались смехом и пили, пили, пили. Сердце принимается биться, как безумное, потому что Юджин начинает осознавать, что прием этот – вовсе не чинный раут, а сборище распутников всех мастей, злачное место для блудниц и греховодников. Ад на земле. Он чувствует жаркие языки его пламени всем телом, что вмиг охватила мелкая дрожь и что сковало пронзительным страхом за непогрешимость собственных помыслов и души. Он был легкомысленен, думая, что за его проступки не последует никакой расплаты. Господь зорко следит за каждым своим чадом, и наказующая длань его дотянулась и до Юджина, что позволял себе пренебрежение к Закону Божию. Он заигрался, поддался искушениям той сладострастной жизни, что вел его отец, а посему ему суждено было принять сей отрезвляющий удар. – Хэй, мальчик! – окликнул его вдруг мужчина, чей небольшой круг собеседников в данный момент беспорядочным совокуплениям предпочел игристые вина. – Пойдем к нам! – Не бойся-не бойся, – с широкой улыбкой воззвал к нему и второй, подманивая рукой. – Тут такие сладкие пирожные! Наверное, такие же сладкие, как и ты? Они зашлись смехом, а Юджину захотелось заплакать. Ему было страшно, потому как никто бы не пришел ему на помощь, вздумай насмешники коснуться его. Он решает не проверять их пустословие на смелость, но отступать и возвращаться в ту комнату, где происходил тот же блуд он не желал. Подкашивающиеся ноги несут его прочь от скопища неправедных в располагавшуюся далее большую залу – но и тут его глазам предстают картины распутного увеселения. Предыдущие комнаты были не столь обширны, и людей там было меньше. В зале же таился сам корень грехопадения, его пульсирующее ядро, пускавшее по дому свои ползучие цепкие ветви. Здесь грех достигал своего пика, мешался в единую массу стонов, вскриков, шуршания юбок, звона посуды, скрипа мебели. Потерявшие всякий человеческий облик люди сношались кто с кем, терлись друг о друга, целовались, демонстрировали свою плоть, отбросив стыд и одежду и забавлялись как только было можно. Хохоча, они поливали любовников или любовниц струями дорогого шампанского, а после слизывали сок с голых тел, переходя на ласкания промежностей. Джиун тоже был здесь, как и полагалось хозяину вечера, правда, в массовых развлечениях участия он не принимал, а только взирал на окружающих чуть поодаль. Сидя в кресле, он не без удовольствия сминал тельце какой-то юной особы, полногрудой и белотелой. Та безвольной куклой полулежала в его объятиях, будучи, тем не менее, весьма довольной своим положением избранницы достопочтенного месье. Юджин не сводил глаз с рук отца, а именно – с пальцев одной из: пара их, безымянный и средний, неторопливо и чувственно скользили вглубь гибкого тела девушки, двигались в темпе ровном, но не излишне тягучем. Та же была разгорячена умелостью партнера, и в момент, когда он извлек влажные от сока пальцы и коснулся чувствительной точки снаружи, сенсуальное средоточие сладкой женской плоти, выражение на ее лице приобрело экстатический оттенок. Она приоткрыла алые губы в немом вскрике, но тотчас сомкнула их, прикусив нижнюю, потому что за прикосновением последовало новое проникновение внутрь. Она жаждала это, и потому изогнулась, как кошка, выжидая последующих действий. Юджин, напротив, словно бы вмиг утратил какую-либо способность шевельнуться. Его ноги приросли к полу, отяжелевшие, позабывшие, что такое ходьба, а взгляд растерянно метался по творящимся непотребствам. Удушающе-сладкие духи гостий дурманили ему голову, полные чувственного наслаждения стоны несмолкаемой песнью стояли у него в ушах, но что ввергало его в наибольшую беспомощность, так это прямое участие в том его отца. Обух правды пришелся по нему ударом болезненным и обескураживающим, так, что он не понимал, что же ему делать и как же ему быть. Впрочем, слишком долго размышлять над собственным положением ему не дали: его вдруг подхватили на руки, не давая опомниться, и Юджин вскрикнул от неожиданности. – Испугался? – державший его мужчина оказался одним из шутников, что завели с ним разговор ранее. – Ну, не стоит. Я не причиню тебе ничего плохого. Как тебя зовут, маленький? И хотя он казался настроенным дружелюбно, руки его находились в едва ли допустимой близости к юношескому естеству. Более того – он не отнимал их, не спешил вернуть мальчишку наземь, а лишь притягивал его ближе. Неизвестно, чем могло бы закончиться дело, не обрати на них внимание сам хозяин шумного бала. Джиун непроизвольно выпрямился, занимая менее расслабленное положение. С тем же слетела нега и с его партнерши, с некоторым удивлением захлопавшей от столь резкой смены настроения ресницами. – Юджинни, детка, – окликнул мужчина мальчика, и для последнего то было сродни спасению из сковавших его лап распутника. Джиун прошелся парой небрежных торопливых похлопываний по бедру любовницы, дабы прерваться и утереть следы ее выделений, и когда та, оправив длинные черные, как смоль, волосы, освободила колени, он встал и подошел к мальчику, которого к тому времени также отпустили из непродолжительных тесных объятий. – Позвольте представить вам, господа, моего сына, – с нежностью в голосе проговорил Джиун, не сводя взора с растерянного, бледного мальчишки, в чьих влажных глазах стояли недоумение и страх. – Мой Юджинни, ma petite alouette. Разве он не прелестнейшее из созданий? – У месье есть сын? – в замешательстве моргнула темнокудрая девица. Неизвестный охальник, до того трогавший маленькую жертву, издал похабный смешок: – При постельных аппетитах месье было бы куда удивительнее, не будь у него детей. Джиун усмехнулся его словам, очевидно, не стремясь оспаривать ни единое. Когда же их оставили, он потянулся было огладить юношу по щеке, однако тот инстинктивно дернулся, по горло сытый излишней тактильностью. Касаться его – и после кого! После легкодоступной девицы, которую его отец трогал в срамных местах? – Нет... нет... – залепетал он, чувствуя все более нараставший в горле ком горькой обиды и искреннего возмущения. – Нет! С него было предостаточно сцен низменного порока, что лишь разгонялись неукротимой каруселью и не думали утихать. Джиун был греховным, падшим человеком, и его душу было уже не спасти. Он упивался тем, чем жил и наслаждался, и никакие уготованные после смерти небесные кары не могли его устрашить. Юджин бросается вон из комнаты, стремглав несется что есть сил, потому что его крохотное, исступленно бьющееся сердечко боле бы просто не снесло таких похабств. Он не обращает внимания ни на один оклик и в считанные минуты достигает восточного крыла, откуда и начался его путь в поросшую всем низменным грязную кроличью нору. В своей спальне он переводит дух, спешно сбрасывает обувь, однако не удосуживается разоблачиться полностью и забирается под тонкое покрывало в выходной одежде. Его трясет, и он, наконец, дает волю слезам, копившимся в его груди и без того очень долго. Он плачет от страха, от затаенных, неизведанных ему доселе чувств, которым пока что он не может дать определения, но которые совершенно точно связаны с его отцом и с тем, что тот творил с молоденькой незнакомкой, а уж когда он понимает, что за всей суетой где-то обронил Ореха, то и вовсе заходится глухими рыданиями. Вернуться за ним кажется ему невозможным: дорога, по которой он ступал все дальше и дальше в самый очаг преисподней, ули́та чужим потом и телесными жидкостями, вымощена множеством сплетенных нагих тел и устлана одеялом похоти. Он ни за что, ни при каких обстоятельствах более не покажет и носа в столь омерзительное место. Ему вдруг вспомнились слова леди Хан, отзывавшейся о супруге исключительно негативно. «Твой отец творит ужасные вещи в этой своей Франции. В одном Бог миловал – он не ищет встреч с тобой». Матушка его и предположить не могла, что однажды ее дитя станет существовать с ним под одной крышей и увидит то, что ей, вероятно, и присниться не могло. Сон не идет к нему ни в какую, потому что раздразненное встревоженное детское сознание цепляется за картины, что представали ему ранее. Однако отчаянно беспокоят его не сами участники сия шабаша, которых смешались для него в единый людской поток, а отец, верховодящий им. Рукой, которой праведному человеку до́лжно было осенять себя крестным знамением, он ласкал какую-то распутницу, уже, вероятно, не раз бывавшую в чужих чувственных объятиях. Телом, сотворенным Господом по подобию своему для того, чтобы человек плодился и размножался, он получал удовольствие от любовных утех. Что и говорить о помыслах, совершенно точно далеких от Вечного! Юджин мог бы еще долго плакать и терзаться, как дверь в его комнату негромко отворилась. Это мог быть только один человек, и потому мальчишка затаил дыхание, боясь, что может выдать себя случайным всхлипом. Джиун аккуратно садится на край кровати близ сына. С пару мгновений он разглядывает зареванное лицо, что младший поспешил прикрыть пледом наполовину, напряженно сомкнутые веки, которые, конечно, с головой выдают его бодрствование. Он подается ближе, сокращает всякое расстояние, а затем склоняется, чтобы оставить долгий поцелуй на мягкой, влажной от слез щеке. Юджин подавляет желание захныкать от всех этих плотских излияний, коих за один вечер для него было до невыносимого много, но никак не выдает себя, лишь только чуть сильнее напрягшись. Джиун совсем скоро отстраняется от него и перед тем, как встать и покинуть покои сына, оставляет рядом с мальчиком плюшевого кролика – того самого, что кроха обронил в суматохе посередь зала. Когда дверь за мужчиной тихо прикрывается, дабы не помешать чужому «сну», Юджин судорожно всхлипывает и тотчас же сгребает игрушку обеими руками, прижимая к себе. С воссоединением со своим единственным, пускай и безмолвным, союзником, на душе у него стало чуть спокойнее, потому как потеряй он то, что напрямую связывало его с прошлой жизнью и хранило драгоценные воспоминания, он ощутил бы себя совершенно покинутым.