Созвездия на твоей коже

      

☼☽ — ✩⭑

             Пятница подкралась незаметно, по плану намечался вечер мультиков, а уже это означало, что как минимум трое из трёх с половиной будут просто в прекрасном настроении перед долгожданными выходными. Тот самый вечер, когда за окном уже темнело, глава четы Чон не ленился и сдвигал все части дивана-конструктора в огромную постель на всю гостиную, его муж наваливал каждому по щедрой порции домашнего мороженого с шоколадом, и все — Чонгук, уже не совсем маленькая Мунбёль и Тэхён с самым важным членом семьи у себя под сердцем — разваливались перед телевизором сплетённым большим комком, состоящим из рук, ног и даже виляющего хвостика постаревшего Бама.       Прошло ни много ни мало почти пятнадцать лет с того самого момента, как порог студии переступил совсем ещё юный омега с горящими глазами и дрожащими ладонями, нервно сжимающими пушистый свитер. И Чонгук примерно тогда же, только увидев его, пообещал себе обожать, оберегать и бить не только тату, но и морды всем, кто осмелится хоть как-то не так взглянуть на это сокровище. Правда, ему пришлось повторяться перед скептично настроенными отдавать единственного сыночка-цветочка Намджуну с Сокджином, потом самому себе, ныкая коробочку с бриллиантом на верхние полки шкафа, затем и самому омеге под шикарным венцом. Но это явно того стоило.              Ведь в отношения он нырнул бомбочкой — счастливо, сумбурно, немного безбашенно, с помпезными брызгами, но, кажется, навсегда.              Ким принёс пастельных тёплых красок в его скучную холостяцкую жизнь. Больше никаких тебе мужицких тусовок непонятно у кого и неизвестно на сколько, никаких тебе странных перекусов, беспорядочных связей, а иногда и их полного отсутствия, никаких тебе шесть сеансов подряд с девяти до одиннадцати вечера чисто на выносливость и откровенный похуизм на свой собственный организм — Чонгук спустя всего месяцев семь коротких посиделок в машине под подъездом омеги и полноценных свиданий только по выходным не выдержал и под грозным намджуновым взглядом и понимающим сокджиновым уже помогал паковать чемоданы. Потому что интенсивная работа прокручивала через мясорубку, и, вместо того, чтобы падать мешком на холодную постель, хотелось падать разнеженным и хныкающим от родных прикосновений комочком в трепетные объятия. Потому что хотелось постоянно рядом. Потому что скучалось невыносимо.       С возрастом омега почти не изменился — абсолютно такое же солнышко, в чьих лучиках мужчина с неприкрытым мурлыканьем грелся по утрам. Просто это солнышко стало намного, намного ярче. Он перевёлся в другой университет, записался на курсы графического дизайна, пытался успеть везде и сразу, ухватиться за любую возможность, даже если та вертела хвостом и огрызалась в ответ. В водовороте новых людей, дедлайнов и стремления быть умничкой перед преподавателями (некоторым из них самим бы неплохо было бы заново выучиться), Тэхён стал увереннее, расправил крылья, в его характере постепенно проросли тонкими, но прочными нитями упорство и целеустремлённость. Он стал взрослее. И если у Чонгука на законных правах были привилегии подпитываться его теплом, набираясь смыслом жизни перед очередным понедельником, то для других солнце становилось опасным ультрафиолетом. Без SPF, короче, не подходи, иначе — обожжёшься.              Не сказать, что это было чем-то ужасным, но последний курс дался ему особенно тяжко: вымотанный до предела, он едва вытягивал домашние (Чон не сдерживался и ласково называл их ебанутыми) задания и из последних сил выжимал из себя почти что целомудренные поцелуи перед сном. Но и это время быстро пролетело, уступая место новым амбициям и ощущению стабильности: сеть студий «Nochu-Ink» постепенно разрасталась, а Тэхён наконец-то получил диплом и вышел из этого здания, как ни странно, мотивированным и слегка удивлённым тому факту, что у него всё действительно начало получаться. И даже без связей родителей.              Совместная жизнь подарила уникальную возможность узнать друг друга с новой стороны. Вот, например, Чонгук раньше не мог понять, почему его возлюбленный чуть ли не дракой отбирал у него всякий, как он искренне считал, мусор. Ну правда, кому ещё могут понадобиться старые чеки, билеты из кино или фантики от конфет? Ответ нашёлся спустя примерно месяц, когда он совершенно случайно наткнулся на большую коробку, мирно спрятавшуюся на дне шкафа, которую он раньше почему-то считал невидимой. А в ней — целая история. Всё, что он бы без задней мысли выбросил или оставил пылиться где-нибудь в галерее телефона, оказалось бережно сохранённым: аккуратно сложенные те же билеты, перевязанные тонкими атласными лентами, фотографии, засушенные цветы, когда-либо подаренные им на свиданиях. Альфа аж схватился за сердце, больно кольнувшее в словах: ты задолбал чувствовать, вся твоя любовь к этому человеку в меня уже не вмещается!              Чон тогда вовремя затолкал свой писк поглубже, скользнув взглядом дальше по сложенным любовным запискам… Это были небольшие стикеры, которые он любил тырить на ресепшене у своей администраторши. И совершенно невинно пожимал плечами на грозный вид Мирэ и закатывал глаза на смех Хёнджина, грея очередную стопку квадратиков в кармане. Чувствовал стыд примерно на ноль процентов, потому что видеть то, каким счастливым становился Тэхён, находя вгоняющие в краску или милый комплимент, или смущающую фразу то в книге, то под чехлом, под тарелкой, на холодильнике, в сумке, вошло в такую же привычку, как, например, почистить зубы утром и обязательно перед сном.              Он тоже хранил память. Только немного по-другому. Не в коробке (их насчитывалось уже четыре), а в голове, словах и поступках, которые говорили о настоящей любви не хуже атласных ленточек.              — Стареешь, бро. Забив в Теккен променял на Дисней, — как-то заметил Хёнджин не без врожденной токсичности, на что Чонгук лишь безразлично пожал плечами и с таким же невозмутимым видом продолжил заматывать кушетку в пищевую плёнку.              — А сам-то? Когда надо, до тебя не дозвонишься: «Извини, хён, я на тренировке, я забираю малых со школы, я на даче сажу ёлку, я с Феликсом у врача, я с Феликсом на шоппинге, я у Феликса под каблуком…» — иронично усмехнулся альфа, на всякий случай уворачиваясь от летящего карандаша в его сторону. Его друг такой предсказуемый, он выучил наизусть эти приступы агрессии, когда тому нечего ответить.              — Ёлка, кстати, классная, но вырастет плюс-минус к тому времени, когда нашим внукам будет по десять.              — Классная, да.              Хёнджин сказал что-то ещё, но Чон предпочёл проигнорировать. На дальнем столе заработал принтер, и ему показалось, что это затарахтели его шестерёнки в голове: он стал высчитывать до секунды, в будущем потраченных на сеанс. Альфа редко брал кого-то в работу, но за большие, очень большие деньги — да, конечно, естественно, бахилы здесь, верхнюю одежду туда, проходите, выбирайте эскиз, пожалуйста.              Хван взял в работу альфу, который хотел забить полностью грудь и руку, и Чонгук просто не мог не помочь, иначе бы лучший друг горбатился над этим смельчаком с самым высоким болевым порогом на свете сеансов пять. И это, кстати, чуть ли не первый масштабный проект за последний год. Просто мужчина с головой ушёл в предпринимательство и держал между пальцами какие-то очередные бумажки, к его сожалению, куда чаще, чем родную и незаменимую округлость машинки. Но он ни о чём не жалел, ведь финансовая стабильность, тревожный чемоданчик на все случаи жизни, недвижимость и матрас, забитый деньгами, казались всё же лучшей перспективой, нежели хобби, на которое уходило всё здоровье: проблемы со спиной, что вполне очевидно и даже несколько иронично несмываемой краской легли на его повседневность, а регулярные массажи — неотъемлемой её частью.              Он решился на такой серьёзный шаг примерно в ту же секунду, когда в один из обычных вечеров отчего-то заплаканный Тэхён по-хозяйски забрался на альфьи колени, вырывая с рук приклеенный к ним планшет, уткнулся влажными от слёз губами в чужие и шепнул, что они больше не одни.              Лет в восемнадцать-двадцать, когда слова «семья» и «дети» казались ему на уровне чего-то недостижимого и очень абстрактного, Чонгук иногда ловил себя на такой мысли: а что бы он почувствовал, ну чисто гипотетически, если бы узнал о возможном пупсике? Какой была бы его первая реакция? Ступор, паника, восторг, страх, радость? Всё сразу? А если не от любимого? Тогда альфа знатно накрутил себя перед сном, но всё же пришёл к довольно разумному выводу: скорее всего, будет очень удивлён, а дальше уже как повезёт — зависит от жизненных обстоятельств.              И как же он был прав. Тогда, не скрывая совершенно дурацкой улыбки и бережно поддерживая своё сокровище за мягкие бёдра, чтобы не свалился, Чон расцеловывал мокрые плюшевые щёки и всем своим видом напоминал диско-шар: его спектр эмоций физически не мог вывезти всё то, что на него вмиг свалилось. И второй раз это произошло через семь месяцев. Он буквально не мог собрать себя по счастливым кусочкам, когда на его голую грудь аккуратно положили ещё тёплый румяный свёрток. Чонгук в тот момент буквально застыл столбом, хотя руки автоматом накрыли маленькую спинку, перестал дышать и в панике стал умолять уставшего мужа, не сдерживающего ехидного хихиканья, перестать с него прикалываться и поскорее подсказать, что делать. Желательно пошагово и с картинками.              Тогда его хватило только на то, чтобы зажмуриться от стреляющей в голову мысли — пора откидывать юношеский максимализм в топку и окончательно становиться взрослым. Ведь крошка уже здесь, маленькая и беззащитная, зависимая целиком и полностью от них, от него, она заснула почти что сразу, едва уловив убаюкивающий травяной феромон отца.       Мунбёль — его маленькая звёздочка, абсолютная его копия что внешностью, что характером, что повадками, что даже родинками (Тэхён до сих пор очаровательно дуется из-за этого несколько пугающего факта и даже не пытается скрыть, что завидует) — появилась на свет столь незапланированно, но, как бы это парадоксально ни звучало, очень вовремя. Она стала его лучшей подружкой с нуля лет, компаньоном по безбашенным идеям и идеальным прикрытием, когда разговор заходил про какую-нибудь новую игрушку, которую Мун-и ну очень хочет, ну, Тэ, пожалуйста, ну давай купим! А ещё незаменимой помощницей и внимательной наблюдательницей, когда старший омега из-за природной скромности снова утаивал про какие-то проблемы, банальную усталость, плохое настроение или внутреннюю бурю, а младшая всё видела, мотала на ус и передавала информацию туда, куда надо.              Вот и сегодня, когда вместо любимого глубокого голоса в трубке послышался не менее любимый напуганный детский, Чону пришлось выжать из себя все соки, чтобы сеанс прошёл просто молниеносно и он смог оказаться дома как можно быстрее. Пальцы до сих пор подрагивали от сильного сжатия машинки, а глаза от уже непривычного долгого напряжения ужасно болели, да так, что пришлось их в срочном порядке реанимировать специальными каплями и, чтобы лишний раз не нагружать, надеть очки. Но всё это оказалось такими мелочами… Стоило ему услышать за дверью ванной болезненные стоны, бегающую воду и весьма однозначные звуки, он заставил себя выкинуть телефон, чтобы номер скорой случайно не набрался сам по себе.              Тэхён завалился в их спальню сплошной помятостью — другого слова просто невозможно было подобрать, даже если очень постараться. Чёлку завязал небрежной пальмочкой, но короткие пряди всё равно выбивались и прилипали ко лбу противными нитками, на щеках блестели прозрачные дорожки непрошенных слёз. Весь такой маленький и хрупкий, в большущем худеялке (так называл сам омега растянутое, повидавшее многое старое худи Чонгука, которое сам альфа постыдился бы пустить даже на подстилку для Бама) и широких пижамных штанах. Он выглядел так, словно прямо сейчас нуждался во всех объятиях мира.       — Иди ко мне.       Альфа снял очки и откинул их вместе с планшетом и незаконченным эскизом куда-то в сторону, приглашающе раскрыл руки для обязательной терапии. А младшему особого приглашения и не понадобилось: он с нескрываемым удовольствием и блаженным вздохом прильнул к мужу под тёплый бок, закидывая ноги на бёдра и окольцовывая холодными руками талию. Нос тут же привычно зарылся в шею, прямо туда, где чёрные расплывчатые линии тату рассекали бархатную кожу, где любимый терпкий, смешанный со сладковатыми клубничными нотками аромат ощущался сильнее и лучше всего. Накрывал полностью, убаюкивал феромонами, заставлял чувствовать себя в полной безопасности. И в одну секунду стало так хорошо… Чонгук был уютным и большим, обнимать и быть его плюшевой игрушкой нравилось чуть ли не больше всего на свете, и Тэхён совершенно не заметил, как завязанный в морской узел желудок начал медленно развязываться, и желание выплюнуть лёгкие вместе с недавним ужином тоже стало куда-то деваться.              — Ты как? — прошептал Чонгук, чтобы не мучить наверняка раскалывающуюся голову возлюбленного ещё громом своего голоса.              — Щас умру, — откровенно честно. — Почему омегам всегда достаётся всё самое сложное и неприятное? — прогудел куда-то в шею Чон-младший, но старший давно обучился этому сложному искусству разбирать слова даже в таких экстремальных условиях. Они частенько сидели именно так.              — Вообще не отпускает? — Он ласково поцеловал куда-то в висок и начал слегка покачивать из стороны в сторону, как обычно помогал уснуть Мунбёль. Вот что точно маленькая омега вынесла из генетического кода папы, так это любовь к Чонгуку. Они даже мурлыкали почти одинаково, от одних его лишь прикосновений.              — Вообще. Даже рвать уже нечем, просто постоянные дурацкие спазмы. Такое ощущение, что скоро наизнанку вывернусь… Я тебе не мешаю?              — Всё нормально, я завтра закончу, там немного осталось, — не соврал, а просто бессовестно скрыл… Ну, не поспит он одну ночь, впервые, что ли.              — Прости, — грустно выдохнул Тэхён и в противовес словам только сильнее завозился, чтобы удобно скрутиться на альфе маленькой коалой.              Ему ни разу не стыдно, особенно сейчас, когда даже шум от соседней детской (его муж до сих пор не мог принять тот факт, что это уже не детская, а, на секундочку, подростковая), от проезжающих на дорогах машин, от скрипящей от малейшего движения кровати кумарил настолько сильно. Родные руки казались идеальным укрытием, крепкой защитой от всех внешних раздражителей.              — Меня жизнь, видимо, совсем не любит, раз даже собственный организм решил поиздеваться…       Чонгук забрался под худеялко и накрыл широкой ладонью горячую кожу где-то над пупком. Целуя пушистую макушку раз за разом, подтягивал крепче к себе, если родное тело упрямо съезжало вниз. Как бы забрать хоть крошечную часть того, через что сейчас проходил Тэхён… Мозгами понимал, что это физически невозможно, но сердце продолжало болезненно за него сжиматься. И почему-то становилось так дофига совестливо. Конечно, за омежьим хрупким положением крылась непосредственно его прямая вина, но они же вместе решились на второго. Сколько было разговоров, сомнений, нервов и анализов — не сосчитать. Чон сразу же выдвинул условие для омеги — уйти в декретный отпуск, чтобы защитить от стресса и выстроить максимально комфортную для него среду, но кто же знал, что сам тэхёнов организм решит над ним приколоться и подкинуть «приятный» бонус в виде никак не заканчивающегося токсикоза. Его постоянно штормило: то хотелось плакать, то психовать, то закрыться в комнате, чтобы отгородиться от внешних раздражителей. В эти дни он заворачивался в плед, гусеничкой валялся на всех горизонтальных поверхностях их квартиры, почти ничего не ел, чаще обычного просился в объятия и становился причиной подавленного настроения внутри всей семьи.              Первая беременность протекала намного легче, но и Мунбёль две недели назад исполнилось уже четырнадцать — вполне естественно, что с возрастом вынашивать малыша оказалось гораздо, гораздо проблематичнее. Но от этого понимания, честно, легче не становилось. Будущий пупсик номер два не жалел своего папу от слова совсем: от сочного запаха остался только намёк на сладкий привкус, сам омега был бледным и вялым, немного похудевшим, и Чонгуку было почти что физически больно на него смотреть.              — Может, стоит позвонить доктору Чхве? Я читал, что тебя, по идее, уже должно было отпустить — животик уже начинает виднеться.              — Та нет, такое бывает. Я, видимо, вхожу в тот малюсенький процент счастливчиков, которых продолжает мучить токсикоз даже на шестнадцатой неделе.              Он прикрыл глаза и ощутимо прижался ближе, и альфа тут же зарылся носом в тёмную макушку, целуя. Чон-младший уже давно перекрасился в родной цвет (лет шесть как, наверное), и сейчас, когда волосы полностью отросли и вернули прежнюю мягкость, трогать милые кудряшки стало сплошным удовольствием. До сих пор слегка влажные у висков и загривке, их природный шоколадный цвет вкусно блестел в тёплом освещении.              — Гу, это так невыносимо. Я выкинул сегодня наш плед.              — Который ты купил буквально… позавчера?              — Да, его. Он шуршал, бесил и перебивал мою дораму, представляешь?       Чонгук весь превратился в слух и поджал губы, широкая улыбка срывалась сама со себе. Хрен с ним, с тем пледом, даже если ему можно было бы найти тысячу и одно применение. В приглушенном свете бесконечно к нему жмущийся в поисках тепла и успокоения возлюбленный ощущался как уют. И Чон ещё раз для себя подчеркнул, насколько сильно соскучился. Он иногда ненавидел такие периоды работы, как сегодня, когда неожиданно появлялись любого рода проблемы или большие проекты, которые он, как партнёр по бизнесу и хороший друг, не мог свалить на Хёнджина и Сана и исчезнуть в закате. Как итог: у него был мегасложный день, шум в студии до сих пор стоял в ушах, и нежный омега был в его руках свежим глотком воздуха, которым ну никак не получалось надышаться. Его хотелось всего как можно ближе, желательно под кожу, его хотелось бесконечно гладить, жамкать, целовать и раствориться в такой приятной сладкой клубнике целиком и полностью. Собственно, этим он сейчас и занимался и планировал продолжать заниматься в течение следующего получаса, не меньше.       Видимо, «терапия» нужна была не только Тэхёну.       — Всё так плохо? — вновь подтягивая его ближе.       — Хуже, чем ты можешь представить. Меня даже бесит эта песня, что сейчас играет у Бёль-и, а она, блять, через две комнаты от нас.              — Но ты же любишь Лаува.              — Сегодня я его главный хейтер. — Его голос разбился о чонову кожу, скользнул ему под футболку и растворился в полутьме. Но мужчина всё равно расслышал, и не успел подавить упрямое желание тихо рассмеяться.              — Сказать ей сделать потише?              — Бёль в своей клин-гёрл эре, к её комнате просто так лучше не подходить. Особенно если ты без шоколадного рафа или предложения поехать на шоппинг.       — Наш ребёнок в секте, а я до сих пор об этом не знаю?              — Это тренд, Кук-а, — попытался мягко донести до него Тэхён. — Ты такой забавный, когда не шаришь.              Чонгук давно уже потерялся в этих ваших трендах и в новом молодёжном сленге тоже — ему бы вообще словарь завести, чтобы хоть иногда понимать, о чём говорит его дочь. Поэтому он совсем не расстроился, когда омежьи плечи содрогнулись в неконтролируемом смешке. Забавно, да. Обидно? Тоже да.              — Но ничего противозаконного?              — Нет… Хотя не буду врать, что не переживаю. Может, родительский контроль был не такой уж плохой идеей? — неуверенно спросил омега и слегка повернул голову так, чтобы видеть родное лицо. А оно у альфы было тоже не менее забавным, таким, словно тот вычислял сложнейший логарифм. Обычно с таким он сидел на стуле рядом с Мунбёль и, проклиная заболевшего репетитора, делал вид, что совершенно не использует искусственный интеллект в качестве скорой помощи. Математику сложно было назвать его главным достоинством.              — Но мы же вроде правильные родители и договорились не вмешиваться в её личную жизнь.              — Знаю, но она насмотрится всякого, а потом… Сегодня ей уже не нравятся её губы. Видите ли, недостаточно пухлые. «Ну вы бы с отцом могли лучше постараться, чтобы мне достались твои губы, а не его», — на грустном вздохе уронил он следом. — Но, по-моему, ты, наоборот, перестарался, что я иногда не могу различить вас в темноте.              — Эй, нормальные у меня губы, — наигранно возмутился Чон, внутренне прыгая с помпончиками, что за фразами о повседневном возлюбленный немного отвлёкся и позволил себе намёк на слабую улыбку. Даже пупсик номер два, кажется, перестал бушевать внутри и, подслушивая родителей, подозрительно притих. — Тебя же устраивают?              — Они самые лучшие, Гу, — нежно улыбнулся младший, перед тем как положить ладонь на щеку полного сомнений Чонгука и запечатать свои слова любовным поцелуем.              Действительно, самые-самые. Тэхён выучил наизусть их интересную форму в виде бантика, каждую трещинку, неровность, последствия пубертата (читать — как два маленьких шрама от пирсинга), обожал всё то, что с ним могут сделать эти губы, и только при одной лишь подобной мысли о них по телу рассыпались маленькие знакомые искорки.       Чонгук мазнул языком по нижней губе, «постучавшись», и Тэхён с удовольствием ответил. Он послушно приоткрыл рот, готовясь принимать свои заслуженные ласки. Их языки сплелись вовсе не в привычном соревновании, просто поглаживали друг друга, и омега чуть ли не замурчал от приятных ощущений. Его тело стало чересчур чувствительным, чересчур уязвимым, он был податливее обычного и не мог справиться с внезапным смущением от того, с какой аккуратностью и осторожностью действовал альфа, словно он — Тэхён — хрустальный, готовый разбиться из-за любого неверного резкого движения.       — Соскучился, капец. — Мужчина на секунду оторвался, носом очертил непривычно впавшую скулу и оставил на ней еле уловимый цём. На языке чувствовался вкус клубники, смешанный с ядрёной мятой — всё-таки его возлюбленный с незавидной частотой использовал зубную пасту и, кажется, в последние дни окончательно переехал в ванную.       — Правда? Странно, вроде видимся каждый день, — лукаво заметил младший, но всё равно с удовольствием продолжил подставлять свои щёки и лоб под влажные поцелуи. Знает же, что Чонгук чувствует себя виноватым из-за того досадного факта, что уходит рано, едва лишь успев позавтракать с семьёй, и возвращается примерно тогда, когда Мунбёль уже в пижаме валяется звёздочкой на кровати и использует своё личное время перед сном, лишённое всяких домашек, в телефоне. Знает, но имеет абсолютно законное право немного покапризничать и надавить на жалость.              Чон страдальчески промычал и потянулся пальцами к лицу напротив, чтобы завести за ухо выбившуюся кудряшку, небрежно упавшую на медовые глаза.       — Как думаешь, если я попрошу Хёнджина заменить меня завтра, каким способом он пошлёт меня?              — Он ещё ни разу не повторялся. — На языке висели пропитанные игривостью слова, маленькая дразнилка. — А что? Неужели хочешь наконец-то провести день с нами?              — Не издевайся, пожалуйста, я и так уже готов сделать почти всё, что ты захочешь, в обмен на прощение.              — Почти? — мягко усмехнулся. Он чётко уловил эту смену интонации в голосе альфы, а ещё то, как чайный крепкий феромон приобрел нотки чего-то более глубокого и знакомого, будоражащего кровь.              — Детское время ещё не прошло, не хочу потом объяснять Мун-и, почему её папа оказался у меня на лице.              — Какой же ты… — Тэхён за столько лет должен был привыкнуть к подобным фразам мужа и научиться не реагировать на них. Должен был, да. Наверное. Только мурашки всё равно предательски поползли по загривку и вдоль позвоночника, когда на ключицах ощутилось тёплое щекочущее дыхание, а затем и сам любопытный нос, который уже совсем не стеснялся хозяйничать на длинной шее и без конца тыкаться в метку принадлежности.              Чон-младший не сдержал удовлетворённого вздоха, когда старший впервые провёл короткую влажную полоску по подбородку и вниз. Он вплёл пальчики в волосы на затылке и не сдержал эгоистичного порыва притянуть голову к себе так близко, насколько это возможно. Снова завозился, но теперь не для того, чтобы поудобнее развалиться на возлюбленном обмякшей тряпочкой, а вполне себе уверенно устроиться на любимых крепких бёдрах со стойким намерением теснее прижаться.              — Не смейся. — Его издевательскую усмешку Тэхён чувствовал кожей. — Целуй давай.       Чон тут же припал мокрыми губами к шее, касаясь их припухлостью всех слабых точек. Он чувствовал чужую дрожь и сбитое дыхание. У омеги был особый пунктик на засосы, он запрещал раскидываться ими по видимым местам, потому что: а) у них ребёнок в достаточно осознанном возрасте, чтобы всё понимать и начать на них неодобрительно коситься; и б) они уже давно перешли тот этап отношений, когда хотелось кричать и хвастаться о своей принадлежности этому чайному красавчику. Он и так пропитался насквозь этим запахом, теперь запоминаясь неспелой зелёной клубничкой, вместо сочной и летней. Альфа заменил кислород, он в самом сердце, а через две стены спало (Тэхён искренне на это надеялся, ведь бесившую до первого поцелуя музыку сменила долгожданная тишина) прямое доказательство их любви, в то время как второе — в слегка округленном животе грелось под тёплой ладонью мужа, не забывающего трепетно поглаживать натянутую кожу.              Но Чонгук с этим пунктиком был категорично не согласен. Он получал не меньший кайф: язык действительно чуть ли не немел от того, как офигенски на нём оседал изменившийся омежий феромон, отмечая, что даже в первую беременность муж не пах настолько сладко, как сейчас.              — Можно? — Он пальцем огладил выпирающую косточку, до этого скрытую капюшоном толстовки. — Только один.              — Если только один.              Альфа загорелся словно лампочка и припал к выбранному местечку, мгновенно всасывая тонкую кожу. За ним последовал судорожный омежий вздох. Красный след, поблескивающий от слюны, не заставил себя долго ждать, моментально расцветая. Мужчина обвёл образовавшийся маленький лепесток завороженным взглядом, и почему-то в его глазах он выглядел намного профессиональнее и лучше, чем все чернильные рисунки, оставленные им же на телах других людей.              — Ну ладно, можешь ещё один, — прикрывая глаза от нахлынувшего секундного удовольствия, шумно выдохнул Тэхён. — Я забыл, что это оказывается капец как приятно.              Рассыпанные месяц, солнце и немного потерявшие форму звёзды игриво выглядывали из-под ткани и своим немного потерявшим цвет видом напоминали о времени, об их первой встрече, и из-за этого светились не менее ярко. Нужные объятия стали горячее. Он зажмурился, когда возлюбленный вновь приблизился за новым укусом, мгновенно зализывая. Нетерпеливо выгнулся, когда игривые пальцы полностью забрались под худеялко, скользнули назад по спине и стали рисовать причудливые узоры, то пересчитывая позвонки, то спускаясь и надавливая на ямочки.              Чонгуковы трепетные, местами несдержанные касания чувствовались хорошо — до мурашек, до едва слышного затаённого вздоха. Спустя столько лет, когда хищная неконтролируемая страсть слегка притупилась, уступая место чему-то более зрелому, глубокому и спокойному, чужие прикосновения по-прежнему разжигали внутренний огонь. Такой же обжигающий, но всё же немножко другой — по-новому согревающий изнутри, Тэхёну сложно было описать это потрясающее чувство, но он был бесконечно благодарен.              — Кук-а, — зачёсывая назад упавшую на лицо Чонгука чёлку и буквально отрывая от себя, прошептал омега. Зрачки его расширились и заблестели.              — М?              — Я хочу…              Продолжение явно сладкой просьбы утонуло в оглушающем стуке, и двое сначала даже не поняли, откуда доносился звук. На понимание ушло мучительно долгих пять секунд. Омега моментально снялся с бёдер мужа, под тихий смех чуть ли не уронился пять раз, пока пытался впопыхах перекинуть ногу обратно. По-прежнему прелестный, забавный и сейчас неуклюжий, пытался привести щёки в прежний бледный цвет, прикладывая к ним вмиг вспотевшие ладони. Хорошо, что они с детства заложили в ребёнке привычку стучать, иначе он не знал бы, в какой тени запрятаться, под одеяло нырнуть или вообще лучше протереть пыль под кроватью. Не то чтобы они стеснялись проявлять чувства перед дочерью, которая показательно закатывала глаза и морщила носик при виде очередных телячьих нежностей, просто ещё секунда, и Тэхён попросился бы пересесть с коленей чуточку повыше…              — Да, Бёль-и? — максимально невинным голосом пролепетал Чон, не сводя ехидного чёрного взгляда со смущенного мужа. За что тут же получил болючий толчок в плечо и в момент потерял всю свою спесь.              — О, вы ещё не спите. — В дверном проёме появилась тёмная кудрявая макушка, а затем и невысокий силуэт в любимой пижаме и маской на лице. Сна, судя по её взбудораженному виду, не было ни в одном глазу, но Тэхён не собирался ругаться — завтра всё-таки суббота. Она прыгающими шажками запрыгнула на кровать и легла на живот, чтобы нетерпеливо протянуть родителям свой телефон. — Вот.              — Вот?              На одном из скринов были чёрные тонкие линии, которые красиво тесно переплетались и представляли собой абстрактный изящный рисунок отпечатка собачьей лапки.       Оба понимали примерно ничего, и следующие слова маленькой омеги тоже особо не внесли ясность.              — Хочу сделать с Бам-и что-то подобное. Ты же нарисуешь?              — Для чего? — хлопал глазами Чон в абсолютных непонятках.              — Пап, ну не тормози! — обиженно надула губы Мунбёль, и Чонгук в её мимике невовремя нашёл очаровательность мужа. — Для татуировки.              — В смысле?! — Альфа переглянулся с таким же ничего не понимающим Тэхёном, в глазах которого теперь вместо смущения переливался всеми оттенками красного примерно такой же вопрос.              — У вас же там работает новый мальчик, если я не ошибаюсь, — запоздало пролепетала Мунбёль, забирая телефон и тут же его блокируя. — Мне так понравились его работы, он так круто набивает! А Чимин-хён так вовремя подарил сертификат на день рождения… ну и я в общем подумала… — Она скосила взгляд на свои пальцы, судорожно сжимающие пуховое одеяло, когда заметила, как отцовский с каждым её словом терял свой цвет и сгущался. Папа тоже подозрительно молчал, поджимая губы, и наблюдал за надвигающейся бурей.              — Я его убью.              А в голове крутился один-единственный вопрос — за что первым прикончить одного из лучших друзей его мужа, вечного молодого и современного, с вечным шилом в заднице крёстного, который, как выяснилось, очень плохо справляется со своими обязанностями… За то, что посмел даже подумать о том, чтобы свести того зелёного альфу-малолетку-стажёра на полставки и его маленькую крошку, которая ну совсем ещё крошка и совсем ещё его? Или за татуировку в четырнадцать?              А можно за всё вместе?              Но он ещё не подозревал, что спустя всего пару-тройку лет будет сидеть с этим же теперь не просто мальчиком, а почти зятем, за одним столом в их квартире под звуки капризов трёхлетнего омежки, который с прирождённым упрямством будет пытаться накормить себя супом, но накормит в итоге свои пухлые щёчки и лоб. Чонгук будет вытирать сына и отчаянно стараться не заплакать от осознания того, что Мунбёль, его звёздочка, выпорхнула из-под отцовского крыла так неожиданно и быстро, и сейчас рядом с этим альфой улыбается особенно, несколько смущённо, но абсолютно счастливо, неловко заводит кудряшки за ухо — светится ярко-ярко. Она будет прижиматься к своему парню и рассказывать родителям историю их любви, такую же простую, но романтичную, начавшуюся максимально знакомо…              Первый взгляд, первая улыбка, неловкий диалог, дыхание одно на двоих и первая татуировка.