сад земных наслаждений

– Рад видеть тебя за завтраком, зайчик. Хорошо спал? Телесная разрядка всегда способствует крепкому сну. Джиун улыбался и сиял что начищенный золотой франк. За окном несмолкаемо щебетали птицы, июльское солнце заливало воздушное пространство комнат, ветер волновал легкий светлый тюль занавесок, а букет, стоявший в изящной хрустальной вазе посередь стола, услаждал взгляд раскрытыми бутонами пышных роз. Юджин его энтузиазма не разделял. Он был подавлен, разбит и апатичен, хотя пожаловаться на сон он и впрямь не мог. Впрочем, и какой особенной радости он не испытывал тоже: инцидент, произошедший за сим столом накануне вечером ярким всполохом возник у него в голове, стоило только открыть глаза по пробуждении. Он потерпел крах в своем самовольном заточении и должен был отныне являться к столу, как и полагалось члену семьи. Признав поражение, он, тем не менее, не готов был сдаваться на милость победителю – по крайней мере, так скоро. В нем боролись противоречия, и клубок их обрастал новыми сомнениями соответственно всему тому времени, что он предавался раздумьям о допустимости их с отцом отношений. Это было неправильно, неэтично и попросту грязно с какой стороны ни посмотри – и тем грех становился лишь слаще, тем бо́льшим соком наливалось яблоко, что Аспид предлагал непорочной Еве. Не пройдет и мгновения, как целомудрие ее сменится низменным любопытством, и всевозможные оковы благочестия спадут наземь, изъеденные ржавчиной порока. Она станет свободна, но с тем и смертна, а значит, неправедна. В думах об этом он подцепил вилкой кусочек своего овощного флана, а затем погрузил его в рот. Джиун в это время пил крепкий кофе, пробегаясь глазами по заголовкам утренней газеты. – «Последние цветы аристократии» ... – прочел он вслух один из громких заголовков шуршащей La Gazette. – Эх. Уходят, уходят красивые времена, Жером. Попомни мои слова: скоро мы все будем копаться в бумажках и торговать на бирже. Погрязнем в макулатуре, как любой санкюлот. – Весьма прискорбная перспектива, monsieur. – «Весна народов» с ее антифеодальными настроениями, bon sang... В конечном итоге, из толкового в нашем девизе осталась только «свобода», да и ее так и норовят извратить те, кто прежде о ней и помыслить не мог. Ну, а впрочем... – он перевел взгляд на мальчика перед ним, и настроение его вмиг заняло игривый уклон. – Короли, президенты-республиканцы... Мне нет дела до того, кто у власти, пока мне не мешают пить шампанское и проводить время с моей крошкой. Что скажешь, bonbon? В силу возраста всякие политические хитросплетения были Юджину непонятны и чужды. Леди Хан своих воззрений не выказывала, да и едва ли мальчишка мог вести на сей счет бесед, не имея ни познаний, ни опыта. Джиун был человек взрослый, и взгляды и убеждения его сложились уже давно. Рожденный во времена Второй республики, он не застал годы монархии, но династия его семьи простиралась задолго до того, как последний французский король сложил голову на плахе. Дворяне и роялисты, его предки очевидно не жаждали равняться в правах с простым населением, потому как это значило бы попрание фамильной чести, и чем дальше, тем бо́льшая угроза нависала над данным по крови привилегированным положением. Сам же он предпочитал держать руку на пульсе событий, и потому, пускай и сетуя на перемены в обществе, не забывал о том, что праздный образ жизни может оказаться недолговечен и занимался разного рода инвестициями, которые в черный день могли бы стать спасением любого плачевного положения. Множество революций ознаменовали рассвет Третьей республики, и потому Джиун, понимая всю стихийность и безудержность эпохи, в которой жил, стремился обезопасить себя, как мог. – Зайчик, ну чего ты такой понурый? – от него не укрылось отсутствие какого-либо явного воодушевления со стороны младшего. – Papa утомил тебя разговорами о политике, да? Юджин вяло покачал головой. – Нет, что Вы. Все в полном порядке. Я... не хочу доедать, – сказал он, что, в целом было правдой: его флан порядком остыл и не вызывал былого аппетита. – Детка, о подобном ты можешь даже не беспокоиться. Хочешь что-то другое? – Non, merci. J'ai assez mangé. Джиун тепло улыбнулся: – Le français te va très bien. К концу каникул будешь щебетать как самый настоящий заправский парижанин. Надеюсь, ты больше не читаешь тех малоприятных английских джентльменов, что посоветовала тебе моя дражайшая почившая супруга? Нет? Вот и славно. Живя в отцовском доме, Юджин не мог не считаться с новой для него обстановкой. Отчасти от нечего делать, но и потому что выбора ему не представлялось, он взялся за изучение домашней библиотеки господина Джиуна – и обнаружил, что даже книги его в большинстве своем были о вещах вольнодумных, свободолюбивых и, разумеется, сладострастных. Тем не менее, с пустыми руками он не ушел и наугад взял одну, в названии которой говорилось о добродетели. Начав читать, он с первых строк подумал о том, что, вероятно, не должен был этого делать, однако повествование захватило его... и он, отчаянно краснея на некоторых, особенно откровенных моментах, читал взахлеб. Он и не представлял, что можно столь открыто писать о распущенности и, более того, поддерживать мысль о том, что именно так нужно и до́лжно жить. Он словно бы слышал голос своего отца, читавшего поверх книжных строк: «... разве не естественно, что люди, от рождения порочные по своему внутреннему устройству, вкусу или темпераменту, приходят к убеждению, что разумнее предаться пороку, нежели сопротивляться ему?..» – Юный господин питает интерес к литературе, поэтому я взял на себя смелость предложить ему Вашу библиотеку, – Жером весьма любезно избавил мальчика от необходимости отвечать самому. – О, это и впрямь любопытно! – удовлетворенно кивнул Джиун; на миг могло показаться, будто он сам дал верному слуге наказ о том, чтобы всячески потворствовать посеву в юном уме зерен распутности. – Однако литература не всегда в состоянии передать то, что должно быть доступно глазу... и потому сейчас, на правах твоего Papa, я хочу устроить тебе еще и небольшой экскурс по моей коллекции художеств. – Господин Джиун обладает внушительной коллекцией произведений искусств, которые никого не оставляют равнодушным, – пояснил дворецкий теперь уже для юного господина, пребывавшего в некоторой растерянности от подобного энтузиазма. Юджин, не имея ничего особенно против сего спонтанного развлечения, дал свое робкое согласие, и тогда Джиун, оказываясь рядом в несколько шагов, предлагает юноше руку в поистине галантном жесте. Когда же тот подает свою, маленькую и узкую, отцу, последний касается тыльной стороны ладони сына легким, почти невесомым поцелуем, чем заставляет младшего смутиться до мурашек – от чужой нежности и от интимности произошедшего. – Весьма польщен твоим согласием, bébé, – Джиун, кажется, действительно рад тому, что Юджин не отказал ему, и потому с готовностью ведет его в одну из комнат, что являет собой большой, почти галерейный зал с немалым количеством представленных в нем картин, скульптурных изваяний, гобеленов и некоторых других форм искусства. – Позволь представить тебе мою небольшую коллекцию, – начал Джиун, впустив мальчика в святая святых. – Мою личную обитель бессмертной красоты. Впрочем, вся какая бы то ни было насущная красота уступает моему несравненному ангелу. Он ласково огладил мальчика по щеке, и тот вдруг ощутил необъяснимое тепло, разлившееся у него в груди. Слова отца обволокли его сердце, что мед, а спелый клубничный румянец украсил белые щеки. – Итак, дитя мое, оглядись. Все эти творения вокруг – разве они не прекрасны? Юджин прошелся взглядом по залу. Тематика была ему ясна – все те же чувственные впечатления, но если прежде он тотчас бы смешался и закрыл глаза, то ныне его смущение проявилось менее остро. – Я никогда прежде... такого не видел, – признался он. – В нашей гостиной были портреты, но... – ... но они были, надо полагать, исполнены чинной благопристойности? О, это и искусством-то не назвать, – Джиун усмехнулся, выражаясь, быть может, и не особенно вежливо, зато честно. – Люди выставляют свои ордена и регалии, а творцы нагло льстят покупателям, рихтуя ту или иную физиономию. Однако я был бы нечестен по отношению к иным портретам. Маэстро Энгр, пожалуй, один из тех немногих, кто передавал истинную суть человека, но и он считал портрет не более, чем ремеслом. Воздавая должное его таланту, я приобрел одну из его «одалисок». Ты знаешь, кто это такие, Юджинни? Мальчик посмотрел на лениво и бесстыже разлегшуюся на полотне деву, не зная значения слова, но отчетливо предполагая его суть. – Раба любви, ее верная жрица, – подтвердил его догадки мужчина. – Она открыта любому зрителю, но с тем и недоступна его рукам. Есть ли что-то слаще запретности? С этими словами он оглядел мальчика с головы до пят, останавливаясь блудливым взором на линии его шортов. Юджин вновь покраснел до кончиков его хорошеньких ушек. – Но любви предаются не только блудницы или развратницы, но и боги. Могут ли столь совершенные существа обладать и жаждать, как ты считаешь? На иных полотнах отображались игры богов, вакхов и нимф: совершенно голые или обнаженные только частично, пышущие силой идеальных тел, они сливались в поцелуях, занимались праздным времяпрепровождением, страстно выясняли отношения, пиршествовали и, конечно, предавались близости. Крылатые и полные младенцы-купидоны взирали на происходящие вакханалии с озорством, ведь именно за их спинами были колчаны с любовными стрелами. – Греко-римский божественный пантеон мне куда ближе строгого христианства, – озвучил Джиун мысль, в общем-то, совершенно от него ожидаемую. – Лица христианских святых полны страданий и боли, а боги греков и римлян воздают уважение плоти и всем ее нуждам. Так может ли живая красота сравниться с иссохшимися страницами библии? Есть зрелище гораздо интереснее скучнейших выдумок об очередном христовом чуде. Человеческое тело – вот, что на самом деле более занимательно. Сказав это, он указал пальцем на несколько расположенных подряд изображений с Венерами – голыми, эротичными и чувственно-округлыми. – Месье Буше дивно передавал женскую натуру, даром что Дидро считал его творчество излишне фривольным. Вздор! Сексуальность и телесность – естественная часть жизни, и отрицать ее значит прятаться от правды. И знаешь, верующие именно то и делают – боятся. Они боятся брать то, что желают, а потому делают вид, что не желают этого вовсе. Но ни ты, мое дитя, ни я... Мы не такие. Он тихо подошел к Юджину, который, словно зачарованный, рассматривал одну из картин – ту, где мягкая белокожая богиня любви, улыбаясь, играла с голубками. Почувствовав присутствие отца, он невольно вздрогнул: – Я не... я не такой. До приезда сюда меня не мучили ни сомнения, ни страх за свою душу. – Не мучили тебя они как раз оттого, что ты жил в вечном обмане. Твоя мать даже не давала тебе задумываться о том, чего хочешь ты сам. Юджину было нечего на то возразить, потому что все больше и больше он осознавал правоту отца и то, что его желания были в самом деле далеки от христианской чистоты. Однако осознание это теперь не ощущалось болезненно и не заставляло содрогнуться от собственной порочности, потому что стыд сменился сладостным телесным томлением, каковое часто бывает перед тем, как должно произойти нечто новое и особенно чувственное. – Красиво... Это правда красиво, – искренне признает он, после чего оборачивается к старшему. – Но почему... почему Бог не хочет, чтобы человеку было хорошо... во всех смыслах? – Потому что Бог слаб, – пылко утверждает Джиун, вживляя в беспокойное сердце мальчика свою уверенность. – Богу не нравится, когда человек наслаждается своей плотью. Он хочет истовых молитв и страха, а вся его благость – не более, чем самообман трусливых святош. Он не может быть властен над тем, кто вкусил запретный плод и познал телесное, а потому злится – и все от бессилия. – А мама... тоже боялась? – взволнованно спрашивает мальчишка. – Боялась и ненавидела. Как настоящая христианка... хах. Она не дала себе расцвести и зачахла нераскрытым бутоном. Но ты... Юджинни, ты не такой, как она. Сказав это, Джиун склонился к мальчику и поцеловал его, коснувшись подбородка парой пальцев – совсем на тот же манер, что в первую же их встречу, когда, правда, поцелуй бы вызвал оторопь у почтеннейшей мадам гувернантки. – Ты расцветешь в прекраснейшую алую, что твои губы, розу – позволь только папе выступить чутким садовником, – произнес он, отстраняясь. Юджин непроизвольно подался за ним, стоило поцелую прерваться.

♡

Не слишком продолжительная экскурсия продлилась еще какое-то время: Джиун показал сыну прочие сокровища своей коллекции, среди которых был подарок господина Густава Курбе, друга отца. Для старого приятеля он, втайне от его супруги, нарисовал копию своего скандального «Происхождения мира», уместив лоно натурщицы в паре десятков сантиметров по ширине и высоте. Юджин был шокирован столь провокационной откровенностью, однако, справедливости ради, не так сильно, как если бы не стал свидетелем оргии ранее, и женские нагие тела были не знакомы его глазам. У отца он также увидел и полотна, на которых мастера, чьи фамилии он не запомнил, писали с натуры мужчин: юные или зрелые, модели демонстрировали свои поджарые или схваченные мягкой массой тела, соблазняя зрителя скользнуть взглядом к области паха, к обрамленному жесткой растительностью естеству. Юджин старался игнорировать первый, непроизвольный позыв любопытства, однако было сложно удержаться и не пройтись глазами по дорожке волос от пупка к низу. – Господин, Ваша ванна готова, – сообщила одна из служанок, когда двое вернулись в просторную гостиную. Джиун, кивнув ей в знак признательности, обратился к мальчику: – Так что же, детка? Тебе понравилось? Чувственное очарование момента чуть спало с возбужденного детского сознания, и Юджин, пусть и не всерьез смущенный, не преминул в который раз напомнить отцу о том, что каковой бы блистающей ни была красота, она все еще может быть низменна по сути своей: – Я чувствую себя... словно бы запачканным. Все было так откровенно... – О, в самом деле? – усмехнулся Джиун. – Хотя... детка, ты и правда запачкан. И как сильно! С этими словами он вдруг потянул руку к стоявшей на столике чаше с ягодами и фруктами, схватил крупную гроздь спелого черного винограда и тотчас же безжалостно сдавил ее, после чего принялся размазывать сладкий сок по лицу сына. Будто и сам художник по призванию, он от души оставлял отпечатки на белоснежной блузке мальчика. – Вот так так! – приговаривал он, украшая насыщенными бордовыми пятнами одежду шокированного младшего, который по первости так растерялся, что застыл на месте. – Oh mon Dieu, que faites-vous? – вскрикнул пораженный Юджин чуть погодя, когда Джиун смело принялся расстегивать его блузу. – Как – что? Избавляю тебя от грязной одежды, сын мой, – невозмутимо отвечал Джиун. – Негоже такому светлому агнцу разгуливать в пачканном. Да и не ты ли жаловался мне на то, что твоя честь запятнана? Его забавляло то, как Юджин был растерян, как изумлен тем, что вытворял старший. Он неловко пытался отстранить от себя отца, но выходило это неуклюже, и оттого довольно смешно – будто марионетка вздергивала тонкие деревянные руки кверху. Джиун был выше, сильнее, и потому, очевидно, в позиции более выигрышной. Ему не составило никакого труда схватить мальчишку и водрузить себе на плечо, любовно шлепнув мимоходом по ягодицам. – Laissez-moi partir! – Юджин сопротивлялся, полнившийся трепетным отчаянием, ведь было совершенно неясно, что взбрело Джиуну в голову. – Куда Вы меня несете? – В ванну, вестимо, – ответствовал тот. – Мой мальчик испачкался, и его до́лжно будет омыть: Ваш покорный слуга предлагает свои скромные услуги. Вы позволите? – Нет, – бросил юноша, зардевшись. – «Нет»? – Я имею в виду... – он поспешил поправиться, пусть Джиун, переспросив, и не был задет; для него то было, скорее, очаровательным непослушанием, – Вам совершенно необязательно... Я просто переоденусь, и– – О, разве такой несмышленыш сможет позаботиться о себе самостоятельно? Не бери это в свою глупенькую голову, малыш. Остаток пути до ванной комнаты Юджин провел в вынужденном смирении, стараясь не думать о той приятной томной стеснительности, что зародило в нем обращение к нему, как к ребенку – кем он, по существу, и являлся и кем его видел Джиун. В один миг его, наконец, поставили на ноги: мальчик даже чуть пошатнулся, не сразу ощутив почвы под собой. – Я раздену тебя, – озвучил Джиун свои дальнейшие действия. Юджин лишь чуть отвернулся, зардевшись, что мак и позволяя старшему претворить сказанное в жизнь. Джиун поддевает пуговки одну за другой на запятнанной блузке, неспешно спускает воздушную ткань с узких плеч, обнажая подростковую плоскую грудь с нежно-розовыми бусинками сосков. Подавив первое желание прикоснуться к ним, мужчина продолжает, занявшись теперь шортами. Он расстегивает и их, тянет к низу, не без благоговейного интереса разглядывая скрытую бельем юношескую плоть, совсем немного проступавшую сквозь хлопковую ткань. Следующим же касанием он, присев перед Юджином, чуть оттягивает резинку исподнего, проходится под ней пальцами и спускает к шортам. Его дитя предстает его взору совершенно нагим и совершенно прекрасным. Нет в мире более сладчайшего юноши, нет более искусной картины. Он смотрит на плоть младшего затуманенным взглядом, рассеянным, алкающим, готовый преступить любые рамки, дабы утолить свой голод до собственного сына. Юджин – его маленький ангел, его маленькое божество, которое он, безбожник, готов возвести на алтарь и нескончаемо обожать, восхвалять и любить так, как только может страстный любовник. Он хочет исцеловать его меж ножек, однако с громаднейшим трудом отгоняет от себя сии горячные навязчивые мысли, вставая вновь и помогая мальчику забраться в большую горячую ванну. Поначалу вода кажется Юджину обжигающей, но совсем скоро он привыкает к ее температуре. Не то чтобы его не смущает присутствие Джиуна рядом, но он старается не думать о том, что взаимоотношения их, вероятно, вышли за всевозможные границы в первый же день. Однако если он пытается хоть как-то окрасить их сомнительную связь в цвет любви платонической, маскируя собственное влечение, постепенно снедавшее все благочестие, то отец не видит ни одной преграды в своем пылком желании обладать. – А Вы... Вы будете тоже?.. – робко осведомился Юджин, видя, как мужчина избавляется и от своей одежды. – Ну да, а что? Мы можем отмыть все наши грехи вместе, тем более что ванну набирали мне. И с тем я совершенно не против компании моей голубки. Что скажешь, если мы сделаем это нашей маленькой традицией? Сказав это, он забрался следом и поспешил оказаться близ мальчика, который едва ли мог найти, куда себя деть. – Не стоит бояться тела – ни своего, ни чужого. Нагие тела – это искусство. И секс... это тоже искусство. Ведь так, дитя? И, не дожидаясь ответа, притягивает Юджина к себе, усаживая его на свои бедра. – Papa, пожалуйста... – взволнованно прошептал юноша, оказываясь лицом к лицу с объектом своих бесконечно противоречивых чувств. – Ах, как прекрасно это слово в устах моей конфетки, – столь же негромко произносит Джиун, чьи руки с готовностью принялись оглаживать, трогать и сминать тело юного возлюбленного. – Я уже говорил, но как же прелестен твой французский. Ты звучишь, как самая сладкая нимфетка, как моя маленькая капризная мечта. Я хочу тебя так сильно, что, клянусь, всякое мое терпение уже на исходе. Не отнимая, как прежде, рук от гибкого, хрупкого, что костяной фарфор, молочного тела, он припал к Юджину поцелуем – глубоким и влажным, истинно по-французски чувственным. Он наслаждался, целуя мальчишку, и тот, сдаваясь, неуверенно отвечал, пробовал сам, немало размякший от пара душистых масел и рук взрослого мужчины. Он не умел решительно ничего, но все в нем стремилось постичь неизведанное, научиться ласкам и близости, искусству любовных утех. Юджин чувствовал это: в низу его живота все сильнее стягивалось напряжение, его соски наливались покалывавшим возбуждением, твердея и желая внимания, а его плоть реагировала на близость с плотью Джиуна весьма однозначно, заставляя искать нового соприкосновения. Его девственное тело изнывало и жаждало, и пожар в нем не утихал и мгновения, а разгорался только сильнее. – Вам нравится, когда я называю Вас так... Papa? – спрашивает Юджин, ведя себя вдруг образом невероятно отличнейшим от обычного: в голосе звучит соблазнение – невинное, неподдельное, и оттого донельзя восхитительное. – И весь я... я нравлюсь Вам? Джиун не сразу нашелся с ответом. Он был обескуражен, но лишь потому, что его привело в чистейший восторг то, что его детка, наконец, созрела: созрела для того, чтобы познать мир взрослой любви, чтобы распробовать всю ее безграничность и насладиться тем, что ниспосылает сама природа. Быть может, он и сам не до конца уверен в том, что говорит, однако юношеское тело его искренне влекомо отцовской любовью. – О милый, милый Юджинни, – горячо заговорил Джиун; приблизившись так, что носы их соприкасались, он потерся кончиком своего о мальчиков, вкладывая в этот жест всю ту страсть и всю ту нежность, что он питал к своему сыну. – Я испытываю к тебе ту глубочайшую любовь, которую только может обнаружить в себе человек. Лишь только будь со мной, радуй мой взор своим появлением, и ничего более для счастья мне будет не нужно. – Любовь... – проговорил Юджин, чувствуя, как мужчина, искавший с ним любой физической связи, совершает несколько неторопливых и характерных поступательных движений бедрами. – Я не много про нее знаю. Я видел ее только на Ваших картинах... и на том вечере. – О, я помню, детка, – Джиун тепло улыбнулся. – Ты казался тогда еще милее и младше, чем даже сейчас. Перепугался и сбежал, потеряв своего плюшевого приятеля. – Его зовут Орех, – делится вдруг кроха, в то время как старший принялся мягко целовать его шейку. При том, что мальчиком он был довольно взрослым, все же ему недоставало игр и невинных забав. Что и говорить, особенно детства у него и не было. – Я сам придумал! Вообще-то у него еще есть младший брат... Пятик. Бабушка его так и не сшила. Он может предсказывать будущее, а Орех... Он самый умный и главный среди кроликов. – Правда? Очень мило, – Джиун охотно поддерживает диалог, хотя в степени куда большей его занимает согласное и податливое дитя в его руках. – И где же живут эти кролики? Юджин издает чуть слышный рваный вздох, когда он сминает его худые бедра и оглаживает по ягодицам, но продолжает: – Они живут на Уотершипском холме. Это недалеко от Хэмпшира, мы с мамой были там однажды. – Здесь тоже водятся кролики. Как, ты не знал? – в ответ на взгляд, вспыхнувший живым любопытством, Джиун чуть рассмеялся. – Здесь то и дело снует одно крошечное создание. Только потянешь к нему руку, как он стремится упрыгать в свой уголок. – А он... живет в саду, да? Этот кролик, – спрашивает Юджин, которому, прелестнейшему в своей наивности, и невдомек, о чем в действительности идет речь. Джиун кивает: – Он и в дом сунул свой крошечный носишко – такой непоседа! Даром, что робкий совсем. Я видел его, бегающим по коридорам: быстро-быстро, все прятался от меня. Хочешь, мы пойдем... и поищем его с тобой вместе, bonbon? Конечно, чем дальше заходил разговор, тем скорее к Юджину приходило постепенное осознание того, что он шел вовсе не о кролике. Это игра, чистейшее запудривание мозгов, но отчего-то прерывать размеренный ход сего импровизированного спектакля не хотелось. Юджин впервые оказался участником – тряпичной куколкой в руках актера, и с тем, как ловко тот управлялся, едва ли он собирался устраивать бунт и сбегать от хозяина. По крайней мере, пока. Джиун подхватывает его под бедра, встает и, прижимая мальчишку к себе, ступает на прохладный кафельный пол. Юджин не противится, лишь крепче прильнув к отцовской груди и беспомощно овив шею. Не обтеревшись никаким полотенцем, они оставляют за собой большие мокрые следы, когда направляются по лестнице наверх, по длинным коридорам прямиком в спальню мужчины. – Мы будем искать кролика, да? – спрашивает Юджин, разыгрывая невинность, даже когда Джиун приносит его в своих объятиях в комнату и укладывает на постель, что тотчас же намокла из-за обильной влаги тел. – Как? Разве Papa тебе не сказал? – притворяется тот в свою очередь, нависая над маленьким возлюбленным и глядя на него с нескрываемым желанием. – Кролик – это ты, Юджинни. – Так нечестно! – надулся мальчик. – Ты меня обманул. – Нисколько, – посмеивается старший, находя презабавным то, как его кроха насупился. – Как бы я смел обмануть моего ангела? Ты у меня и есть кролик – самый настоящий. И раз так, то... Покажешь папе свою кроличью норку? Юджин краснеет так сильно, что Джиуну немедленно хочется его съесть. В общем-то, он и действует соответственно сему порыву: меняя положение младшего, он разворачивает его к себе спиной и ставит на коленки. – Ma petite faiblesse, – говорит он, не сводя глаз с интимной зоны мальчика. – Самое нежное существо, что когда-либо было в моих руках – это ты, Юджинни. Желаю познать тебя, так, чтобы ты лишь просил больше, чтобы тело твое жаждало любви и удовольствия, каковое не получить ни от истовой молитвы, ни от богобоязненной аскезы. Плоть – это все, что есть у нас в этом мире, и потому ее нужно ублажать любыми способами. Румянец не сходит с пылающих щек мальчика, однако теперь он может спрятать его от старшего, уткнувшись в пуховую подушку: Джиун ласкает его языком, проводит им по нетронутому, девственному юношескому местечку, заставляя Юджина жалобно всхлипывать и чуть изгибаться, словно бы стремясь прервать сладкую пытку, но на деле только наслаждаясь ей. Ему и в голову не приходило, что он может испытывать нечто подобное, что люди вообще могут заниматься чем-то столь грязным и одновременно восхитительным. «Боже, Боже, Боже», проносится у него в мыслях, хотя, конечно, не стоило бы поминать Господа настолько всуе. Уж явно не лежа перед своим отцом, беспутно раздвинув перед ним ноги и позволяя ему вылизывать себя. Джиун мучает его до тех пор, пока от блаженства и возбуждения у мальчишки не начинают разъезжаться колени; он не сопротивляется, когда его укладывают обратно на спину и позволяет подложить объемное скомканное покрывало себе под изгиб поясницы. Впрочем, нега его вмиг сменяется пронзительным страхом, когда он видит крепкий член старшего, напрягшийся и весьма внушительный. Джиун видит его реакцию, чувствует, как тот начинает беспокойно дрожать, и спешит успокоить: – Ne t'inquiète pas, mon petit agneau. Papa сделает тебе очень приятно. Ничего страшного не произойдет, однако если ты еще не готов, то лишь скажи – и я остановлюсь. Хорошо? И хотя он полностью был во власти телесных желаний, он совершенно точно не хотел причинять своему малышу боль. Сломить его пуританскую скорлупу, раздробить ее в крошку, увлечь в мир соблазнов – тысячу раз «да», но нисколько не ввергать его в мучения, кои обещал бы неопытный любовник. Однако свои умения Джиун оценивал здраво, справедливо и скромно полагая, что в постели он очень и очень хорош, если не сказать потрясающ. Для Юджинни ему хотелось стараться особенно, ведь тот отдавал ему свой первый раз. Сердце мальчишки билось, что у самого настоящего крольчонка. Он был взволнован, был разгорячен; все его тело желало по-настоящему взрослого соприкосновения, и потому он был особенно трепетен и слаб в этот момент. Джиун располагает его к себе мягким словом, обходительной манерой, и пусть шаг, на который они идут, порочен и непоправим, ему, пожалуй, впервые в жизни не стыдно за свое стремительное падение. Ведь, в самом деле, что преступного в том, чтобы быть человеку самим собой – тем, кем его сотворила природа? Ведь тело его неслучайно полно огня, а мысли – потаенных страсте́й, les chats ne font pas de chiens, и Юджин обнаружил в себе вполне очевидное довольство тем, что в нем проявляется кошачье-отцовское. Может, он и дня не был собой до последних событий, и Джиун, чувствуя истинное свое дитя, лишь избавил его от застилавшей взор пелены. Джиун растягивает его с помощью крема аккуратно и весьма продолжительно; обуздывать себя ему дается нелегко, однако разумность берет верх, потому как Юджин являет собой создание невероятно хрупкое, слабое, и чем мучить, его следует купать в ласке и неге, осыпать поцелуями по-подростковому угловатые плечи, по-детски округлое лицо. Юноша стоически терпит первостепенную болезненность, однако та идет рука об руку с ощущениями крайне приятными и будоражащими: отец трогает его чувственно, как любовника, и мягко, как свое дитя. Его пальцы двигаются в нем, тесном, жарком, и Юджин понимает, что хочет большего. Чего-то по-настоящему большего. Он хочет член своего Papa, который, должно быть, ощущался бы внутри еще приятнее, чем пара его пальцев. – Моя детка... – негромко произнес Джиун, еще с некоторое время лаская мальчишку. – Ты так открыт для меня. Взгляни. Он чуть кивнул в сторону, и Юджин обнаружил для себя нечто, что до сего момента он отчего-то не успел заметить. По одну стену от кровати располагалось большое зеркало; отражение его более чем наглядно и красочно раскрывало всю прелесть их греха. Объятый огнем желания сильный мужчина и его маленький любовник, его прелестная куколка, лежавшая пред ним с беспутно раскинутыми ножками, демонстрировавшая себя, словно товар на прилавке, словно какая prostituée mineure. Прежний Юджин, богобоязненный и скромный, мгновенно устыдился бы своей низости, но Юджин нынешний, вкусивший Райское яблоко, нашел для себя чувственность еще большего толка. – Посмотри, как выглядят наши тела вместе, – продолжил Джиун, меж тем чуть притянув мальчишку за бедра к себе. Пройдясь смазкой и по своему члену, он дразняще терся о промежность Юджина перед тем, как, наконец, проникнуть внутрь. – И посмотри, насколько прекрасный ты, мой ангел, готовый отдаться... Юджин вскрикивает и сжимается, мечется, чувствуя, будто его разрывает, и Джиун, вторгшийся в него, чуть приостанавливается, давая привыкнуть. Он успокаивает мальчика, гладит его, говорит, что тот самый любимый, самый сладкий его малыш, и что ни с кем еще он не желал возлечь столь же сильно, как с ним. Ласки действуют весьма благотворно, и с тем, как старший просит его чуть расслабиться, фрикции в самом деле постепенно ощущаются все менее болезненно. Джиун устраивает одну его ножку на своем плече, сжимает руками изгибы тонкой талии, абсолютно обожая то, сколь юн был его возлюбленный, и постепенно задает тот темп, который был бы комфортен им обоим. Стоны мальчишки разносятся по комнате сладостной песней, полной наслаждения. Он еще совершенно неопытен, но даже так он думает, словно прежде он и не жил. Ему так чертовски хорошо, что он и мечтать не мог. Все выстроенные идеалы рухнули один за другим, попадали, что кости домино. «Проиграв» Джиуну, он выиграл – познал древнейший источник удовольствия, которого, трудами благочестивой матушки, был намерен лишиться во имя всего благого, одухотворенного и не стоившего ни гроша. Теперь, когда он лишился невинности, он ни за что не откажется от плотской чувственности, что отныне наполняла все его существо. Его отец был сам Дьявол, но именно он дал ему тот незабвенный опыт, что сделало неразумное дитя раскованнее и сексуальнее. Что может быть невиннее первого греха? – Е... ще... – просит он, будучи совершенно не в состоянии думать о чем-либо ином, кроме как о том блаженстве, что дарила близость; распробовав ее, он хотел, чтобы эйфория эта длилась вечно, чтобы не прекращались глубокие, плавные толчки, а только лишь сильнее пылал темперамент партнера. Как и любой несмышленыш его лет, Юджин был жаден до ощущений, и потому как они казались ему восхитительными, он не мог не умолять о большем. – О, моя сладость, – Джиун становится в своих движениях резче, настойчивее, чем заставляет Юджина поскуливать, будто тот собирался расплакаться. – Я воспитал свою детку так хорошо. Надолго Юджина не хватает: он пачкает белесой жидкостью свой плоский животик, дрожа и вскрикивая на самом пике. Он не понимает, что чувствует, пребывая будто бы меж пространством и временем, опьяненный без хмеля, околдованный без всякой магии. Джиун имеет его совершенно обессилевшее тельце, перейдя на темп еще более размашистый и активный, дабы получить и свое. Когда же это происходит, он обильно изливается внутрь юноши. Семя течет у Юджина меж ног, пачкая белоснежные мокрые простыни. Джиун тянется к мальчику и впивается в его губы поцелуем. Он вкладывает в него любовь, страсть, что пылала прежде похотью, но сменилась тихим обожанием, отцовскую ласку. Юджин, его маленький зайчик, его отрада, его грех и его добродетель, отвечает ему с потаенным трепетом, с особой нежностью, даже робостью, не слишком-то свойственной тому, кто еще мгновения назад отдавался безо всякого стыда. Но в том был весь он – чудесный и милый мальчик Юджинни. О, разумеется, Джиун еще избалует его, и детка из славной и воспитанной станет просто невыносимой от вседозволенности, которой его отец будет только потворствовать. Он станет настоящим маленьким французом, позабыв всю английскую сухость, и сам будет вести образ жизни светский и легкий, праздный и жизнелюбивый. Джиун проводит пальцами по животу мальчика, пачкая спермой чуть проступавшие ребра, грудь, мягкие соски. Окончив раз, он понимает, что им обоим хочется больше: он видит, он чувствует это. И тот, и другой ждали слишком долго для того, чтобы, наконец, прильнуть друг к другу и слиться воедино. И долгое время позже они занимаются любовью, пока не растрачивают всякие силы, изможденные, влажные от пота и семени. «Придется нам снова принять ванну», говорит Джиун со смешком, а Юджин прячет смущенную улыбку в изгибе его шеи, доверительно прижимаясь в объятии.