за мои желания меня ждет огонь

♪ Mahmood – Uramaki ♪

четыре года назад

– Посмотрим что-нибудь? – предлагает Джисон, плюхаясь на чужую кровать и роясь в ломящемся от вкусностей рюкзаке, – Я захватил снэки! Арахис в васаби, как ты любишь. И чипсы – не знал, какие тебе больше понравятся, поэтому взял обычные и с крабом, а еще… Джисон тараторит, пытаясь скрыть волнение, мертвой хваткой вцепившееся ему в горло с того самого момента как он вышел из дома, направляясь к метро. Переступив порог роскошного дома, в котором жила семья Бансока, он почувствовал знакомый запах мускатного ореха – так пахла одежда Бансока, его волосы и руки. Казалось, этот запах прокрался на самое дно его легких, и теперь никак не давал вздохнуть полной грудью. – Сонни, – уголками губ улыбается Бансок, усаживаясь на пол вплотную к ногам Джисона. – А? – отзывается тот с колющей болью в сердце. – Прости, ты только пришел, – тихо, но не менее уверенно говорит он, – А я уже со своими расспросами. Но вчера… ты говорил правду? – Ты это о чем? – прикидывается дурачком Джисон, все еще пытаясь отсрочить неизбежное. – Брось, – качает головой его мучитель, – Ты знаешь о чем я. Ты сказал, что тебе со мной хорошо. Это так? – Ты мой друг. Конечно это так, – после некоторого колебания нашелся с ответом Джисон, чувствуя как щеки начинает печь. – Я никогда не слышал, чтобы друзья говорили друг другу подобное. Вызов брошен. Джисон, душа собственный страх, идет ва-банк. – Я могу сказать правду, – говорит Джисон, смотря прямо в глубину смоляных глаз, – А могу соврать. Выбор за тобой… Только сначала подумай – нужна ли тебе правда? Уголки губ приподнимаются в лисьей ухмылке. Выбор очевиден, и Бансок ждет. – К черту все, – вдруг выплевывает Джисон, и стремительным движением протягивает руку, зарываясь пальцами в густые волосы. Во рту становится вязко, к горлу подступает тошнота. И Джисон ждет – ждет, пока Бансок решает его судьбу. И вдруг, не говоря ни слова, Бансок притягивает его к себе. Их губы сталкиваются в обжигающем поцелуе. Внутри что-то лопается, разливаясь горячим потоком по всему телу. Голодные поцелуи не прекращаются и тогда, когда Бансок, сминая мягкие бедра в ладонях, валит его на кровать. Джисон не может с точной уверенностью сказать, когда Бансок успевает стянуть с себя футболку, обнажая подтянутый торс – и Джисон готов поклясться, что это самая прекрасная картина, которую он когда-либо видел. Проворные руки тянутся к ремню джинс, от чего Хан вздрагивает, упираясь рукой в покрывшуюся испариной грудь. – Хен, я никогда не…, – встревоженно сообщает Джисон, – У меня никогда не было… «Я знаю», блестят его глаза, и он с новой силой принимается покрывать тонкую шею влажными поцелуями, оставляя следы укусов. Джисон безбожно стонет, когда чужая рука обхватывает его уже ставшее болезненным возбуждение, и срывается на крик, когда Бансок, предварительно позаботившись только о презервативе, входит, растягивая тугие упругие стенки. Джисону больно – он до крови закусывает нижнюю губу. Джисону страшно – он сильнее зажмуривает глаза. Первый раз должно быть больно, ведь так? Пытка длится до тех пор, пока Бансока не накрывает оргазм, сотрясая все его тело. И еще не известно, кто ждал завершения больше – Бансок, чьи безумные глаза затуманило наслаждение, или Джисон, все еще возбужденный, но чувствующий болезненное жжение, распространяющееся по всему телу. Бансок переворачивает его на спину и, дразня бусины сосков, берет в рот, умело орудуя языком. Ноющая боль будто отходит на второй план, и Джисон отдается поглощающему всякий здравый смысл чувству наслаждения. Чувствуя приближающийся оргазм, Бансок приподнимается, сменяя рот рукой, и Джисон изливается ему в кулак. – Прости, если было больно, – говорит Бансок, стирая мутно-белую жидкость салфеткой. – Нет, – тяжело дыша отвечает совершенно опустошенный Джисон, – Все хорошо. Спасибо. – Ты благодаришь меня за секс? – приподнимая бровь, интересуется тот. – Да, – пожимает плечами Хан, – А что тут такого? Бансок только смеется в ответ, смахивая прилипшие ко лбу пряди.

✧

четыре года назад

– Вы что?! – Сынмин подскакивает на месте и, кажется, чуть не падает со стула. Благо, в кофейне почти никого нет, и единственными свидетелями его бурной реакции становится безучастный бармен со скучающим лицом и молодая девушка, уткнувшаяся в экран ноутбука. – Тише ты! – шикает Джисон, призывая друга слегка снизить обороты. – Погоди, – беря вверх над своим изумлением и негодованием, отвечает Сынмин и принимает волевое решение о том, что ему следует спросить первым, — Он не заставлял тебя? – Сынмо! – одергивает Джисон, – Прекрати плохо о нем думать. – Я не могу перестать плохо думать о ком-то, кто мне не нравится, – дует губы Сынмин, – Ты мой друг, и я обязан задать этот вопрос. – Хорошо, – вздыхает Хан, – На самом деле, я потянулся к нему первым. Он получил мое согласие еще до того, как все началось. Сынмин кивает, пытаясь сдержать разочарование. – Вы уже говорили об этом? – продолжает расспрос Сынмин, пытаясь больше не давать волю раздражению, ведь он знает, насколько Джисон чувствителен у чужим словам. – Э…, – Джисон почесывает затылок, – Потом мы просто стали смотреть «Очень странные дела». Знаешь, все-таки, первый сезон гораздо лучше… – Джисон, очнись! – Сынмин хлопает его по руке, – О чем ты вообще? Ты ведь понимаешь, что вы должны были поговорить об этом? – Конечно, понимаю, – вздыхает Джисон, – Я хоть и идиот, но не тупой. – Иногда я в этом сильно сомневаюсь, – бросает Сынмин, делая небольшой глоток кофе, – Просто… не позволяй ему сделать тебе больно.

✧

четыре года назад

Еще неделю Джисону больно сидеть. Но несмотря на это, он, кажется, впервые понимает значение фразы «бабочки в животе». Рассматривая себя в зеркале, он мягко касается красных отметин на своих ключицах – так, будто боится стереть их одним неосторожным движением. Каждое воспоминание об обжигающих кожу прикосновениях заставляет его задыхаться. Неужели ему больше не придется притворяться приятелем–дурачком? Они не общаются все выходные: Джисон то набирает, то стирает сообщение, не в силах отправить даже пресловутое «привет». В понедельник, надеясь, наконец, увидеться, Джисон с трепетом в сердце отправляется в школу, но, поинтересовавшись у ребят, с которыми Бансок состоял в одной баскетбольной команде, узнает, что он болен и не появится на занятиях в ближайшую неделю. Обеспокоенный его состоянием, Джисон, преодолевая собственное стеснение, пишет и звонит, но ответа не получает. Волнение нарастает с каждым днем: Джисон все чаще ловит себя на мысли о том, что Бансок не относится к нему так же, как он относится к нему – однако, тут же отмахивается от них. Сынмин недоволен, но понимает, что Джисону не до наставлений, и просто пытается отвлечь его вкусностями, приглашениями в кино и нелепыми шутками. Время тянется медленно, но все же идет, заставляя Джисона сомневаться в реальности всего произошедшего. Его чуть горьковатые губы на его губах, горячие ладони – на бедрах, язык – на шее, все это кажется таким призрачным, почти ненастоящим. В следующий понедельник, лишь переступив порог аудитории, Джисон видит его – все такого же привлекательного, настоящего, смеющегося над чьей-то очередной шуткой. В груди что-то болезненно сжимается, и Джисон усилием воли заставляет себя пройти к своему месту, вести себя как ни в чем не бывало, улыбаться, дышать. Бансок замечает его краем глаза и машет рукой – так, как делает всегда, встречая Джисона в стенах в школы после выходных. Хан мысленно благодарит судьбу за то, что Сынмина сейчас не рядом – дежурит в школьной столовой. В течение дня он так и не находит в себе смелости подойти к нему – только не здесь, рискуя разреветься на глазах у всех. Лучшим решением видится дождаться его у выхода из раздевалок – на этой неделе баскетбольная команда тренировалась каждый день перед пятничным матчем. Чего именно ему хотелось Джисон и сам не знал: его, несомненно, угнетала недосказанность, но еще больше его угнетали собственные чувства, пребывающие в состоянии полного хаоса. Он все еще был влюблен и... разочарован. Когда весь состав баскетбольной команды покидает раздевалку, за окном уже темно. Джисон не может больше ждать и отправляется на поиски. Приоткрыв двери, он просовывает голову в проем, но, не обнаружив признаков чьего-либо присутствия, делает шаг. Длинные ряды локеров, тусклый электрический свет, удушливая влажность воздуха, все это было так не близко Джисону, на дух не переносившего агрессивный любой спорт. Чуть привыкнув к незнакомой обстановке, он вдруг осознает, что доносящийся до него шум исходит вовсе не от гудящих ламп накаливания, и двигается в сторону душевых. За углом: такая до боли знакомая подтянутая фигура, склонившаяся над чьей-то обнаженной спиной и вдалбливающаяся в чужое тело. До Джисона доносятся едва различимые сквозь шум бегущей воды стоны. Он чувствует, как съеденный ранее обед просится наружу, и едва сдерживает приступ накатившей тошноты, вываливаясь из помещения и прочь, прочь отсюда.