Огонь в сердцах растопит лед снаружи

      — Ты слышала? Наша классуха наконец-то уволилась! — подбежала к подруге Алёна, пытаясь отдышаться. Новость об увольнении их классного руководителя была определенно хорошей: Людмила Петровна была женщиной старой закалки, которая ко всему прочему терпеть не могла детей.       Ежедневные крики, угрозы походами к директору, вызов родителей в школу и наказания оценками — ее стандартные методы работы с классом. Сперва взволнованные «ужасающим поведением» своего ребенка родители реагировали на «своевременные сигналы» учительницы, но затем каждое подобное заявление стало восприниматься со все большим скептицизмом, а со временем перестало восприниматься вообще.       Любительница покричать никогда не отстаивала права подопечных перед другими учителями: во всем и всегда были виноваты исключительно дети. Но, стоило отдать ей должное, в последний год она пошла на повышение, став завучем школы, следовательно, на собственный класс времени практически никогда не оставалось. Для всех это значило лишь одно: крики по поводу и без станут раздаваться немного реже, чему невозможно было не радоваться.       Новость же об окончательном уходе Людмилы Петровны была самым что ни на есть настоящим счастьем, которое Алёна, как гонец с доброй вестью, разнесла всему классу за считанные минуты.       — Интересно, кого теперь поставят, у нас ведь по плану сейчас классный час… — рассуждала Аннушка, мысленно перебирая все возможные варианты.       — А черт его знает… Мало у нас что ли учителей без классного руководства?.. — сникла Косторная, понимая, что им могут поставить кого угодно. И совершенно не факт, что новый «надзиратель» будет лучше предыдущего.       Однако рассуждения девочек были прерваны стуком каблуков: новый руководитель уже направлялся к классу. Спустя несколько секунд из-за угла показалась Елизавета Сергеевна, широко улыбаясь и прижимая к груди какую-то папку с документами.       — Туктамышева! — практически закричала на ухо подруге радостная Аня, подпрыгнув на месте от перевозбуждения.       — Погоди, может она просто класс откроет. Посмотрим, с какой весточкой к нам пришел гонец, — провела большим пальцем по шее Алёна, забавно посмеиваясь.       — Так, проходим и рассаживаемся. Аннушка, не забывай, первая парта рядом с Трусовой — твоя, — сказала девушка, открывая кабинет и запуская детей внутрь.

***

      — Так что с этого дня я ваш классный руководитель, следовательно, за нашим классом теперь закреплен кабинет истории, — подвела итог своей речи девушка, постукивая ногтями по поверхности учительского стола. — В пятницу в восемнадцать часов я хочу увидеть ваших родителей, желательно всех. Вы — без пяти минут выпускной класс, поэтому присутствие должно быть максимальным.       — А если родители улетели в Антарктиду кормить белых медведей? — раздался вдруг голос Семененко с задней парты.       — Медведи на севере живут, придурок. В Антарктиде — пингвины, — подал голос Кондратюк, сидящий рядом, и все в классе вдруг замолчали: ответ парня, практически всегда прогуливающего уроки географии, всех слишком удивил.       — Интересно, откуда у тебя такие познания, Марк? Неужели на уроки стал ходить? — улыбнулась Туктамышева, скрестив руки на груди.       — А он просто их родственник! — выкрикнул вдруг Женька, вызвав своей фразой смех, прошедший по всему классу. Спустя несколько минут прозвенел звонок, и ребята засобирались домой. Елизавета Сергеевна еще раз напомнила детям об их проектах и предстоящем родительском собрании, а затем отпустила всех домой.       — Эй, подожди, — позвала вдруг Александру Щербакова, заметив, что та уже собрала практически все свои вещи.       После выходных их взаимодействие составляли лишь редкие взгляды Ани, которые та бросала на одноклассницу. Эти два дня Трусова, казалось, была сама не своя: она была непривычно молчалива и вела себя слишком отстраненно. Сегодня же Александра впервые за все время пребывания в новой школе получила замечание от учителя за использование телефона на уроке.       — Чего тебе нужно? — безразлично обернулась Трусова, уже закинув рюкзак на плечо и выйдя из-за парты. Она окинула девушку пренебрежительным взглядом и нетерпеливо ждала ответа, словно куда-то спешила.       — У нас проект, если ты не забыла. Когда мы начнем его? — приподняла бровь девушка, скрестив руки на груди. Поведение и тон Саши ей категорически не нравились, но высказывать недовольство при всех было глупо. К тому же, совместная работа над домашкой не сделала их друзьями, поэтому надеяться на человеческое взаимодействие было слишком опрометчиво со стороны Щербаковой.       — Позже. Не до него сейчас! — практически прокричала рыжеволосая, развернувшись и вылетев из класса, чем привлекла к себе несколько заинтересованных взглядов.       — Истеричка… — пробормотала себе под нос Аннушка, направившись к Алёне, которая уже поджидала ее в коридоре.

***

      — Она невыносима! Смотрит на меня, знаешь, таким ненавидящим взглядом, будто я уничтожила дело всей ее жизни! — возмущалась Трусова.       Солнечные лучи, ненадолго пробившиеся из-за свинцовых туч, скользили по светлым стенам. За окном было многолюдно, несмотря на разгар рабочего дня. Люди спешили по своим делам, вдоль дороги то и дело мелькали быстрые автомобили, а на голых ветвях птицы чистили свои перья.       — И ведь я ей совершенно ничего не сделала! Такое чувство, будто она меня ненавидит просто за мое существование, — пожаловалась девушка, поправив рыжую прядь волос. — Еще и Мегера заметила бинты… Знаешь, пап, я безумно устала, — выдохнула Саша и уронила голову на руки.       Ответом ей был лишь равномерный писк больничного оборудования.       Шестнадцатилетняя Александра Трусова, воткнув наушники в уши и поправив длинные русые волосы, возвращалась домой с очередной тренировки по фигурному катанию. Тело уже привыкло к многочасовым тяжелым нагрузкам: мышцы лишь слегка тянуло от приятной боли.       Темнело в декабре рано: на город уже опустилась тьма, разбавляемая лишь тусклым светом фонарей. Сновали туда-сюда пешеходы, возвращаясь с работы и чудом не сбивая друг друга с ног. Медленно ползли машины, попавшие в очередную пробку, а вокруг раздавались автомобильные гудки и ругань недовольных водителей.       Тренировка выдалась тяжелой: тренеры гоняли пуще прежнего, подготовка к соревнованиям шла полным ходом. Девочка практически не вылезала со льда, словно прописавшись там. Бесчисленные часы физических нагрузок, строгая диета и вечное желание отдохнуть сопровождали Сашу сколько она себя помнит.       В фигурное катание ее привел отец, с ним у девочки всегда были невероятно теплые отношения. Трусова была определенно папиной дочкой — Вячеслав души в ней не чаял, исполняя практически любую прихоть своей принцессы. Балуя ее, он все же не допускал того, чтобы она садилась ему на шею. Каким-то образом ему удалось найти золотую середину в воспитании, чего не скажешь о матери Александры.       Со Светланой у Саши отношения были весьма посредственными, если не сказать — ледяными. С самого детства она ревновала ребенка к мужу, а мужа — к ребенку, и с годами ничего не поменялось.       Однако в одном они сходились: любовь к фигурному катанию была выше семейных недопониманий. Порой Александре даже казалось, что Сашу-фигуристку Светлана любит намного больше, чем Сашу-дочь. Если вторую она вообще любит.       Отец же подарил девочке детство, он был маяком в ночи, постоянно поддерживал ее во всех начинаниях и был за нее горой. Мужчина постоянно защищал малышку от нападок жены, запрещая даже повышать на нее голос. Он считал, что все и всегда можно решить спокойным тоном, поэтому придерживался этой позиции и в воспитании дочери.       Училась девочка в одной из лучших частных школ столицы. Настоял на этом именно Вячеслав: хорошее образование, по его словам, еще никому не повредило. Пребывание в этом учебном заведении, разумеется, обходилось в копеечку, но мужчина никогда не экономил на том, что касалось его ребенка.       Но в один из дней жизнь девочки разделилась на «до» и «после»: отца сбила машина.       С того момента Трусова ни разу не посетила тренировки по фигурному катанию.       Сейчас же Саша сидела рядом с единственным человеком, который искренне желал ей лишь счастья. И этот самый человек уже несколько месяцев находился в коме, не приходя в себя ни на минуту. Все это время его состояние было хоть и тяжелым, но стабильным. Однако на прошлой неделе оно ухудшилось, о чем ей сообщил лечащий врач.       Разумеется, не отразиться на ней это не могло.       Вернувшись воскресным вечером из больницы, Трусова сразу же отправилась спать — лишь бы ни о чем не думать. Однако бессонница, сопровождавшая ее всю ночь, сыграла с ней злую шутку, не дав девочке сомкнуть глаза ни на секунду.       Но, несмотря на ее состояние, утро понедельника все же наступило, заставив ее собрать волю в кулак и отправиться на учебу. Впервые придя в школу позже Щербаковой, она на автомате дошла до своей парты, разложив вещи на столе, и смотрела в стену. Как назло, первым уроком была литература, поэтому расслабляться было нельзя — Мегера этого не допустит.       Весь учебный день прошел словно на автопилоте. Когда раздался звонок с предпоследнего урока, Саша тут же собрала вещи в рюкзак и поспешила покинуть класс. Идти на химию она не собиралась. Хотелось лишь одного: поскорее оказаться за дверью своей комнаты. Быстрым шагом идя по коридору, она смотрела в пол. Мыслей было слишком много, а сил же не было в принципе. Душой и телом она уже находилась в своей кровати.       Именно в этот момент вселенная решила пошутить над ней в очередной раз: Трусова сбила с ног директрису, которая, заметив ее руку, устроила настоящую взбучку, собираясь донести на нее матери. Лишь после сотой клятвы о том, что причиной забинтованной руки стал случайно пролитый кипяток, та, наконец, оставила ее в покое.       По щекам катились слезы, остановить которые не было ни малейших сил. Спина содрогалась от всхлипов, а сама девушка лишь крепко сжимала руку отца, который, казалось, просто уснул.       Саша где-то слышала, что люди, находясь в коме, все слышат и понимают, поэтому с ними нужно как можно чаще разговаривать. И она разговаривала. Она приходила сюда каждый день после уроков, пересказывая своему папе весь день от начала и до конца. Шутила, смеялась, плакала, делилась сокровенным и спрашивала совета, когда не знала, как ей поступить. И ведь он помогал. Своим безмолвным присутствием он придавал ей уверенности, за ним она была как за каменной стеной.

***

      — Медведева! — наступил очередной урок физкультуры, и сейчас Глейхенгауз проводил перекличку, заставляя ребят испытывать на себе все прелести строевой подготовки.       — Я! — громко выкрикнула Женя, стоя рядом с Загитовой и мило переглядываясь с ней же.       — Самоделкина!       — Она болеет, Даниил Маркович, — ответила Камила, слегка зевнув. Всем невероятно хотелось домой, но пропустить урок Глейха могли разве что самоубийцы. Все-таки, ставить физкультуру последним уроком может только настоящий дьявол. Ну, или Мегера Адольфовна, что, в принципе, одно и то же.       — Семененко!       — Здесь! То есть, я! — замялся парень под всеобщий смех одноклассников.       — Ну что за детский сад! Когда вы научитесь вести себя в строю? Практически выпускной класс, парням вообще скоро в армию! — сетовал на «бестолковую молодежь» Глейх. В конце концов, он лишь вздохнул и продолжил перекличку. — Трусова!       — Я, — спокойно сказала девушка.       Все эти дни Аннушка отчетливо видела: с Сашей было что-то не так. С того дня, как Трусова врезалась в Тутберидзе, Александра ходила исключительно в вещах с длинными рукавами. Даже на физкультуре она была в олимпийке, несмотря на то, что в самом зале было достаточно тепло.       — Щербакова!       — Я! Расчет окончен! — доложила Анна, на секунду выйдя из строя, а затем сразу же вернулась назад.       — Сейчас Трусова проведет разминку, а потом приступим к сдаче нормативов, которые ждут вас в конце года в качестве экзамена, — вдруг сказал учитель, при слове «нормативы» посмотрев прямиком на Аню, — и никакие доклады не помогут перекрыть неудовлетворительные оценки, имейте это в виду.

***

      — Снова плохо, Щербакова. Тройка, — пренебрежительно бросил Глейхенгауз, и через несколько минут прозвенел звонок с урока. Все, включая учителя, тут же покинули зал, но Аннушка не спешила собираться домой.       Подойдя к мату, она упорно вытащила его из кладовки и уложила на пол, начиная усердно качать пресс. Спустя пять минут пыхтений она добралась до перекладины и, повиснув на ней, попыталась подтянуться. Однако чуда не произошло: слабые руки сумели лишь приподнять ее на пару-тройку сантиметров от начальной высоты. Вдруг она услышала тихое покашливание и испуганно обернулась. Со скамейки на нее как ни в чем не бывало смотрела Трусова собственной персоной, скрестив руки на груди. — Завтра после шестого урока на этом же месте, — вдруг заговорила она, чему Анна несказанно удивилась. — Займемся твоей подготовкой, а то золотой медалью тут и не пахнет.

***

      — Ниже! — скомандовала Трусова, надавливая на спину Ани, которая пыталась выполнить злосчастную «складочку». — Каждая тренировка начинается с хорошей разминки, запомни. Ноги не сгибай в коленях! — шлепнула девушку по бедру Александра, когда та решила схитрить, чтобы облегчить свою нерадостную участь.       — Не могу! — настаивала девушка, однако Саша была непреклонна.       — Можешь.       — Трусова, я сейчас умру здесь, и это будет на твоей совести! — возмущалась Щербакова, желая поскорее прекратить адские мучения над своим телом. — Потом цветы на могилу носить будешь!       — Так легко ты не отделаешься. Не халтурь! — Саша всерьез намеревалась подтянуть Аннушку по физической подготовке, поэтому ни о каких послаблениях она не желала даже слышать.       Опыт в большом спорте давал о себе знать: хочешь чего-то достичь — работай до потери пульса. Не можешь? Тогда тебе здесь не место. Возможно, это было жестоко, но больших целей можно было достичь лишь колоссальными, практически титаническими усилиями. И она всегда их прикладывала, отдаваясь своему делу по максимуму.       Два года назад       — Трусова, это что сейчас было?! — тренер явно был не в духе. Оно и понятно — перед соревнованиями каждый был на взводе. — Если ты и дальше будешь так «работать», то обязательно займешь первое место. С конца!       — Сергей Викторович, я работаю! — крикнула Александра с другой части катка.       Она действительно старалась, но как назло ничего не выходило. За сегодняшний день она не сделала ни одного чистого прыжка, хотя именно они обычно давались лучше всего.       — Либо ты собираешься, либо я снимаю тебя с соревнований! — раздался голос раздраженного мужчины. Обычно Дудаков никогда не разговаривал так со своей воспитанницей, но сегодня был другой случай: до выхода на лед оставалось несколько недель, а девушка, казалось, резко забыла все то, чему училась долгие годы. — Это последнее предупреждение!       Заходя на новый прыжок, она злилась. Злилась на себя, на лед, на тренера, на злосчастные прыжки, которые сегодня никак не получались. Три секунды, две, одна. Рывок.       Спустя несколько секунд после неудачного приземления Саша ощутила поток безумной боли, пронзившей стопу. Тяжело задышав, первые мгновения она не могла найти сил, чтобы шевельнуться. Через весь лед к ней уже спешили врач и обеспокоенный тренер, но девочка этого не замечала: боль была слишком сильной.

***

      — Перелом стопы, — произнес доктор, рассматривая рентгеновский снимок.       Диагноз остро резанул по сердцу Александры: пропустить одни из самых главных соревнований за последние несколько лет она не могла, но теперь участие в них было под огромным вопросом.       — Сколько это займет времени? — обеспокоенно спросила Трусова. До выхода на лед оставалось чуть меньше месяца, и она надеялась, что за это время успеет восстановиться окончательно: ведь это же не завтра, в конце концов. — У меня соревнования через три недели.       — Не смей даже думать об этом, — строго заявил Дудаков, но Саша пропустила его слова мимо ушей. Нужно работать несмотря ни на что. Если она снимется, то проиграет прежде всего самой себе, а этого она простить не сможет.       — Ваш отец прав, Александра, — обратился к ней доктор, указывая на тренера.       — О, нет-нет, я не ее отец, я — тренер, — грустно улыбнулся мужчина.       Как бы ни ругался на нее Сергей Викторович, любил он Сашу как родную дочь, впрочем, своих детей у него не было. Будучи жестким во время тренировок, он всегда следил, чтобы нагрузки, несмотря на их тяжесть, шли лишь на пользу, а не во вред, если была такая возможность. Он контролировал ее питание, режим, и даже успеваемость.       Хоть все и говорят: «Если спорт мешает учебе — бросайте учебу», тренер был иного мнения. У него был принцип: «Не можешь совмещать ты — сможет другой», поэтому девушке приходилось все время следить за оценками, ухудшение которых могло повлечь даже снятие с очередных соревнований.       — Тем не менее, вы правы, — добавил врач, а затем обернулся в сторону Александры. — Если вы не хотите раз и навсегда покинуть фигурное катание, вам следует дать ноге восстановиться, иначе последствия могут быть весьма плачевными. И для вас в первую очередь.       — Поэтому, Саша, никакого льда. Завтра же мы вместе пойдем и заявим, что ты не будешь участвовать, — отрезал Дудаков. — Я правильно говорю, доктор?       — Абсолютно.       — Ты нас услышала, Трусова? — строго спросил Сергей Викторович, скрестив руки на груди и внимательно посмотрев на воспитанницу.       Александра все слышала. Но, разумеется, все равно поступила по-своему.

***

      — На лед приглашается Александра Трусова! — раздался громкий голос, а затем люди на трибунах зааплодировали, встречая девушку.       Она должна откатать идеально. Права на ошибку не было, не в этот раз. Наплевав на запреты тренера и предупреждения врача и полностью игнорируя здравый смысл, Трусова отказалась сниматься с соревнований, и даже отец не смогл уговорить упертую фигуристку.       Боль в ноге не ощущалась: слишком сильные блокады поддерживали ее, позволяя ненадолго забыть о том, что возможности организма все же были ограничены.       Девочку не заботило, что будет потом. Сейчас она должна была выйти и откатать на свой максимум, а все остальное отошло на задний план. Разумеется, Саша понимала, чем могут обернуться эти несколько минут на льду, но на кон было возведено самое важное: она дала себе слово победить. А свое слово Александра Трусова держала всегда, даже если приходилось для этого разбиться в лепешку.       Сделав глубокий вдох, она зажмурила глаза, сжав кулаки, и уверенно ступила на гладкую поверхность, покатившись к центру площадки.       Три.       Два.       Один.       Зазвучали первые ноты, и Саша отодвинула все свои мысли и переживания на задний план, полностью сосредотачиваясь на программе. Заходя на первый прыжок, она сжала зубы, а в голове было лишь одно: «Ты это сделаешь!»       И она сделала.       Первый прыжок был приземлен идеально, как и последующие. Позже, стоя на высшей ступени пьедестала, она будет думать лишь о том, что она сдержала свое слово. Она смогла.

***

      — Все, не могу! — заявила Аннушка, надеясь, что игра на публику спасет ее от очередных измывательств со стороны рыжеволосой. — Это невозможно сделать!       — Не сможешь ты — сможет другой, — строго заметила Трусова, на несколько секунд выпадая из реальности и вспоминая слова Дудакова, с которым они до сих пор поддерживали общение. — Ладно, если мы будем делать это вместе, ты перестанешь возмущаться?       — Может быть, — неопределенно ответила девушка, ухмыльнувшись. Мысль о том, что страдать будет не одна она, грела. Однако, когда Александра с легкостью показала идеальную «складочку», не поморщившись ни на секунду, у Ани отвисла челюсть. — Как?!       — Все еще будешь говорить, что это невозможно? — приподняла бровь Саша, принимая сидячее положение. Видя, что Анне такие, казалось бы, несущественные нагрузки давались действительно тяжело, она сжалилась и разрешила девушке немного передохнуть. Но уже через пару минут в рыжеволосой вновь проснулся дух тренера, поэтому она скомандовала: — А теперь планка на минуту!       Озвучив новое задание, Александра тут же приняла нужное положение, нажимая на кнопку секундомера.       Пробурчав себе что-то под нос, Щербакова, тысячу раз успевшая пожалеть, что согласилась на эти адские муки, тоже приняла упор лежа, мысленно представляя, что лежит на мягком удобном диване, а не упирается в жесткий холодный пол, пока с нее сходит сто потов.       Спустя минуту, когда рыжеволосая позволила ей отдохнуть, девушка обессиленно плюхнулась на живот, даже не шевелясь. Так она могла бы пролежать вечность, однако у Трусовой были на нее другие планы.       — А теперь перейдем к бегу.

***

      — Быстрее, Щербакова, быстрее! — кричала с другого конца зала Саша, смотря на секундомер. Результаты Аннушки, мягко говоря, не впечатляли: пока что девушка не дотягивала даже до тройки. — Если ты и дальше будешь так бежать, то о своей медали можешь забыть!       — Я пытаюсь! — прокричала она, почти задыхаясь.       — Этого недостаточно!       Разумеется, Саша понимала, что результата первые несколько дней можно даже не ждать, но, немного считав характер Анны, она поняла: послаблений давать было нельзя, иначе девушка окончательно расслабится, и тогда ни о какой пятерке в полугодии не будет идти и речи.       — Давай, поднажми, Щербакова! — подбадривала ее Александра, ожидая, когда у той, наконец, откроется второе дыхание, которое, отнюдь, открываться вовсе не спешило.       — Я пытаюсь, черт возьми, пытаюсь!       Почему-то Трусова действительно хотела помочь ей. Природу этого желания она не понимала, но для себя объяснила все очень просто: ее охватил тренерский азарт. Было что-то привлекательное в том, чтобы побыть по другую сторону баррикад и стать не тем, кто выполняет поручения тренеров, а тем, кто эти самые поручения дает.       Оставался последний круг. Было видно, что Анна старалась изо всех сил, которых, судя по всему, почти не осталось.       — Давай, давай! Осталось всего ничего! — Саша до боли сжала челюсти, переживая за результаты девушки так, будто та находилась по меньшей мере на соревнованиях, а по большей — на олимпиаде.       До финиша оставалось совсем немного, но вдруг шнурки, так не вовремя развязавшись, подвели Аннушку, которая, споткнувшись, полетела вперед, врезаясь прямо в Александру. Чудом оставшись на ногах, Саша прижала к себе перепуганную Щербакову, которая, подняв голову, вдруг посмотрела на нее своими карими глазами.       В этом было что-то завораживающее. Время, казалось, остановилось. Это было странно, слишком странно, но Трусова вдруг поймала себя на мысли, что отводить взгляд она совершенно не желает.       Взгляд рыжеволосой медленно опустился на губы Анны, которая в свою очередь все так же смотрела на нее. Еле-еле подавшись навстречу друг другу, девушки медленно прикрыли глаза.       — Вы чем тут занимаетесь?! — дверь в спортзал отворилась, и на пороге возникла уборщица, уперев руки в бока.       Девочки тут же отстранились друг от друга, и у каждой на лице читалось непонимание и страх: обе с трудом осознавали, что могло произойти, если бы их не прервали. Когда до Саши все же дошло, чем именно все могло закончиться, она отскочила от Ани как ошпаренная, метнувшись к рюкзаку, и, закинув его на плечо, выбежала из спортзала.       Она сама не заметила, как за несколько минут отбежала от школы на несколько сотен метров, ни на мгновение не останавливаясь.       — И что это вообще было?.. — спросила в пустоту Трусова, отдышавшись.       Ответа однако не было ни у пустоты, ни у нее самой.

***

      — Вы ЧТО?! — воскликнула Косторная на следующий день, выслушав весь рассказ подруги о том, как прошли дополнительные занятия по физкультуре.       — Я не знаю, это было как будто не со мной, — оправдывалась Аня, все еще не понимая, как такое вообще могло произойти. — Она вообще меня бесит! Зазнайка чертова!       — Ань? — приподняла бровь Алёнка, скрестив руки на груди. — Будешь обсуждать это с ней?       — Ты в своем уме?! Нет, конечно! — громко отрезала Щербакова, ни на секунду не сомневаясь в принятом ею решении. Обсуждать это с Трусовой было равносильно второй Хиросиме. — Надеюсь, она вообще сделает вид, что ничего не было.       — Избегание проблемы не равно ее решению, Анютий, — начала поучительный монолог Косто, включая мамочку. — Рано или поздно вам придется это обсудить, ты же понимаешь?       — Тогда лучше уж поздно. Ну или вообще никогда, — уверенно заявила девушка, твердо решив, что ни за что не станет обсуждать случившееся ни с кем кроме Алёны.       — Но ты не можешь сделать вид, что этого не было, — пожала плечами подруга.       — Знаю, но сейчас я не готова разбираться с этим, — устало проговорила Аннушка. — Может, позже…       Тем временем прозвенел звонок на урок, и в класс вошла Тутберидзе, стуча каблуками. Весь гул в классе в ту же секунду стих, и подростки встали, молча приветствуя директрису, которая тут же прожгла их оценивающим взглядом. Спустя пару секунд женщина попросила — или скорее приказала — сесть, а затем и сама заняла место за учительским столом.       — Контрольную по литературе вы написали отвратительно, — начала Этери Георгиевна, с громким хлопком кладя стопку тетрадей на гладкую поверхность стола. — Практически весь класс — двойки и тройки, всего лишь две четверки!       — Этери Георгиевна, — боязливо поднял руку Кондратюк, которого тут же пнул Женька, боясь за друга, однако было уже поздно. — Но вы ведь… Вы ведь сами снизили всему классу оценку на балл.       — А тебе, Кондратюк, на два балла, итого — двойка! — строго проговорила Мегера, тут же найдя среди десятков других тетрадь Марка и исправляя его тройку на более низкую оценку.       — Но Этери Георгиевна! — возмутился парень, но снова получил удар в плечо от своего друга и был вынужден замолчать. Все знали: спорить с Тутберидзе мог лишь самый настоящий камикадзе, которым, видимо, и возомнил себя одноклассник.       — Вероятно, кто-то хочет отправиться за дверь кабинета? — угрожающе произнесла директриса, приподняв бровь, на что тут же получила невероятно любезную порцию извинений со стороны юноши и снисходительно кивнула, разрешая ему реабилитироваться у доски, к которой тут же недовольно поплелся Кондратюк.

***

      — Саш! — крикнула ей вслед Щербакова, когда рыжеволосая пулей вылетела из кабинета.       Обсуждать случившееся Аннушка была не готова, да и не собиралась. Однако проект делать все же было нужно — до сроков сдачи оставалось все меньше и меньше времени.       Следующий урок на сегодня был последним — история. Александра весь день старательно избегала девушку, и поговорить с ней у Ани не было ни малейшей возможности: в самый последний момент Трусова ускользала, словно песок, высыпающийся сквозь пальцы. Именно поэтому урок Туктамышевой был крайней возможностью сегодня поговорить с ней.       Спустя четверть часа все одноклассники расселись по своим местам, и Щербакова впервые сама заняла первую парту, которую ей выделила учительница. Прозвенел звонок, оповещающий о начале занятий, но Саши все никак не было, и Анна уже начала переживать, как вдруг в класс, запыхавшись, забежала рыжеволосая. Усаживаясь рядом с Аннушкой, она начала раскладывать на парте учебник и тетрадь, копаясь в черном рюкзаке.       — Саш, — позвала девушку Аня, однако ответом ей послужила лишь тишина.       Девушка еще несколько раз позвала одноклассницу, но та игнорировала ее, явно не намереваясь говорить.       Спустя несколько секунд в кабинет вошла Елизавета Сергеевна, начиная урок. На протяжении сорока минут они обсуждали одну из решающих битв в Великой Отечественной войне, и Саша на удивление бодро отвечала на вопросы учительницы, однако каждый раз, когда девочку пыталась позвать Щербакова, ее игнорировали.       Когда прозвенел звонок с урока, Трусова начала быстро собирать вещи и уже была готова вылететь из кабинета, но Анна вдруг схватила ее за руку, останавливая, но потом сразу же спохватилась и отдернула ладонь, будто обжегшись.       — Саш, у нас совместный проект, и даже если ты не хочешь со мной разговаривать после… — замялась девушка, все еще не зная, как назвать случившееся. — Неважно. В общем, нам надо готовиться, времени осталось не так уж и много.       — Хорошо, сегодня в пять у меня, — вдруг сказала рыжеволосая. — Дома не будет никого кроме Ланы.       — Лана? — непонимающе переспросила девушка.       — Собака, — впервые за сегодняшний день улыбнулась Александра. И улыбка эта была настолько искренней, что Аня и сама непроизвольно улыбнулась.

***

      Квартира Трусовой была светлой и просторной, как успела заметить Аннушка, пройдя через длинный солнечный коридор в ее комнату.       Комната Саши явно олицетворяла ее увлечения и интересы. На стенах располагались яркие постеры с изображениями рок-групп, а в углу стояла электрогитара: судя по всему, Александра умела играть. У дальней стены находился шкаф, на полках которого стояло множество фигурок с собаками разных пород.       В целом, помещение, как отметила Аня, подходило рыжеволосой, и, судя по тому, как она расслабилась, переступив порог, лишь здесь она чувствовала себя в своей тарелке.       — Садись, располагайся, — проговорила Саша, сбрасывая с плеч тяжелый рюкзак и ставя его рядом с большим деревянным столом. — Чай, кофе?       — Потанцуем? — усмехнулась Аннушка, но тут же смутилась, однако через пару секунд Трусова рассмеялась, и девушка расслабилась. — Чай.       Александра, приняв заказ, удалилась на кухню, тем временем к Ане подбежала Лана, весело виляя хвостом. Зарывшись пальцами в кудрявую мягкую шерсть, девочка начала гладить собаку, которая недолго думая запрыгнула на кровать, повалив на нее и Щербакову, и начала тщательно вылизывать ее.       — Ничего себе, — удивленно заметила Саша, застывая в дверном проходе. — Обычно она прохладно реагирует на незнакомцев.       — Видимо, я особенная, — усмехнулась Анна, привставая и усаживаясь на мягкой поверхности поудобнее.       «Видимо, особенная», — пронеслось в голове у рыжеволосой, и она сама удивилась собственным мыслям.

***

      — И мы с ней практически… — запнулась Трусова, сидя у кровати отца, и сопровождением ей был лишь писк медицинского оборудования.       Он для нее всегда был особенным человеком. Любовь к нему было не описать словами: мужчина был единственным на всем свете человеком, которому она доверяла абсолютно и полностью, не боясь рассказать даже самое сокровенное. Она знала: ее папа, ее опора и поддержка, всегда будет на ее стороне, а если же девушка будет в чем-то не права, он успокоит и объяснит, что именно в ее суждениях было ошибочным.       Но вот уже несколько месяцев отца не было рядом.       — Пап… — всхлипнула девочка, вытирая слезы, которые как назло норовили вырваться из глаз и солеными дорожками катились по щекам. — Мне трудно без тебя, я очень скучаю…       Она поднялась с кресла и подошла к больничной кровати, присаживаясь рядом. Его дыхание поддерживала система искусственной вентиляции легких. Улегшись рядом с папой, она аккуратно обняла мужчину, продолжая всхлипывать, и прикрыла глаза.       — Знаешь, я ведь совершенно не понимаю, что тогда произошло, как будто помутнение какое-то, ведь… — прошептала Трусова, не открывая глаз. — Ведь я же не такая, я нормальная… Ты единственный, кто может меня понять.       Пролежав так, казалось, почти вечность, она вновь вытерла слезы и отправилась обратно в кресло, но вдруг дверь в палату открылась, и внутрь вошел доктор, почесывая седую бороду. Поправив очки, он откашлялся, увидев посетительницу, и повернулся к ней.       — У вас есть пять минут, моя дорогая, — тепло произнес он, с сочувствием смотря на девочку.       Александра ненавидела, когда к ней проявляли жалость. По ее мнению, это было самым отвратительным чувством, которое только можно испытывать по отношению к человеку. Лучше бы ее обругали, ударили, что угодно, но не это. Однако сил спорить или доказывать свою позицию не было абсолютно, поэтому Трусова лишь кивнула.       — Когда я смогу поговорить с кем-то из взрослых? — спросил доктор, вновь откашлявшись.       — Мать почти не появляется здесь. Лишь я, — холодно произнесла девочка, поправляя рыжую прядь волос.       Светлана действительно практически не приходила в палату, чтобы навестить мужа. По ее словам, она не могла выносить писк больничного оборудования и видеть Вячеслава в таком состоянии. Однако сама Саша решила для себя, что это лишь отговорки, и убедилась в этом в один из серых будней, когда случайно увидела посреди людной улицы мать, идущую под руку с каким-то мужчиной.       — Понимаете, девушка, обеспечение больницы подобным оборудованием весьма ограничено, — издалека начал врач, сочувственно смотря на рыжеволосую. — Финансирования не хватает, и нам приходится обходиться собственными силами.       В ответ Александра лишь настороженно посмотрела на него, приподняв бровь в немом вопросе.       — Не буду ходить вокруг да около, — спустя несколько секунд молчания продолжил мужчина. — Если до лета Вячеслав не придет в себя, мы будем вынуждены отключить его от аппарата жизнеобеспечения.       Осталось три месяца.

***

      — Так что, останавливаемся на фильме? — спросила Аннушка, сидя утром понедельника в полупустом классе, где были лишь двое: она и Трусова.       Солнце, поднявшееся над городом совсем недавно, озаряло своими лучами каждый уголок кабинета, проникая, казалось, по всюду. Хоть оно и не грело, но в последние дни его было так мало, что радовало даже его присутствие. Ветер лениво покачивал голые ветви деревьев, заставляя прохожих закутаться посильнее в теплые шарфы и шапки.       — Да, мне кажется, это лучший вариант, — поправив рыжую прядь волос и зевнув, произнесла Александра.       Вид у нее был неважный: темные круги под глазами, бледное лицо и уставший вид не красили ее. Бессонные ночи сказывались на ее облике, а когда-то блестевшие словно искры зеленые глаза потухли. Три месяца — слишком небольшой срок для человека, который находился в коме. Вероятность того, что отец поправится, была настолько небольшой, что девочка не знала, как ей дальше жить. Потерять папу сейчас — значит потерять себя и смысл идти дальше.       — У тебя что-то случилось? — приподняла бровь Аннушка. Почему-то ее волновало, что происходит с одноклассницей, хотя причину она до конца понять не могла, списывая все лишь на свою эмпатию.       — Нет, ничего. Устала просто, — как ни в чем не бывало ответила та, даже натянув на лицо улыбку. Разумеется, Анна ей не поверила, но решила не донимать своими вопросами, предпочитая не лезть в чужие дела. — Сегодня в четыре в спортзале, будем снова проверять тебя на силу и выносливость.       — Ну не-е-ет… — наигранно захныкала Щербакова, хотя она была безумно благодарна рыжеволосой за то, что девушка тратила на нее свое свободное время и помогала подтянуть единственный предмет, который все никак не желал покоряться ей.       — Отставить! — скомандовала Саша, пародируя Глейхенгауза. — Солдаты не сдаются!       — Так точно, товарищ Глейх, — ухмыльнулась Аннушка, забываясь и выходя из своего «страдальческого» образа.       Постепенно класс начал заполняться людьми, и вскоре раздался звонок на первый урок, который на удивление ребят прошел довольно быстро. Следом за ним пролетели и все последующие. Спустя четверть часа после крайнего на сегодняшний день занятия девочки уже переодевались в спортивную форму, и Аня мысленно готовилась к своей мучительной экзекуции под названием «физкультура».

***

      — На старт… Внимание… Марш! — скомандовала Трусова, нажимая кнопку на секундомере. Сейчас по ее плану был кросс на два километра, который через несколько недель будут сдавать десятые классы. — На четверку у тебя есть одиннадцать минут!       — А на пятерку? — крикнула с другого конца зала Щербакова, стараясь не сбить дыхание.       — Ты хотя бы не умри по дороге… — прошептала себе под нос Саша, посмеиваясь. — На пятерку — десять! — уже громче добавила она.       Следующие тринадцать минут Аннушка усиленно пыталась выжить, последние метров сто пройдя быстрым шагом. Когда девушка достигла финиша, ей оставалось лишь упасть на мат лицом вниз, пытаясь отдышаться.       — Ну что? — еле-еле спросила она, перевернувшись, но все еще не восстановив дыхание.       — Это даже не тройка, Ань… — расстроенно ответила Александра, присаживаясь рядом. — Ничего, не вешай нос! Мы еще нагнем Глейха.       — Или он нас… Точнее — меня.       — Не то чтобы ему для этого нужно что-то делать… — не выдержала Трусова и рассмеялась. — Ты и сама прекрасно справляешься.       За ее смешки Аня тут же одарила рыжеволосую добротным пинком, на что Саша лишь рассмеялась еще сильнее, а затем убегала по всему стадиону от разъяренной Аннушки, у которой, судя по всему, открылось второе дыхание. Незаметно для нее девочка вновь включила кнопку на секундомере, засекая время, и, когда по ее мнению они пробежали достаточное расстояние, Александра вдруг остановилась. Непонимающе глядя на радостную Трусову, Анна лишь замерла, приподнимая бровь.       — Ты уложилась.       — Что? — тут же переспросила Щербакова, ничего не понимая.       — Ты уложилась в норматив! — радостно закричала та, показывая ей время. — У тебя четверка!

***

      — Я дома, — крикнула Трусова, переступая порог квартиры. Практически каждый раз, когда она возвращалась из школы, матери не было дома, и девочка оповещала о своем прибытии лишь Лану, которая, радостно виляя хвостом, приветствовала хозяйку.       — Почему так долго? — неожиданно раздался в ответ недовольный голос.       — Мам? — удивленно спросила Саша, не ожидая застать Светлану дома. Женщина вышла из кухни, недовольно уперев руки в бока, и строго осмотрела дочь.       — Я спрашиваю: почему так долго? — строже повторила свой вопрос Трусова-старшая. — Где ты была?       — В школе, — устало пробурчала рыжеволосая, проходя мимо разозлившейся родительницы в свою комнату, однако твердая рука тут же схватила ее за плечо и развернула.       — Я еще не закончила, Александра, — повысила она голос, начиная кричать.       Трусова ненавидела, когда кто-то рядом с ней начинал кричать по поводу и без. Особенно когда этот кто-то — ее мать, которая просто обожала повышать голос на всех подряд ради своего удовольствия.       — А я закончила, — просто ответила девочка, вырываясь из хватки матери.       — Ты что, курила?!       С тех пор, как отец попал в больницу, Саша нашла свой покой в никотине, по началу лишь ради интереса попробовав затянуться. Сначала это была одна сигарета в месяц, потом — в неделю, а затем — в день. В итоге все дошло до того, что каждый раз, когда удавалось побыть наедине с собой, девочка вдыхала в себя порцию табака, на несколько минут позволяя себе расслабиться и выбросить из головы все ненужные мысли. Не то чтобы это помогало, скорее — наоборот, но отучить себя от вредной привычки было слишком трудно.       — Это не твое дело! — разозлилась в ответ Александра, наконец вырвавшись из рук матери. — Какая тебе разница?! Иди к своим хахалям, нечего тут из себя строить мать года.       Секунда — и обжигающая пощечина осталась красным следом на щеке девочки, которая тут же убежала в свою комнату, запираясь на замок. Слезы непрошено вырвались из глаз. Хотелось лишь исчезнуть.

***

      — Абросимов! — начал перекличку Глейхенгауз.       — Я! — раздался из строя юношеский голос. Учитель был сегодня не в духе: за первые пять минут урока он уже поставил несколько двоек за отсутствие формы, и всем десятиклассникам уже хотелось поскорее сбежать. Перекличка продолжалась.       — Медведева!       — Болеет.       — Самоделкина!       — Я! — отрапортовала девушка, стараясь незаметно почесать нос, что тут же не укрылось от зоркого взгляда Даниила Марковича.       — Самоделкина на следующий урок готовит доклад и рассказывает, как необходимо вести себя в строю. — Семененко!       — Болеет.       — Сейчас поставлю двойки всем «болеющим», чтобы неповадно было прогуливать мои уроки, — разозлился мужчина, помечая что-то в журнале. — Трусова!       — Я!       — И… Щербакова! Наша вечно отстающая, — усмехнулся мужчина, глядя на разозлившуюся Аннушку.       Два дня назад       — Ты уложилась.       — Что?       — Ты уложилась в норматив! — радостно закричала та, показывая ей время. — У тебя четверка!       — Как это? — хлопала ресницами удивленная Аннушка, совершенно не ожидая того, что одноклассница будет засекать время, и тем более она сама уложится в заданный срок.        — Я кажется поняла… Тебе нужен какой-то стимул. В твоем случае — злость. Как только ты разозлилась на меня, у тебя тут же появилась цель меня догнать, чтобы устроить взбучку, — произнесла Саша.       — А разве так бывает? — приподняла бровь Аня, скрещивая руки на груди.       — В спорте и не такое бывает, — уверенно кивнула рыжеволосая. — Тебе надо найти повод для злости на уроке. С Глейхом это будет не так сложно: он умеет довести.       — Я не отстающая, — твердо сказала девушка, выйдя из строя.       — Не понял? — удивился Глейхенгауз. Щербакова впервые не проглотила оскорбление от учителя в свой адрес, а осмелилась ответить, что несказанно удивило не только преподавателя, но и всех одноклассников, которые тут же начали перешептываться, глядя на нее.       — Я. Не. Отстающая, — строго повторила она, своим взглядом, казалось, испепеляя Даниила Марковича.       — Это мы сейчас и проверим, — вновь усмехнулся мужчина, взяв в руки секундомер. — Внимание, класс! Бежим два километра на оценку сегодня, а не через две недели, как собирались. Скажите спасибо нашей отличнице! Это повлияет на четвертную, — крикнул на весь зал он.       Все ребята отправились на исходную, выстраиваясь вдоль линии старта и приготовившись к заданному нормативу. Сама же Аня была готова рвать и метать, а глаза ее искрились решимостью и жаждой победы.       — Докажи этому хмырю, что он не прав, — похлопала ее по плечу Саша.       И она доказала.       Спустя четверть часа запыхавшийся класс выстроился в одну шеренгу, а Глейхенгауз, задумчиво почесывая затылок, перечислял оценки за кросс.       — Щербакова… Пять, — растерянно произнес мужчина, не веря собственным словам. — Стоп. Хотя… Нет же, точно, пять… — пробормотал он, а Аннушка лишь радостно улыбалась, восстанавливая дыхание и ловя гордый взгляд Александры.

***

      Шум, раздававшийся в классе во время большой перемены, оглушающе бил по ушам. Хотелось куда-то выбежать, скрыться, найти тихое укромное местечко, где можно было просто посидеть в тишине, наслаждаясь спокойствием. Однако единственным местом в школе, где практически всегда стояла гробовая тишина, являлся кабинет Этери Георгиевны Тутберидзе.       Если же из помещения раздавался крик, можно было не сомневаться: того, на кого повысила голос директриса, можно было сразу считать бывшим учеником или преподавателем этой школы.       — Господи, они когда-нибудь замолчат?.. — спросила сама у себя сидящая за партой Щербакова, падая лбом на собственные руки. — Это же просто невозможно…       — Согласна, — кивнула только недавно подсевшая рядом Трусова, вешая портфель на крючок. — Сколько там до звонка?       — Три минуты, — вздохнула Аннушка, не представляя, как выдержать еще сто восемьдесят секунд нескончаемого галдежа.       Следующие пару минут девочки сидели молча, но почему-то это казалось теперь настолько неестественным, что Аня, наплевав на свою гордость, все же решила начать диалог первой.       — Саш.       — Что? — непонимающе приподняла бровь Александра.       — Спасибо, — смущенно пробормотала девочка, опуская глаза в пол. — За физкультуру.       Ответить ей не успели: наконец-то раздался долгожданный звонок, и в класс, стуча каблуками, вошла Елизавета Сергеевна. Девушка быстрым шагом дошла до своего стола, присаживаясь и располагаясь поудобнее, а затем привлекла внимание все никак не желающих успокаиваться подростков.       — Звонок был минуту назад! — громче обычного произнесла Туктамышева, хлопнув ладонью по поверхности стола. Не ожидающие этого одноклассники тут же притихли: никто не заметил ни звонка, ни вошедшего в класс учителя. — Рассаживаемся по своим местам, у меня для вас кое-что есть! — подмигнула она, доставая из ящика кипу бумаги. — Тесты по первой половине Великой Отечественной войны!       Класс тут же застонал: позади была уже большая часть третьей четверти, и их заваливали тоннами контрольных и проверочных работ. Однако сам тест оказался не таким сложным, как ожидалось, и подростки довольно быстро справились с заданием, сдав работы даже раньше времени. Все шло как нельзя лучше.

***

      — Я не буду играть служанку! — возмущенно произнесла Трусова, категорично скрестив руки на груди и присев на кровать Аннушки.       После школы девочки отправились домой к Щербаковой, чтобы вновь заняться злосчастным проектом. Они решили снимать фильм по второй половине восемнадцатого века, затрагивая времена правления Екатерины Великой. И все было прекрасно ровно до того момента, как подростки вдруг выяснили, что роль императрицы была всего одна, а их — двое.       — Саш, это всего лишь домашка! — убеждала ее Аня, пытаясь воззвать рыжеволосую к разуму.       — Вот сама тогда и играй служанку! — отрезала Александра тоном, не терпящим возражений.       — Почему все должны делать так, как хочешь ты?! — вскипела Анна, поражаясь эгоизму Трусовой, которая тем временем успела отойти к окну, изображая из себя невероятно обиженную особу.       — Могу спросить это же, Щербакова, — заявила Саша, резко развернувшись.       — Тогда давай сделаем по-честному, — предложила наконец Аннушка, которой уже просто надоело спорить с упрямой рыжеволосой бестией.       — «По-честному» — это как? — скептически приподняла бровь Александра, не понимая, к чему клонит одноклассница. Трусова была уверена, то любой расклад, при котором служанку придется играть именно ей, а не Ане, был изначально нечестным.       — Давай подбросим монетку, — продолжила Анна, не обращая внимания на язвительный тон той.       — Давай, и уверяю тебя: императрицей буду я!

***

      — Три… Два… Один… Снимаю! — крикнула Алёна, махнув рукой.       — Ваше императорское Величество, вот ваш чай… — присела в поклоне перед Аннушкой Трусова, опустив глаза. Неброское платье, которое они каким-то чудом откопали в шкафу у Щербаковых, идеально подошло по размеру рыжеволосой.       — Почему так долго?! Вон отсюда! — величественно крикнула Щербакова, замахиваясь и имитируя пощечину.       — Да ты че, обалдела?! — вышла из образа Александра, округляя глаза. Она терпеть не могла, когда к ней относились неуважительно, и все еще никак не могла привыкнуть к тому, что роль императорской служанки предполагала тяжелую судьбу, полную трудностей и унижения. И роль эту предстояло играть именно ей, а не Аннушке, которая с удовольствием изображала из себя Екатерину Великую.       — Стоп! — крикнула Косторная, останавливая съемку.       — Трусова, это не по сценарию! — воскликнула Аня, бросая на землю самодельное подобие скипетра и державы. — Пятый раз переснимаем!       — Да не могу я так! — вскрикнула рыжеволосая, пиная свою сумку, лежащую рядом. — Почему я вообще играю служанку?!       — Потому что мы подбрасывали монетку трижды, Саш, и каждый раз выпадала решка, — напомнила ей Аннушка, не в силах сдержать смешок. — А еще тянули жребий, запускали рандомайзер и играли в «цу-е-фа».       Не выдержав, рассмеялась и Косторная: было непривычно и жутко смешно видеть Трусову в таком необычном для нее образе. А вот самой Александре было явно не до смеха.       — Еще раз! Три… Два… Один… Поехали! — вновь скомандовала Алёнка, в очередной раз нажимая кнопку на камере.

***

      — Ребята, — призвала к тишине Елизавета Сергеевна, сообщая неожиданную новость: — На весенних каникулах мы с вами поедем на экскурсию в Санкт-Петербург.       Подростки тут же оживились, загалдели и начали обсуждать предстоящую поездку: перед глазами тут же возникли разводные мосты, бессонные ночи и множество эмоций, которые нахлынут в этот период времени. Каждый из них уже предвкушал всю прелесть будущего приключения, и лишь один человек, услышав новость о Питере, сник.       Александра сидела, будто опущенная в воду: поехать хотелось неимоверно, но она уже представляла, сколько будет стоить такая экскурсия. С последнего дня рождения у девочки оставалось немного денег, и был шанс, что ей их хватит, но такой маленький, что Саша уже успела потерять всякую надежду.       — А сколько это будет стоить? — спросил вдруг кто-то из ребят, и Трусова тут же навострила уши, приготовившись слушать.       — Точно смогу сказать чуть позже, но ориентировочно — пятнадцать тысяч, — ответила учительница.       Ей не хватало ровно пять тысяч, взять которые было просто неоткуда. Просить деньги у матери было бессмысленно: последние месяцы она содержала дочь, обеспечивая ее лишь самым необходимым и не выделяя даже суммы на карманные расходы.       После того, как Вячеслав Трусов попал в больницу, Светлана практически забыла о том, что у нее есть дочь.       До новогодних каникул Саша все еще ходила в свою гимназию: первый семестр десятого класса был оплачен еще в начале года. Как только декабрь подошел к концу, Светлана объявила дочери, что ее обучение в частной школе подошло к концу: с нового семестра девочка отправится учиться в обычное государственное учреждение.       Тратить деньги на подростка женщина явно не собиралась.       Именно поэтому у Саши, которая слишком сильно хотела отправиться на каникулах в Санкт-Петербург, оставался лишь один вариант — подрабатывать.       Она была всего лишь ребенком, который был вынужден слишком рано повзрослеть, самостоятельно заботясь о себе. Ей так не хватало обычных ребяческих будней, в которые она могла бы сбросить с себя груз вины, тяжелым камнем давящий на плечи.       Но если бы не она, ее папа, ее самый лучший папочка на свете был бы в порядке.