сад земных наслаждений

Дни шли один за другим, и лето вступило в заключительную свою августовскую пору. Сад за окном от месяцев нежного цветения перешел к бурному плодоношению: душистые груши, плотные луковки инжира, округлые сливы и персики зрели, наливались соком, свисали, отяжеленные им, привлекая любого желающего снять плод с ветвей и отведать. Подобно им созревал и Юджин, чье тело уже познало вкус любви. Он все сильнее отдалялся от того себя, кем был всю прежнюю жизнь: его взгляд стал прельстительнее, манеры приобрели толк манкий и весьма фривольный, и кроме разительных внешних перемен, он стал куда менее робким и скованным. Даже одежда его теперь стала в разы соблазнительнее: monsieur Джиун велел пошить для мальчика новые наряды, и руками умелого портного, знавшего свое дело, были сотворены очаровательнейшие костюмы. Главным образом, изменения претерпела длина шортов, ежедневного предмета гардероба: и без того достаточно сомнительная, ныне она и вовсе превратилась в совершенно недостойную скромного юного джентльмена. Скромность, впрочем, быстро была низведена Юджином до чего-то совершенно неинтересного, потому что не несла той сладострастности, что давал любой чувственный акт. Что до их с Джиуном игрищ, то понадобилось не так много времени, чтобы прельстить юношу полностью. После первого их соития Юджин, павший жертвой своей жадной до услад плоти, сам искал новой связи, позволяя мужчине ласкать и трогать себя, прилюдно влажно целовать, усаживать на колени. Помимо их близости мальчишка изучал свое тело самостоятельно: в своей кровати он ублажал себя, когда поутру, после ночных поллюций, был мокрым и перевозбужденным, когда терся о большую подушку, забираясь на нее, подобно тому, как седлал бы деревянную лошадку, когда представлял, что отец имеет его сзади, стоящего на коленках. И как бы ни были порочны его фантазии, Джиун, будто чувствуя их, немедленно претворял их в жизнь. Он имел Юджина, приходя к нему ночью, имел по ранним утрам, когда мальчишка был еще совсем сонный и решительно ничего не осознававший. Иногда они ночевали вместе, и тогда стоны не смолкали пол летней ночи. В одну из таких ночей они предавались любви прямо в саду. Атмосфера ей более, чем способствовала: раскрывшийся табак распространял свой тонкий аромат, медовое дерево с широкой, развесистой кроной наряду с густой порослью белой катальпы закрывало любовников от любопытных глаз, которые, впрочем, и без того знали о том, чем занимается хозяин со своим юным наследником. Лунный свет озарял лицо Юджина, полное томного удовольствия, во время того, как Джиун ласкал его, сидящего на скамье, ртом. Юноша негромко постанывал, когда мужчина вбирал его небольшое естество, проходился по нему языком, а по окончании снял все семя, облизнувшись. Затем же они сменились, и настал уже черед мальчика стараться для Papa. Пусть особой умелостью он пока, в силу отсутствия опыта, не отличался, старательности ему было не занимать. Джиун гладил его по волосам, с нескрываемой любовью глядя на то, как его маленький ангел пытался взять в рот его большой член, как придерживал его у основания чуть подрагивавшими пальчиками, как терся щечками о ствол и темную растительность в паху. Признаться, одно только это зрелище возбуждало его куда больше собственно ласк. Ему нравилось, как Юджин водил язычком по головке, лизал ее, словно пломбир, как целовал ствол, чуть обхватывая его припухшими покрасневшими губами, и потому вскоре он кончил мальчишке на лицо, заливая его. Со спермой на лице Юджин выглядел еще более восхитительно, чем обычно. Впрочем, Джиуну и без того хотелось пачкать своего зайчика, ласкать его до изнеможения, брать так, чтобы тот просил еще и еще, не насыщаясь единоразово. И ожидания его оправдывались с лихвой: он взращивал Юджина в лучших своих распутных традициях, не прививая порок, но раскрывая его в юноше, лелеял его и пестовал, одобряя творящийся меж ними разврат. Ведь ровно так же, как добродетель, грех был с человеком с самого первого его дня, и как ни скрывай его, он неизменно проявится. Юджин целовался с мальчишкой в школе, потому что желал этого, а не потому, что Лукавый толкнул его на сие. Юджин раздвигал перед отцом ноги, потому что хотел, чтобы тот овладел им, а отнюдь не потому, что Джиун заставил его сделать это. Именно играясь с мужчиной, ластясь к нему, ложась с ним в постель, Юджин чувствовал себя хорошо и спокойно, так как именно к тому стремилось все его существо. Чем мучиться в оковах религии, при помощи которой сильные управляли слабыми и навязывали им пустые ограничения, он, руководствуясь мудрым родительским наставлением, предпочел предаваться распутству, ибо оно давало ему счастья и земного блаженства куда больше, чем преподносила благостность после мессы. Юджину больше не интересны нравоучительные романы. Он зачитывается книгами из библиотеки отца, похабными, откровенными, бесстыжими, и находит в них себя. Его это не ужасает – напротив, ему кажется это будоражащим, ему по-настоящему интересно, потому что нигде боле не сквозит обрыдлым морализаторством, которое лишь сковывает его. Ему открывается новый взгляд на привычные вещи и умствования, и не рассматривавший их в сим ключе, он немало впечатляется такой разнице. Книги также помогают ему скорее освоить французский язык, что прежде казался ему чужим и мудреным, а ныне лился с его уст что мед, словно по колдовству. В постели с отцом он разговаривает по-французски, стонет по-французски, умоляет по-французски. Навык «грязных разговоров» он освоил по тем же книгам, а Джиун вдохновляет его, обучая новым словам. Иное свободное время, когда старший не занят по долгу своей какой-никакой, но все же службы, они также проводят вместе. Им нравятся прогулки верхом: Юджин выглядит чудесно в белых жокейских брючках и ярком жакете – словно сошел с винтажной открытки. Он скоро осваивает искусство ездить верхом, потому что опыт седлать у него уже имелся – благодаря Papa, которому очень даже нравилось то, что его детка может и сама быть столь активна в своих желаниях, предлагая себя. Стремясь запечатлеть драгоценные воспоминания, мужчина заказывает портрет его маленького любовника мастеру импрессионизма Ренуару, который как никто смог бы передать всю детскую хрупкость и легкость. С тем, что художник был в то время в своем т.н. «Энгровском периоде», мальчишка вышел, что прехорошенькая кукла на коробке с монпансье – такой же красивый, юный, игривый и тронутый клубничным румянцем. Их праздник гедонизма длится беспрестанно, и тем сильнее Юджин привязывается к Джиуну – равно как и тот к нему. Никто не любил мальчика так, как делает это его отец, и дело совершенно не в том, что они предаются противоестественной содомской связи. Юджин чувствует тепло и незамутненное счастье, когда старший проводит с ним время, когда окружает заботой и вниманием, которого так не хватало юноше с младых лет. Если его мать – тоскливая туманная осень, промозглая, что Старушка Англия, то отец – полное знойных дней лето. Летний жар порой мог быть испепеляющ, но солнечные лучи ощущались кожей всяко приятнее моросящего ледяного дождя. Осенью не хотелось ничего, кроме как закутаться в шерстяной плед, дабы согреться, но лето сподвигало к безумствам, к любви, к преступному минимуму одежды. Набухшие за весну сочные бутоны цветов раскрываются именно летом, а деревья начинают плодоносить. Осенью же не цвело почти ничего, а только лишь гибло при первых заморозках. Юджин бы тоже мог зачахнуть, не распустившись, однако южное солнце обласкало каждый его лепесток, и он, вдохнув жизни, расцвел – и то ли еще будет. И кому, в таком случае, какое дело до того, в какой мере извращена их любовь?

♡

Молодой мужчина тридцати с небольшим лет входит на территорию поместья. Жером учтиво здоровается с ним, хотя, признаться, богослужители – крайне редкие гости сей обители (не считая, разумеется, тех некоторых священников, что попрали свой обет перед Господом и благочестию предпочли блуд, творящийся на вечерах греховных развлечений). Посетитель, впрочем, едва ли вхож в ту категорию: внешность его аккуратна и скромна, поведение не выдает в нем низменных качеств, а чистота души отражается на красивом тонкочертном лице. Юджин знает этого человека. Он сталкивается с ним в коридоре; до некоторого времени он был в отцовском кабинете и разговаривал с Джиуном об одной из книг, что недавно прочел (весьма пикантного содержания, конечно же). Он выразил свое недовольство некоторыми ее фрагментами, рассуждая, как то было свойственно любому подростку, несколько радикально. Джиун, в свою очередь, с интересом выслушал мнение сына, а затем, с высоты прожитого опыта, отметил, что позиция его, хотя и занимательна, не учитывает некоторых факторов, не взять во внимание которые было бы не совсем верно. Они немного подискутировали, после чего не отказали друг другу во взаимном удовольствии поцелуев. С тем Юджин, весьма довольный, отстранился от старшего, готового, судя по всему, не отказаться и от «главного блюда», и поспешил выйти. Так, пройдя буквально всего-ничего, он обнаруживает, что незнакомец – не кто иной, как его бывший преподаватель в пансионате, отец Ханбин собственной персоной. – Юджин-а? – тот, кажется, был удивлен не меньше. – Вот уж действительно, неисповедимы пути Господни. – Bonjour... – пробормотал мальчик. – О, ты уже пообвыкся? – с улыбкой отметил Ханбин, также переходя на французский, которым он владел весьма свободно в силу образования. – Я, право, не думал, что ты... окажешься здесь, – он красноречиво промолчал, вероятно, так же, как и леди Хан, считая, что общение с Джиуном навряд ли пойдет мальчику на пользу, и что Юджин, вероятно, отправится к любым другим родственникам. – Как бы то ни было, я очень сожалею о твоей утрате. Леди Хан сейчас в лучшем мире, и нам, живущим, следует возносить молитвы за ее душу. Он перекрестился, а Юджин отчего-то ощутил крайнюю неловкость. Ангел Господень – и тот пропал из его повседневной рутины. – Что ж, дитя, – Ханбин вновь одарил мальчика мягкой улыбкой. – Мне пора. Он направился в кабинет к Джиуну, а Юджин, заслышав, как последний поприветствовал своего посетителя, вприпрыжку бросился в зал. Признаться, его охватило странное липкое беспокойство. Вообще-то отец Ханбин всегда казался ему человеком приятным, и когда разгорелся скандал, связанный с внеурочным изучением двух младшеклассников самих себя, тот более всех ратовал за то, чтобы сгладить произошедшее наиболее деликатно, дабы урок, преподносимый согрешившим, не казался излишне суровым и травмирующим. Он старался воззвать к тому, что все же те были еще совсем детьми, и едва ли ими руководило что-то по-настоящему порочное, чем праздное любопытство. Леди Хан всегда была о нем высокого мнения и даже поддерживала с ним переписку, когда, спустя буквально полтора года Ханбин, попавший под сокращение персонала, отправился в Авиньон, что на юге Франции, где, по предложению старого друга, стал домашним учителем одной милой юной mademoiselle из хорошей семьи. На какое-то время переписка их прервалась, а после не стало и леди Хан. И все же, что бы ни стало предметом визита бывшего преподавателя, сейчас Юджин мог лишь догадываться о нем. По истечении нескольких минут оба мужчины вышли из кабинета. Заслышав их шаги и обмен репликами, робкими с одной стороны, беззаботными и смешливыми с другой, Юджин, сидевший на диване в расхлябанной позе, тотчас же выпрямил спину и сложил руки на голые коленки. – Любую сделку стоит обмыть, падре! – улыбаясь, произнес Джиун. – Предлагаю выпить что-нибудь за встречу. Шампанское, вино, сангрия, абсент? – О, благодарю, но я не пью, monsieur, – вежливо отказался Ханбин. – Ах, точно – сан не позволяет. Но не будете же Вы против холодного лимонада? Отлично помогает справляться с такой жарой, как сегодня. Он пригласил Ханбина занять одно из кресел, дав Жерому отмашку принести три напитка. Сам же он, сев рядом с Юджином, потянул его на себя и усадил на колени. Вскоре на небольшой столик пред ними дворецкий поставил поднос, где были стакан с ягодно-мятным лимонадом и два бокала с сангрией. Приняв из рук хозяина дома свой напиток, Ханбин с некоторым изумлением отметил, что мальчик уверенно взял один из бокалов с алкоголем, однако ничего не сказал, посчитав излишнее любопытство это дурным тоном. – Что же Ваша новая обитель? Арль, кажется? – Авиньон. – Pardonnez-moi. Разумеется, Авиньон. Чем же интересен сей славный город для светского человека? – Признаться, я не выхожу в свет так же часто, как Вы, господин, поэтому не могу сказать. Однако архитектура города удивительна, и когда я свободен от работы, то прогуливаюсь по улочкам, дабы полюбоваться видами. – Что мне в Вас нравится, так это трогательная романтичность. Помнится, Вы и будучи в Англии находили городской entourage приятным взору. – Вы... весьма любезны, – отозвался Ханбин, которого несколько ошарашивало и то, как его собеседник прикасался к крошке Юджину; держа в одной руке свой бокал, другой он гладил его худые молочные ножки, оголенные, по мнению Ханбина, до крайности малоприлично для мальчика его лет. – Ночной воздух способствует трезвости и ясности ума. – А еще создает прекрасную атмосферу для тайных свиданий, – лукаво прищурился Джиун, раскрытой ладонью ведя по ляжечке выше, аккурат до края шортов. – Что может быть слаще, чем двое, сокрытые самой ночью? – Не могу... о таком рассуждать, – отчего-то щеки святого отца вдруг заметно покраснели. – Меня более интересуют дела церкви и Господа. – Но Вы же умный, образованный человек, неужто Вас не занимают дела в том числе и государственные? Что, например, Вы скажете насчет нашей доблестной армии? Выражение на лице Ханбина сменилось замешательством; румянец поблек, а брови беспокойно сошлись к переносице. – А что... я должен сказать? – Ну, как же, помилуйте! Даже я, человек далекий от дел Господних, и то вижу, что содержание армии влетает нынче, как говорится, coûter cher. Особенно, если погоны так и норовят проиграться в карты. Молчание повисло в гостиной грандиозной неловкостью, тяжелыми кандалами неприглядной правды, в курсе которой был, как оказалось, не один лишь визитер. Юджин не понимал, к чему отец вдруг завел подобный разговор, а вот Ханбин, судя по всему, знал лучше многих, на что тот намекал. – Я был очень... рад, что Вы приняли меня, monsieur, и не оставили в беде, – сказал, наконец, мужчина, собравшись с мыслями. – Пора мне и честь знать, дабы не... мешать Вам. Хотя и тщательно подавляющий смущение, меж тем он находил крайне странным то, какую тактильную близость позволял себе Джиун по отношению к Юджину, который – что поразительно! – держался так, будто подобное было чем-то в порядке вещей. Ханбин знал, что Джиун за человек, и в иной ситуации не обратился бы к нему за поддержкой, однако на кону стояла немаленькая сумма, а меценатом тот был щедрым, коль скоро его интересовало предложение. Ханбин пошел на сделку с совестью – смалодушничал, солгав, дабы облечь свою материальную нужду в нечто более благопристойное, и его просьба была удовлетворена. Согласился бы Джиун, расскажи его гость ему всю правду? Вполне вероятно, однако в таком случае последний растерял бы весь свой авторитет в глазах человека низменных взглядов – потому как тот принял бы его за «своего». А падшим Ханбин не был – по крайней мере, он отчаянно старался убедить себя в этом. – Ну полноте, Вам здесь всегда будут рады, святой отец. Здесь словно бы даже запахло непорочностью – свойством, несомненно, крайне редчайшим в наш век. Верно, Юджинни? – Джиун легонько приподнял мальчика, дабы тот встал с его колен и позволил пожать гостю руку на прощание. – О, чуть было не забыл. На следующих выходных в моем доме будем прием, и мы с моей деткой были бы весьма рады Вашему визиту. Уверен, Вам понравится. Конечно, приглашение будет в формате «+1», так что Вы сможете взять с собой... кого захотите. Это будет особенный вечер, – произнес мужчина с особым нажимом, коварно блеснув глазами. Предложение это и вовсе заставило Ханбина растеряться, и дабы ситуация не обросла излишними подробностями, он поспешил откланяться, поспешно отказываясь и ссылаясь на все тот же сан, не позволявший ему мирских утех. Впрочем, от того, чтобы кучер г-на Джиуна довез бы его до вокзала, он не отказался – это избавило бы его от лишних трат, которых из-за некоторых обстоятельств в своей жизни он избегал. – Интересные все же люди, эта религиозная братия, – ехидно улыбнулся Джиун, стоило гостю удалиться. – Имея свои страстишки, они усиленно от них открещиваются. Не есть ли это не что иное, как трусость? О, впрочем, мы обсудим это чуть позже: кажется, почтеннейший святой отец так устыдился, что напрочь забыл о том, за чем приезжал, – он указал на небольшую сумку, что Ханбин оставил в кресле. – Юджинни, детка, не отнесешь ли ты ему его вещь? Мальчик кивнул и устремился по поручению в сад. Ханбина он успел перехватить еще до того, как тот вышел за территорию поместья. Углядев в руках младшего свой небольшой клатч, он выдохнул с облегчением, ведь если бы он не забрал его, то поездка была бы напрасной. К тому же, несомненным плюсом было и то, что на помощь ему пришел его ученик, а не monsieur Джиун, не преминувший бы бросить какую-либо остро́ту. – Был рад повидать тебя, мальчик мой, – сказал Ханбин, поблагодарив того за подмогу. – Однако ты... – он чуть поджал нижнюю губу, не зная, как изъясниться наиболее тактично, – ... немного изменился. Изменения эти уж слишком бросались в глаза, и дело было даже не в том, как вел себя с Юджином его отец, а в том, как держался сам мальчик. В его взгляде не было прежней кротости, его облик казался распущенным и привлекал недопустимое в его возрасте чужое внимание, и со всем этим Юджин отнюдь не выглядел несчастным или подавленным; казалось, он ни в коей мере не страдает от того, в какой нынче обстановке вынужден был пребывать, хотя всякий, кто знал бы юного агнца раньше, держал бы ответ перед собственной честью, заверяя кого угодно, что помыслы его чисты, словно вода в кристальнейшем из озер. Однако любую воду можно подпортить, коль скоро в нее попадет капля грязи – и ею, несомненно, являлся его отец. – Скажи мне... – начал Ханбин осторожно. – Тебе здесь нелегко? Вдали от дома, от привычного порядка... Юджин пожал плечами: – Нет, все хорошо. Papa хорошо обо мне заботится. – Его забота, кхм... – мужчина вновь замялся. – Не слишком ли она неестественна? – Что Вы имеете в виду, святой отец? Судя по бесстрастному выражению лица мальчишки, он явно не разделял беспокойства относительно своей поруганной нравственности. Взирая на бывшего учителя снизу вверх, он не казался пристыженным или хоть как-либо уязвленным в своей непорочности – потому как та, вероятно, оставила его юное существо, стоило только ступить на порог отчего дома. Тогда Ханбин перешел к самой сути, понимая, что ходить вокруг да около будет занятием бесполезным: – В компании такого человека, как твой отец легко забыться и потерять правильный ориентир, дитя. Изыски, удовольствия – все это временно, но душа... Душа вечна. Он искренне надеялся на то, что слова его возымеют хоть какое-то воздействие, ибо даже заблудшую, отбившуюся от стада овечку можно вернуть в отару. Юджин – всего лишь подросток, чьему зыбкому сознанию был представлен неверный образец для подражания. Лоно церкви и материнская забота не давали ему отозваться на все то распутство, что происходило не просто в мире, но буквально под началом его отца. Теперь же, когда мальчишка частично осиротел, соблазны все активнее вторгались в его жизнь, сильнее становился их горячный буйный шепот. Однако взгляд Юджина стал ему прежде нисколько не свойственным; в темных глазах блеснула надменность и некая непримиримость. – Мой отец и есть правильный ориентир, падре, – он произнес каждое слово вполне отчетливо – так, что нельзя было счесть, будто ослышался. – И он меня очень любит. Au revoir. С тем Юджин развернулся и уверенно пошел прочь, оставляя диалог без дальнейшего продолжения и давая тем самым понять, что в душе его отныне не было места былому праведному смирению. «Порок оделся в пышные одежды, / Порок обрел великолепный дом...», подумалось вдруг Ханбину. Неразумное дитя думает, что ведет верную жизнь, однако на деле душа его пребывала в потемках. Был страшен не столько грех, сколько бесстыдство после греха, и собственными глазами мужчина в том лишь убедился. Ублажая позывы плоти, маленький падший ангел презрел милость Господню, что, безо всяких сомнений, приведет его однажды лишь к небытию. Покидая имение, Ханбин вздыхает: подобно Юджину, он не мог отказать себе в прегрешениях. Но, в отличие от мальчика, в своих он каялся ежедневно.

♡

Быть может, еще с полмесяца назад в ответ на подобные расспросы Юджин бы разрыдался и бросился бы перед святым отцом на колени, прося отпустить ему грех. Нынешний же Юджин счел бы это смешным, потому как не считал себя невиновным ни в чем. Мысленно он приложил мужчину парой грубых непечатных слов, услышанных им от Джиуна, и рассудил, что ни в чьих нотациях он не нуждается, потому что живет так, как велит ему сама природа. По возвращении в дом он увидел, что столике перед Джиуном, помимо бокалов, стояло теперь еще и блюдо с обилием разнообразнейших пирожных. – Выбирая между двумя горячими блюдами, я решил, что лучше мы сразу перейдем к десерту, – сообщил он мальчику, улыбаясь. – Ну и, разумеется, наши бокалы не должны пустовать, и потому я подлил тебе еще вина. Не возражаешь? Юджин не возражал. Признаться, больше, чем сладкое, ему хотелось оказаться в отцовских объятиях – что он и поспешил получить, забираясь к нему, сидевшему на диване, на колени. – Устал, bébé? – поинтересовался Джиун, принявшись оглаживать мальчика по спинке. – Вы ведь... не бросите меня, да? – задал Юджин вопрос, который, пожалуй, волновал его в данный момент куда больше того, съесть ли ему на обед эклер или буше. Он спрятал лицо в изгибе шеи старшего, отчего речь его была несколько приглушена. Но Джиуну не надо было повторять вопрос, потому что услышал он с первого раза, и столь трогательная беспомощность, что сквозила в юношеском беспокойстве показалась ему такой восхитительной, что он прижал его к своей груди еще крепче, чем было до. – С чего же ты взял, глупышка, что я тебя брошу? Откуда в твоей прекрасной головке такие печальные мысли? – Отец Ханбин сказал, что... – Юджин осекся. – ... Что мне нужно больше думать о душе. – А я, стало быть, не лучший компаньон для того, чтобы идти к Богу? – Джиун усмехнулся. – Юджинни, взгляни на меня. Он мягко отстранил от себя мальчишку, заставляя их взгляды встретиться. – Никто, слышишь? никто не смеет делать мою детку печальной. Ты – моя главная в жизни радость, мое вешнее солнце, мой юный хрупкий цветок. Не верь ничьим словам, верь только мне, потому что я люблю тебя до безумия. Юджинни, мой возлюбленный, мой маленький сын. Пусть не беспокоят тебя призраки прошлого – все они не более, чем пустой звук. Сказанное было столь искренне, что Юджин ощутил ком, подступавший к горлу. Плакать он не собирался – вот еще! Отец был прав: все прошлое – пустой звук. И в голову брать не стоило. – Ты больше не грустишь? – уточнил Джиун и, получив отрицательный кивок головой, бодро ущипнул мальчишку за щечку. – Вот и здорово. Что до отца Ханбина, то... На каждого святошу найдется свой скелет в шкафу. – А у него тоже есть тайны? – с интересом спросил Юджин; ощутив немало облегчение, он занялся одним из пирожных, и ел его прямо с руки, не утрудив себя изящным блюдцем и столовым серебром. – О, ну разумеется. Как и у всех. Наш падре очень гладко стелет, говоря о служении Богу, однако иными ночами он славит Господа, лежа под одним молоденьким офицером. Как же его там... Ах, вспомнил: Кюбин. Картежник, ловелас и плут. Занятно, не правда ли? Святой отец преподает его маленькой сестре, но, столь сильно влюбившись в этого юношу, отдает ему почти все свое жалованье. Немудрено – у месье Кюбина столько карточных долгов... Закрывая его долги, наш благочестивый приятель обрастает собственными. Однако на что ни пойдешь во имя любви? Не веря собственным ушам, Юджин с пару мгновений изумленно моргает, а после хохочет – так легко и весело ему стало. Он больше не печалится; напротив, его вдруг наполняет игривость, которую он немедленно хочет излить на старшего. С тем он мажет по его щеке сладким кремом, хлестко прикладывая к ней пирожное. – Юджинни! – восклицает Джиун, впрочем, отнюдь не рассерженный; перепачкавший лицо и светлую рубашку, он тянется за еще одним кремовым бисквитом, с большим удовольствием отвечая юноше на шалость. Десерт приходится мальчишке по красивому лицу, отчего тот взрывается новым смехом. Смеется и Джиун, на сей раз не особенно удачно уворачиваясь от попытки своего противника залепить ему в нос симметричным сахарным ударом. Меж ними искрилось напоенное солнцем лето любви – любви фривольной и куртуазной, порочной и грязной, той, что писал Фрагонар и той, которую порицали отцы церкви (не забывая, разумеется, уединяться с молоденькими алтарниками). Et ces juges, c’est qui? Извечный риторический вопрос. Плевать Джиун хотел на то, кем перед церковниками его делала связь с собственным несовершеннолетним сыном – Юджин же, в свою очередь, впервые вдохнул воздух свободы, пьянящий и легкий, и уже не смог бы расстаться со всем тем, что доставляло ему столько счастья. Вдвоем им было невероятно весело, вкусно, сладко – и никто на свете не смог бы более их разлучить.

♡

Вечер, на который, по обыкновению своему, слетелось множество представителей французской знати, настоящий концентрированный сгусток crème de la crème, проходил ныне с особенным размахом. Быть может, потому, что празднество должно было стать одним из последних в настоящем году – август находился в самом своем разгаре, а ближе к поздней осени monsieur Джиун перебирался в столицу, – а может, потому, что для Юджина то знаменовало истинное его «посвящение». Как бы то ни было, хозяин поместья вложил немало усилий и средств, чтобы прием стал по-настоящему особенным – и потому всего было еще больше, чем обычно. Шампанское лилось рекой, полуголые красавицы, хихикая, сновали то тут, то там, табачный дым стоял что пелена, куда, впрочем, вкраплялись и запахи иных веществ, употребляя которые господа всех мастей расслаблялись и пребывали в сладком забвении. Для гурманов был накрыт шикарнейший стол с самыми различными изысками и деликатесами, звучала дивная живая музыка, смех, разговоры и, конечно, стоны и вздохи особо нетерпеливых гостей. Не возбранялось совершенно ничего (в рамках разумного, конечно же), и сия вседозволенность кружила головы. Поначалу Юджин немного волновался из-за такого скопления людей, однако хмельные напитки сделали его легче на подъем, и он смог расслабиться. Гости, особенно барышни, были в восторге от юного прелестника: они всячески стремились коснуться его нежной кожи, щипнуть за щечку, погладить по волосам, обнять, прижимая к себе; иные хотели и большего, но сегодня мальчишка был отдан хозяину бала, а потому и распоряжаться им мог только он. Впрочем, это не помешало одной из гостий, рыжеволосой и смешливой, в пылу чувств расцеловать лицо юноши, покрывая его сочными следами насыщенной красной помады. Джиун счел это забавным, и с какое-то время Юджин, вкупе с расстегнутой на две верхние пуговицы белой блузке, щеголял как настоящий маленький повеса, пока не смыл остатки чужой экспрессии душистым цветочным мылом в уборной. – Все это – для тебя, мое дитя, – с любовью говорил он, держа сына за маленькую ручку и прохаживаясь с ним по комнатам, где ближе к полуночи зачиналось все веселье. – Ты блистаешь ярче всех. Он чуть поднял кисть своего спутника, разглядывая украшение на одном из пальцев; Юджин надел его намеренно, одновременно и будто воздавая дань прошлому, и будто насмехаясь над ним. – Перстень твоей матери, – сказал он с тенью усмешки. – Помню, помню. Тебе, мой цветок, он идет гораздо больше. Рубин означает любовь, страсть и сексуальность. А посему... Знаешь, что будет совершенно преступно? – Что? – мальчишка чуть склонил голову набок. – Преступно будет не показать тебя и твою чувственность публике. Юджин чуть вжимает голову в плечи и отводит взгляд. Разумеется, он понимает, на что намекает ему Джиун. Коль скоро тот распутничал с сыном наедине, вполне закономерно было однажды явить сие и на людях, познавая младшего по-своему излюбленному способу. В конце концов, что есть жизнь, как не извечная услада плоти и всех ее желаний? Для чего нужны руки, если не брать? – Ты даже представить не можешь, сколько здесь тех, кто хотел бы оказаться на моем месте и взять тебя, – склонившись к ушку Юджина, негромко заговорил мужчина. – Не должно ли тебе, в таком случае, как моему наследнику, оказать им радушный прием и позволить любоваться тобой, изнемогающим от желания? В искусстве бесед и уговоров Джиуну не было равных. Юджин, впрочем, и сам нашел немало будоражащим возлечь с ним так, как прежде то были многочисленные любовники обоих полов. Признаться, тогда, впервые воззрев греховный бал, где старший был с некоей девушкой и трогал ее, он испытал не только страх и отвращение: острой ядовитой иглой его кольнула черная ревность, понять которую сразу он не мог в силу отсутствия какого-либо чувственного опыта. Но с той поры, с какой они с Papa стали заниматься любовью, он обнаружил в себе те затаенные эмоции, каковые скрывались в нем и ощущались лишь отголосками – и даже те он пытался заглушить. Сейчас он знал это, и потому не желал делить Джиуна с кем бы то ни было – как маленький капризный ребенок, топающий ножкой всякий раз, когда идет не по его воле. Они идут прямо к столу, за которым творилось невесть что: как были те, кто услаждал чрево деликатесами и дорогим вином за оживленными беседами, несдержанным смехом и звоном бокалов, так рядом же совокуплялись другие, избирая игры на поверхности стола. Девушек трогали за мягкие голые груди, лезли им под пышные юбки, ласкали, лизали, сжимали в объятиях. Юджин видит мужчин, предпочитавших члены друг друга, видит женщин, в сапфической страсти слившихся воедино со стонами и вздохами, видит, как мужские достоинства вторгаются в женские прелести, вбиваются в сумасшедшем темпе и пачкают их вязким семенем. Бесчисленные соития предстают ему все то время, пока Джиун ведет его к главе стола. Мужчина выглядит довольным и гордым собой, когда водружает юношу на крепкий дубовый стол. Он раздевает его, снимая низ, а после, предварительно раздвинув по стороны столовые приборы, посуду и яства, укладывает партнера на спину. Когда-то он трогал Юджина перед сочившимся кровью сочным стейком, теперь же его трапеза сам мальчик – только еще вкуснее и слаще. Юджин пьян шампанским, ударившим ему в голову с самого первого бокала, пьян отцовскими ласками, коими тот осыпает его тонкое тело, пьян жадными чужими взглядами со стороны, очевидно, желавшими не трахнуть – разорвать юное существо своей испепеляющей похотью. И он заражается этим, что лихорадкой, потому что ему хочется, чтобы его желали. Он разводит ноги перед Джиуном с готовностью портовой шлюхи, и тот берет его под бурные возгласы, под затуманенными животными инстинктами взорами и под громкие стоны чистейшего сладострастия. Нежная пугливая нимфа под звероподобным сатиром. Белокожая Леда, которой овладел громовержец Зевс, будучи в облике царственного лебедя. Серебряная посуда, гремя, падает на пол, проливается алкоголь, но ни Юджину, ни Джиуну до того не было ровным счетом никакого дела. Они погружены в безграничную эйфорию, делимую на двоих. Джиун обожает своего мальчика, который, распростершийся под ним, беспрестанно стонет от наслаждения. Он толкается вглубь него все чаще, все резче и глубже, потому что маленький ангел его выглядит особенно восхитительно, когда крепкий член заполнял его изнутри. Впрочем, с сахарных его губ слетают совершенно не ангельские вздохи, когда, изгибаясь, тот умоляет Papa не останавливаться. Что и говорить, в своих грехах он выглядел куда естественнее, чем в любой из добродетелей. И отец, и сын, оставившие всякий стыд, были se ressemblaient exactement в своих пороках. Однако они были счастливы, так пусть обличители думают о них, что заблагорассудится. Век человеческий и без того слишком короток, так почему бы не славить Диониса, сиречь Либера, наслаждаясь по мере возможности каждым прожитым днем без сожалений и горестей? Беспредельное влечение и взрыв животной природы – вот, что составляло жизнь полную и бурную, жизнь по-настоящему естественную и верную. Природа, если как следует изучить ее, дает все необходимое, чтобы сделаться счастливым настолько, насколько это возможно. Так пусть не осушаются кубки, пусть звучит музыка и льются песни, а тела предаются друг другу. La vie est belle, vive la vie!