Ручаюсь головой, душой и сердцем

Минхо не холодно. Конечно, с чего бы: он в дутой куртке с расцарапанным локтем, шапке-ушанке до бровей и двух подштанниках, напяленных спонтанно и перед самым выходом – тут не до мороза. Если вытащить из карманов с флисовой подкладкой руки, можно даже разглядеть поднимающиеся облачка пара. Представить себя волшебником из детской сказки и порадоваться. Вспомнить, как ребёнком часами пялился на картинку с рыцарем, восседающим на белом коне, на его золотые локоны и блестящие на картиночном солнце латы. Так что Минхо определенно точно не холодно. Ну вот совсем. – Щёки все красные, ну ты посмотри! И на кой чёрт тебе этот парк вообще сдался, а? Джисон ворчит как бабка с лавочки, приплюсованная к деду с балкона первого этажа. В нём, может, умещается и пара стариков, и их разжиревший кот, и кассирша, вечно недовольная жизнью, и мамаша с коляской и орущим чадом. Сам Джисон периодически примеряет на себя роли каждого своего составляющего, зачастую наслаивая одну маску на другую. Так он, например, умеет ворчливо кряхтеть над Минхо и его стряпней с утра пораньше, над ценниками в продуктовых и на своих коллег в офисе. Иногда включается орущий малыш, только Джисон обычно орёт что-то весьма определённое, что-то из разряда «Минхо, твою за ногу, ну какого хера?! Я же просил стирать белое и цветное отдельно, ну сколько можно!», тряся перед апатичной физиономией порозовевшей, аки расцветшая роза, новой футболкой. Минхо правда очень стыдно, но и его понять можно! Он загружал эту шайтан-машину в три часа ночи будучи со смены, скажите спасибо, что он её вообще запустил. Так вот, о Джисоне. Бывают и моменты, когда он превращается в разжиревшего кота. Не в буквальном смысле, нет, но в кота уж точно. Он укладывается за спиной сидящего на диване Минхо калачиком, обвиваясь вокруг, носом утыкается в правое бедро, а коленкой тычется в левое. Очень удобно, опуская руку с панели ноутбука, пальцами натыкаться на подставленную макушку и слушать, как после ласковых почёсываний мерное сопение переходит в почти урчащие вибрации. Но сейчас Джисон ворчит, тормозит Минхо выставленной ладошкой в варежке и сам становится напротив, чтоб наверняка. Тянется к воротнику и торчащему из него капюшону. Взбивает, будто подушку, поправляет, укладывая так, чтоб на бок не свешивался, и закутывает поплотнее. Прикрывает этот имитированный шарф, правда, только подбородок, но ради спокойствия Джисона Минхо готов и потерпеть с возниканиями. Всё равно ведь замотает, так какой резон спорить? – Я понимаю, душа художника не дремлет, но сейчас, простите, восемь часов, да и ты не художник всё-таки. Посидели бы дома, бутеры с чаем навернули, а завтра сходили погулять. Чего тебе сейчас-то неймётся? – всё ещё бурчит куда-то в пышное облако красного в клеточку шарфа он. Минхо молча шагает дальше, продолжая успокаивающе поглаживать сцепленную со своей ладонь. Руки в кармане переплелись подобно змеям в гнезде, бегающие по ребру пальцы мимолётом царапают теплую кожу. Какой же его Хан-и всё-таки нетерпеливый... От нервов это, что ли? – Погоди, вот дойдём, а потом будут тебе и бутеры, и чай, и всё, что пожелаешь. – Ты меня телепортом домой что ли отправить собрался? И где же он, стесняюсь спросить, обретается? Уж не в пруду ли? – Минхо обожает эту интонацию не меньше Джисона, потому смешливо фыркает в края капюшона, выпуская облачко пара. Ему не просто смешно, он в абсолютном восторге. – Не в пруду ли, – в излюбленной манере вторит ему Минхо. – Там никакого пруда и впомине не осталось, лёд один. Так что телепортацию таким образом придётся осваивать через кровь и пот, никак иначе. Приложишься пару раз головкой, очухаешься в больнице – вот и все технологии. – Головкой бы, конечно, прикладываться не хотелось... – усмехаясь, Джисон меланхолично распинывает валящийся со всех сторон снег, расчищая дорогу себе и параллельно закидывая ботинки Минхо. Сам же потом будет ныть, что обувь стоит не сушена не мыта... Джисон тем временем уже успевает сам отфыркаться со своей же шутки и начать нетерпеливо оглядываться. Кругом одни заснеженные деревья, редкие прохожие, стремящиеся как можно быстрее покинуть парк, фонари, горящие через один, и лавочки – изрезанные и изрисованные жертвы уличного творчества. Минхо видит в них кусочки себя, и от таких поэтичных сравнений ему становится дурно. Дурно и душно. Он расталкивает подбородком гнездо, выстроенное Джисоном, и вдыхает морозный воздух, отдающий покалыванием в нос и горло. Холод будто оседает на языке, только открой рот – и он выпадет в мерцающее море под ногами, возвращаясь к своим сородичам. Пока Минхо придаётся подобным философским размышлениям, тропинка наконец выводит их к мостику. Проходит тот через самую середину озера, к тому же необычайно низко над водой, так, что в летнее время можно спокойно мочить в воде лодыжки, затянутые в сандалии. Можно кидать в ставшую такой близкой озёрную гладь камешки, нарушая обыденный покой, можно, свешиваясь с перил, рассматривать своё отражение. Можно уронить вниз панамку и горестно наблюдать, как затапливающая легкую ткань вода утягивает только приобретённую вещицу в свою глубину. Можно ходить сюда с магнитиком на шёлковой верёвке и вылавливать с озёрного дна монетки, которые прохожие кидают на удачу или потому, что так делают все. А можно привести сюда зимним февральским вечером Джисона и открыть ему картинку побелевшего спящего парка, фонарей, горящих через один, исписанных лавочек с кусочками своей души. Можно... – Эй, у тебя глаза что ли примерзли? Ау-у? Можно целовать в нос парня, уложившего свои ладони в непарных варежках с оленем и снежинкой на раскрасневшиеся от мороза щёки. Можно спускаться с носа на левую щеку к родинке, на правую к упавшей ресничке, подниматься к брови и уху, снова спускаться, теперь уже к губам. К аккуратной верхней и чуть более пухлой нижней, к засохшей корочке, шрамику на подбородке, к уголку растерянной улыбки и нежно, будто кот подлез, проводить языком по ряду зубов, почти облизывая. Минхо просто обожает обращаться в клубок мурчащей нежности и лезть чуть ли не на голову к понарошку отбивающемуся Джисону. Садиться, ложиться, укладываться клубком на колени, залезать между спинкой потрёпанного дивана и сгорбившимися лопатками, оставляя лёгкие поцелуи на выступающих позвонках. Сидя на полу перед тем же диваном, запрокидывать голову, укладывая между коленей и ловя стремительный недоумённый взгляд круглых глаз цвета чёрного шоколада. Лежа в обнимку под самодельным пледом, будто сшитым из квадратиков разного цвета и материала, закидывать на мерно сопящего рядом ноги, руки, залезать сверху полностью, придавливая собственным весом. Утром на кухне обнимать со спины, укладывая подбородок на плечо в растянутой футболке, пролезать между столешницей и пытающимся разлепить глаза Джисоном с кружкой пакетированного кофе в руках и дуть на подрагивающие ресницы. Джисон в такие моменты обычно морщиться, потому что со сна всегда злой – хуже чёрта, но аккуратно отставляет напиток, предварительно отхлебнув столько, сколько за раз поместиться, и утыкается лбом в ключицу. Минхо гладит его, проходясь ладонью от шеи до талии, приподнимает за плечи, убирает взъерошенную со сна челку. Смотрит, словно созерцает самое красивое природное явление, и мягко целует в висок. На стуле, у ванной, на балконе, у стола, на диване этом полуживом – ну негде у них больше приземлиться, только на полу задницу морозить. Где-нибудь да примостится под тёплым боком, подлезет под руку или клюнет в щёку. Сейчас он в эту щёку, ту, что с родинкой, просяще утыкается, и смотрит побитым зверем, отстраняясь. Почти обиженно смотрит, будто разревётся сейчас. – Не нравится? У Джисона перехватывает дыхание. Вокруг сумерки, с неба начинает сыпать снег большими хлопьями, по обе стороны от него замерзший пруд, заваленный сугробами, будто луну наизнанку вывернули и это – кратеры. Напротив него стоит его родной, жутко падкий на романтику и уже поди отморозивший себе всё, что можно, кот-переросток и глядит так, будто ему на день рождение в подарочной обёртке принесли вместо желанного конструктора пустую коробку и ткнули в нос фигой. Сердце от такого совсем жалобно ёкает и Джисон обратно тянется к раскрасневшемуся лицу. Шепчет: – Ну и дурак же ты у меня. И: – Тебе мама разве не говорила, что на морозе целоваться вредно? В квартиру вваливаются не два счастливых присыпанных, будто пирожные, снежным порошком человека, а два задолбанных мокрых и неплохо так подмёрзших сугроба. Куртки тут же вытряхиваются в подъезд и отправляются ближе к батарее, ботинки ставятся туда же. Джисон, как маленький маньяк, нервно семенит в сторону чайника, сливая остывшую воду в графин и наполняя новой из-под крана. Ставя его подогреваться, он снова меняет маршрут передвижения и летит в комнату, чтобы осуществить коварное злодейство, так вовремя осенившее его светлую голову. Минхо стаскивает с себя мокрые худи и футболку, когда чувствует ледяные пальцы, пробегающие по его рёбрам, как по клавишам музыкального инструмента. Пронзительный писк оглашает всю округу. Джисон весел и удовлетворён, а ещё зажат между холодильником и ангелом возмездия в лице Минхо, упорно сующим свои холодные конечности под Джисонову водолазку, пока тот орёт благим матом. То ли пальцы согреваются, то ли вместе с закипающим чайником начинают свариваться мозги, но руки, остановившиеся на лопатках, больше не представляют из себя угрозы. Не такого характера уж точно. Минхо смотрит на него внимательно, изучая всю подноготную его глазного дна, прежде чем с гаденькой ухмылочкой ущипнуть за сосок. Секунду пораскинув мозгами, Джисон в отместку впивается ему в губы. Месть завершена успешно. Минхо кусает его в ответ, и это уже что-то глубже банальной шалости, это почти приглашение, и кто такой Джисон, чтобы отказаться. Пока Минхо мечется между линией его челюсти и мочкой, он, чуть оттягивая, накручивает лохматые прядки на пальцы, вдруг резко сжимая и запрокидывая голову. Водолазка валяется где-то в ногах, Минхо добирается до его кадыка и, кажется, пытается его выцеловать. Или откусить, он на всё способен. Губы обдают кожу жаром, от места поцелуя разбегаются мурашки. Влажные следы устилают дорожку от подбородка до яремной впаденки, будто выводят путь по карте. Сокровищем, отмеченным красным крестиком в конце, совершенно спокойно может оказаться ящик Пандоры, тут уже как повезёт. Внизу живота оседает подобие напряжения, когда над ключицей появляется маленькое пятнышко, закреплённое следом от зубов. Колено вдавливается где-то между ног, а руки Джисона притягивает Минхо ближе, оставляя лёгкие следы от ногтей. С губ почти одновременно срывается слабый стон, тонущий в надрывающемся бульканье чайника. – Минхо, Минхо, Мин... Придурочный, он щас взорвётся! – Кто? – в осоловелых глазах плещется, стукаясь о края зрачков, искреннее замешательство. – Конь в пальто, а сверху бантик! Чайник, Минхо, чайник! – Джисон отпихивает навалившуюся тушку и спешит к визжащему прибору. Минхо так и остаётся на месте лупать круглыми глазами. Пресмешная получается картина, надо сказать: полуголый, взъерошенный, потный и весь красный Минхо за каким-то макаром всё ещё вжимает одну ладонь в холодильник, второй при этом задумчиво почёсывая живот. Уссаться можно, какой он сейчас подвисший, будто заснёт прямо так, стоя. Сам новоиспечённый лунатик переводит туманный взгляд вниз и прострационно возит пяткой по отброшенной в порыве чувств водолазке. Нет, ну что за дурень в самом-то деле! – Ну ты смотри, куда своими вонючими носками полез, а... Мне в ней завтра на работу, если что. Сам стирать будешь? – глаза ехидно сощуриваются, брови выгибаются в издёвке. Минхо с их многострадальной стиралкой в постоянных контрах, и кому, как не Джисону это знать. Он до сих пор помнит тот тотальный ужас, когда пол залит водой, все полотенца свалены в одну мокрую хлюпающую груду, а посреди всего этого бедлама сидит его милый парень, тоскливо хлопающий своими волшебными зенками и виновато бубнящий под нос «это не я, оно само». Ага, оно само, видимо, потрудилось себя загрузить, так и не дождавшись подмоги из вне, но, вот беда, не удосужилось проверить положение шланга. Сейчас же Минхо послушно подбирает водолазку и, попутно не совсем элегантно вписываясь в косяк, бредёт в сторону спальни. Спальни, которая и гостиная, и рабочий кабинет, и гардероб, а иногда даже вторая кухня. До ванной дело не доходило, в тот злополучный день второго всемирного потопа не без помощи полотенец всё разрешилось «в сухую». Джисон успевает разлить чай и откопать в дальнем углу шкафа шоколадное печенье, пока Минхо, по видимому, решил прикорнуть, не донеся свою ношу до пункта назначения. На его поиски приходится выдвигаться сразу после вскрытия упаковки с благоухающим сокровищем. Обнаруживается пропавший около шкафа-купе, стоящим аккурат напротив полок с бельём. Вид у него всё ещё такой, будто он во сне видел единорога, а проснувшись, узрел, как этот самый единорог жрёт его любимую герань. А у Минхо нет герани, тем более любимой, и единорогов он никогда вживую не видел. Это уже начинает беспокоить, поэтому Джисон без прелюдий выхватывает у Минхо водолазку, наконец-то провоцируя его отмирание. – Минхо-я, ты с нами? Я гляжу, ты что-то очень интенсивно обмозговываешь и против ничего не имею, но вид у тебя какой-то... – Джисон пытается подобрать что-нибудь эдакое, какое-нибудь меткое словцо, но, собравшись, резко выдыхает, спуская с себя всю показушную усмешку. Спрашивает коротко, с неприкрытым беспокойством: – Всё точно хорошо? Глаза напротив несколько раз моргают, избавляясь от одного им понятного наваждения. Вместо осоловелости в них теперь растекаются неприкрытая нежность и совсем немного вины. – Да, всё в норме. Просто... Там, на кухне... Просто ты бы видел себя моими глазами, Сон-и... – совсем уж мечтательно улыбается Минхо, притягивая ошарашенного Джисона к себе за талию. – Такой красивый, милый, самый смешной и так близко. Чтоб ты знал, мне жутко с тобой повезло. А водолазку я, наверное, всё-таки постираю, она вон какая мокрая. Я, кстати, и в ручную стирать умею, так что не бойся. Джисон слушает всё это будто из-под толщи воды, но под конец сквозь многотонный слой пробивается шелестом под ухом «мне» и « с тобой повезло», и теперь лицо наверняка уродливо залило краской, а глаза тоже нужно куда-то деть, и при этом приятно до боли и хорошо. Джисон благодарно прижимается в ответ, сцепляя руки на лопатках, утыкается носом в шею и бурчит, щекоча кожу жарким дыханием: – Спасибо. Я тоже тебя люблю, – на последних словах становится совсем сопливо, и он тычется в шею ещё и лбом, скрывая от мира бегающие в волнении глаза. Сверху раздаётся смешок, тут же заглушаемый подставленной макушкой, на которую приземляется аккуратный поцелуй. Минхо всё ещё улыбается, Джисон чувствует кожей, и это, безусловно, очень трогательно, даже слишком, но что, если... – Айщ! Ах ты... – водолазка так и остаётся мотаться в руках драпающего и ехидно ржущего Джисона, пока Минхо спешит нагнать его, параллельно потираю ущипленную лопатку. Кажется, сегодня уже что-то такое было и сейчас всё повториться опять, но когда Минхо достигает кухни, жаждя мести правосудия, Джисон уже как ни в чём не бывало восседает на своём стуле с подложкой под спину в виде диванной подушки и помешивает немного остывший чай каркаде. Вид у него при этом до того невозмутимый и аристократичный, что Минхо в приступе гогота прислоняется к уже давно родному косяку, пытаясь удержаться на ногах. Джисон одаривает его шутливо-надменным взглядом и нарочито важно произносит: – А вы чего, сударь, тут изволите стены подпирать? Идите скорее чай пить, стынет же! – употребление, по скромному мнению Джисона, вполне обычных – ну может слегла устаревших – слов так смешит Минхо, что в его психологическом возрасте сомневаться не приходиться уже точно. Двенадцать с хвостиком – период, когда дети ржут даже над дрыгающимся пальцем. Больше этому придурковатому быть не может уж наверняка, Джисон ручается. Головой, сердцем и душой. И стиралкой.