Пятнадцать этюдов за лето

— Почему ты поставил ему максимальный балл? Почему ты считаешь, что я хуже? — Трэвис в отчаянии плелся следом за отцом, путаясь ногами в снегу. Они снова вышли из академии в одно время. — Я не единственный, кто отвечает за оценки, — Кеннет затянул сигарету, — и он, прими к сведению, способный человек. Трэвис нахмурился, едва не падая лицом вниз от такого заявления: — А я не способный человек? — А ты выскочка и работаешь по принципу «сделать больше и быстрее, но хуже». Радуйся, что тебя не отчислили. — Но ты ведь понимаешь, что меня бы в любом случае не отчислили? Я же что-то умею, — Трэвис замолчал, потому что ком в горле не позволил договорить. — Ты умеешь больше и можешь лучше. — Я не могу лучше! Это мой максимум.Я ничем не хуже его, и я совсем не понимаю, почему ты так ко мне относишься! Да он мне сам сказал, что… — Кеннет крепко схватил Трэвиса за предплечье, потому что тот чуть не пошел напролом на красный свет светофора. — Оставим разговор до дома.       Трэвис поджал дрожащие губы и опустил голову, влажными глазами рассматривая снег под ногами.

***

      Кеннет сухо рассказал Трэвису о его ошибках; кажется, ему доставляло удовольствие замечать недостатки в каждой работе. — Было решено поставить тебе именно такие оценки, чтобы ты не расслаблялся. Твоя живопись меня поражает и, к сожалению, не в самом хорошем смысле. — Но почему остальным учителям нравятся мои работы?       Кеннет вздохнул и положил руку Трэвису на плечо. — Мнение учителей — не то, на что тебе стоит опираться. Только я могу быть с тобой предельно честным. Ты не бездарь, и именно поэтому мне важно, чтобы ты работал как можно лучше. Тебя ждет большое будущее, но самое главное — продолжать рисовать. — Хорошо, я понял, — Трэвису захотелось как можно скорее лечь в кровать и спрятаться подальше от этого позора, от отца и от всего мира. — Я рассчитываю на тебя, — Кеннет вышел из комнаты и пожелал сыну спокойной ночи.       Трэвис вздохнул и сел на кровать, зарываясь руками в волосы.

***

      Наступило Рождество. Самое одинокое Рождество на свете. Трэвис съел приготовленную отцом стряпню без особого энтузиазма, вяло ковыряя вилкой по тарелке. Они обменялись за столом парочкой односложных фраз и поздравлений, и это ощущалось более неловко, чем обычно. За окном валил снег, скромно светил одинокий фонарь, блестели сугробы. Трэвис направился к раковине с грязными тарелками и принялся оттирать их губкой. В комнате глухо играло радио, едва слышимое под шумом текущей воды из крана.       Кеннет ушел к себе в комнату, и кухня стала казаться Трэвису самым одиноким местом в мире. Он закончил с мытьем посуды и неловко застыл на месте, пялясь в пустую раковину. На улице с громкими хлопками взрывались разноцветные фейерверки, слышались радостные возгласы и крики. Трэвис подошел к окну, уныло рассматривая каждого прохожего. Он проводил взглядом своих однокурсников, которые не могли перестать смеяться, едва не падая под грузом тяжелых пакетов в руках. Это там Джонсон распластался на снегу с поднятыми к небу руками?…       Трэвис поджал губы и задернул окно шторой, чувствуя, что больше не может это видеть. Как будто назло веселая праздничная музыка давила на голову, заставляя уши болеть. Трэвису казалось, что в этот момент над ним издевается целый мир. Он выключил радио и пошел к себе в комнату, почти сразу падая в кровать. На темных стенах отражались взрывы петард; голоса с улицы не стали тише. Трэвис зарылся в одеяло, поджав колени к груди, и прикрыл глаза.       Он ненавидел праздники больше всего на свете: в эти дни одиночество ощущалось в два раза сильнее, чем обычно. Трэвис взял, не глядя, первую попавшуюся с полки книгу и начал бегать взглядом по страницам. Мыслями он был далеко, поэтому приходилось перечитывать одно и то же предложение по несколько раз. В конечном итоге книга полетела в угол комнаты, сопровождаемая тяжелым вздохом. Каждый год одно и то же. На тумбочке лежал сверток с подаренными Кеннетом деньгами — пожалуй, единственная приятная вещь за день. Хоть Трэвис и понимал, что тот сделал подарок скорее для того, чтобы отмазаться, а не поздравить сына от чистого сердца, — это не могло не радовать.       Трэвис решил прибраться в комнате, чтобы скоротать время и отвлечься от неприятных мыслей. Он положил тюбики с краской в специальную коробку, расставил холсты около стены и даже вымыл кисти. Перебирая книги на полках, он обнаружил между страниц толстый конверт и со вздохом остановился на нем взглядом. Через несколько секунд конверт был кинут на пол в неизвестном направлении, после чего Трэвис решил, что с уборкой покончено. Разбирая одежду, он достал из кармана недавно переданную Салом бумажку и покрутил ее в руках.       Трэвис решил, что ему сейчас одиноко настолько, что можно и рискнуть, написав по указанному номеру: «Привет, это Трэвис. С Рождеством тебя».       Он невольно вздрогнул, когда на телефон пришло уведомление: «Привет! Тебя тоже с Рождеством! Не хочешь вместе со мной сходить в парк, посмотрим на салюты?»       Салюты… Трэвис их терпеть не мог. Когда у них с Кеннетом была собака, она шарахалась от звука петард так, что приходилось несколько часов ее успокаивать. Собаки больше нет, а ассоциация осталась. Но что поделать — все будет лучше, чем хоть еще одна проведенная в одиночестве минута. Трэвис написал Салу, что он не против, и, договорившись о времени встречи, откинул телефон в сторону. Он быстро натянул на себя свитер и шарф и вылетел в прихожую, впопыхах зашнуровывая ботинки. — Куда ты собрался? — сзади послышался голос Кеннета. — Я, — Трэвис сделал паузу, — в магазин. Мне нужно проветриться.       Трэвис поспешил выйти из дома, не дожидаясь ответа отца. Он быстрым шагом пошел в сторону парка, морщась от летящего в лицо снега. Сердце бешено стучало от непонятного восторга, а дыхание стало сбивчивым и частым. Через несколько секунд Трэвис не заметил, как перешел на бег. Он, пытаясь отдышаться, неторопливо подошел к озеру, около которого стояла знакомая фигура. Повсюду были люди разных возрастов; кажется, желающих увидеть фейерверки оказалось больше, чем Трэвис предполагал.       Он подошел к Салу, и тот радостно его поприветствовал. — Хорошо, что ты согласился. А то все мои друзья уже разошлись по домам, они не любят фейерверки. — Да я, честно говоря, тоже, — Сал посмотрел на Трэвиса в недоумении, мол «зачем ты тогда пришел?», и тот в ответ бессовестно солгал: — просто дома дохуя шумных родственников, в компании которых мне не хочется находиться. — Шум от фейерверков будет поприятнее шума родственников? — Сал беззлобно усмехнулся, раскачиваясь на месте из стороны в сторону. Трэвис кивнул. — Могу понять. Но сейчас я живу с одним отцом, а его компания меня не удручает.       Трэвис решил не озвучивать свои мысли по этому поводу и молча уставился на озерную гладь перед собой. Через несколько секунд в небо полетел первый фейерверк; он блеснул чередой ярких искорок на небе и погас. Следом за ним ввысь устремился еще один, и еще… Трэвис перевел взгляд с черного неба на Сала. Невозможно было понять, что тот чувствовал в этот момент. — Мы живем в городе ослепляющих огней, — Сал задумчиво улыбнулся.       Трэвис на некоторое время опешил, а потом неуверенно произнес, вскинув бровь: — Это ведь песня?       Сал поднял голову. Его глаза странно блеснули, а в голосе явно прослеживалась улыбка: — Это песня.       Трэвис, чуть погодя, снова повернулся к небу. Сал начал копаться у себя в карманах, после чего протянул ему наушник, предварительно тыкнув в плечо. Трэвис удивленно посмотрел сначала на предмет в руке Сала, а потом на него самого, но отказаться не посмел. Через несколько секунд он узнал знакомую мелодию и невольно улыбнулся.       Сал начал едва слышно подпевать. Заметив, что Трэвис последовал его примеру, он повысил тон. В конечном итоге они перестали задумываться над тем, как выглядят со стороны, и запели почти во весь голос, не отрывая взгляда от неба. Когда песня закончилась, Трэвис тихо засмеялся, поправляя шарф. — Я люблю ее. Часто переслушиваю, — Сал достал телефон и начал листать свой плейлист. — Я тоже! Она напоминает мне о хороших временах. О невозвратимых хороших временах, — Трэвис грустно улыбнулся. Сал мог поклясться, что впервые видит у него спектр эмоций, не ограничивающийся нахмуренными бровями. — Хочешь поговорить об этом? — Нет, нет. Она просто… много для меня значит. Сал понимающе кивнул, после чего спросил: — Хочешь, еще что-нибудь поставлю? — С радостью.

***

      Таким образом обнаружив, что у них достаточно схожие музыкальные вкусы, Трэвис и Сал чуть ли не до рассвета ходили по парку, делясь впечатлениями от той или иной песни. Они остановились около обрушенного ствола дерева и сели на него, предварительно очистив от снега. — Наверное, банальный вопрос, но какие у тебя перспективы на жизнь? — спросил Сал, отряхивая мокрые перчатки о колени. — Не знаю. Наверное, в ближайший год я планирую найти работу и съехать от отца, а там уже будь что будет. — Здорово. Считай, у меня то же самое. Не хочу быть лишним голодным ртом для папы.       У Трэвиса в голове вертелся вопрос касательно того, почему сейчас Сал живет с одним отцом, если когда-то упоминал о матери. Он решил, что бестактно спрашивать о подобном, и посмотрел на время, намереваясь уйти домой. — Ну, я, наверное, пойду. Я сказал, что ухожу ненадолго, а получилось немного иначе. Спасибо за ночь, — Трэвис помахал Салу и направился в сторону своего дома, чувствуя неописуемую усталость. Приятную усталость.       Нужно было что-то нарисовать. Определенно.

***

      Он вернулся домой и с облегчением убедился в том, что спящему Кеннету, кажется, не было дела до того, где находится его сын. Трэвис сел за стол в своей комнате и включил лампу, после чего открыл блокнот и сделал несколько зарисовок по памяти. Озеро, окруженное деревьями, переполненный людьми берег, сияющее от звезд и фейерверков небо… Трэвис уснул, используя свои рисунки как подушку и не подозревая о том, что утром его спина и шея пожалеют о выбранной позе для сна.