ITOY without love

      Когда Хёнджун начал встречаться с (тем самым) О Сынмином со специальности сравнительного литературоведения, то каким-то образом это автоматически спровоцировало странный бум в узком кругу его знакомых и не только.              — Вау, бро, я никогда не думал, что именно ты первым покинешь наше братство, — искренне вздохнул его тогдашний сосед по комнате, положив ему руку на плечо и едва ли слезу не пуская, — к тому же даже захомутав кого-то из гуманитариев? А ты хорош!              И, видимо, степень признания его «хорошести» должна была выразить сила, с которой он щедро хлопнул по спине Хёнджуна, заставив того на миг увидеть звёзды перед глазами. В плохом смысле, разумеется.              Вообще, почему-то в их университете, особенно в учёной среде, бытовало мнение, что технари — это скромные задроты, из гениталий в своей жизни видевшие только картинки из учебников биологии, а гуманитарии — социальные бабочки, прекрасные как первые цветы (и столь же легкомысленные). Естественно, что Хан Хёнджун, как студент факультета астрофизики, относился к первым в этой прекрасной иерархии. Так что неожиданная новость о их отношениях звучала так же нелепо, как межвидовое скрещивание червя и стрекозы. И если одного поздравляли с шумными охами и ахами, то другого жалели, как невесту, выданную за мёртвого жениха.              — Хан, не забудь про защиту и смазку. Вне зависимости от того в какой позиции ты будешь! — наставлял его второй сосед, когда Хёнджун переезжал к Сынмину. — А также не забудьте провериться на ЗППП, — всхлипнул он как старый отец, распихивая по карманам его сумки квадратики презервативов и лубриканты.              Наверное, он никогда так и не привыкнет к этому своему американскому прозвищу. Но, считай, что все его бостонские знакомые использовали это обращение. Не-корейцам было, как правило, сложно выговорить, а тем более запомнить «Хёнджун», писавшееся на английском не лучше особо изощрённых заклинаний из фэнтезийных книг. Даже многие этнические корейцы, выросшие в США, не парились с этим.              — …мне ещё сюда вещи надо складывать, ты в курсе? — опешил Хан, наблюдая как разбухает его доселе пустой рюкзак.              Откуда у этого парня вообще столько резинок?.. Ладно, не отвечайте.              При первой же возможности Хёнджун тактично выложил весь этот мусор, прежде чем уйти.              На самом деле помимо странных моментов, это было довольно-таки мило, — то, как люди бесконечно хвалили Сынмина, стоило только зайти речи о нём. Обычно такими популярными были только студенты с художественных направлений, как традиционно наиболее эксцентричные, однако Сынмин был из тех, кому достаточно моргнуть, и у каждого свидетеля останется о нём неизгладимое впечатление.              Это был тот самый случай, когда кто-то выглядел совершенством, даже если и не был таковым, и располагал к себе, даже не желая этого. Так что он мог бы безвылазно сидеть в библиотеке за учебниками или и вовсе заявляться в универ пару раз в год и всё равно не остался бы без внимания. Не говоря уже о том, что Сынмин любил и участвовать в различных проектах, и посещать многочисленные вечеринки, устраиваемые в кампусе. Ни у кого не было ни шанса не быть покорённым.              Они начали встречаться зимой, когда оба были на четвёртом курсе. В каком-то смысле благодаря вечеринкам.              Сынмин тогда был в достаточно пьяном состоянии, чтобы ему уже было скорее плохо, чем хорошо, но ещё недостаточно, чтобы творить беспредел.              — Так получше? — спросил Джисок, выведя друга подальше от дома, гремящего музыкой и криками.       — Подожди-подожди-подожди, давай постоим немного, — жалобно отозвался О, пытаясь никуда не завалиться от лёгкого головокружения.              Джисок вздохнул, шмыгнув носом. Неизвестно сколько раз он уже пожалел, что уговорил Сынмина выбраться куда-то: оказалось, что сочетание необъяснимой печали и пары шотов неизвестного происхождения будят в этой зажигалочке маленькую плаксивую школьницу, надрывно ревущую в первый день занятий, саму не знающую почему.              Сынмин его трагически обнимал за руку и периодически вытирал покрасневшие глаза о рукав толстовки Квака, и, не зная контекста, можно было подумать, что он провожал возлюбленного на войну. И приходил бы он так в чувство ещё долго если бы не…              — Мамочки! — вдруг пискнул Джисок, резко разворачиваясь на сто восемьдесят градусов и делая страшные глаза.       — Что? Что? — заторможено моргнул Сынмин влажными тёмными глазами. — Что случилось?       — Это Дьявол из моей подгруппы по вышмату! — панически прошептал тот. — Просто по-братски сделай вид, что не видишь его, умоляю!              По-братски — это, конечно, хорошо, но куда лучше удовлетворить своё любопытство. Сынмин не видел, чтобы Джисок так сильно боялся кого бы то ни было ещё. Призраков — да, карманных собачек — до визгов, даже случайной тени в сумерках. Но человека? Такого им ещё не наблюдалось.              Именно влекомый своим зудящим любопытством Сынмин поднял взгляд на человека, неспешно идущего им навстречу. И тут же понял, что совершил непоправимую ошибку.              Это был высокий и стройный (даже чересчур) юноша с густыми тёмно-каштановыми волосами, мягко вьющимися у шеи. Черты его лица были одновременно и по-грубому правильно прямыми и нежно-плавными, словно сошедшие со старинной картины, а тело — закутано в чёрный и серый: водолазка, брюки и тонкое пальто чуть выше щиколотки, накинутое на плечи и мило застёгнутое на одну пуговицу, чтобы не соскальзывало наземь при ходьбе.              И когда он встретил его нежные глаза, очаровательно сияющие изнутри какой-то чистой детской эмоцией, которую Сынмин не мог пока различить, то немножечко так поплыл. Возможно, что в том числе и буквально.              — Боже, Сынмин, у тебя кровь носом идёт!              Ой.              — Нет, наоборот, — даже его голос был таким милым! — немного наклони голову, — инструктировал Сынмина, экстренно эвакуированного на ближайшую скамейку, прекрасный незнакомец, сидя перед ним на корточках и обеспокоенно мерцая глазами (мило! очень мило!) — Ты можешь захлебнуться кровью, если будешь запрокидывать голову, — аккуратно пояснил он, передавая ему влажные салфетки. — А если кровотечение не остановится спустя десять минут, то необходимо будет вызвать скорую.       — Да, mister Charming, — воодушевлённо ответил О, позволяя делать с ним всё что угодно.              Он не слышал ничего кроме пения ангела при каждом размыкании этих (мягких, тонких, сладко персиковых) губ, но активно сотрудничал, не задумываясь.              Джисок стоял всеми забытый рядом, чувствуя себя пресловутым третьим лишним, но боясь обращать на себя внимание из-за Хёнджуна. Сольётся на некоторое время со столбом, ничего страшного.              — Тампонировать лучше с помощью перекиси, но главное, что салфетки не сухие, — продолжил Хан после короткого удивления от странного прозвища. — Не против?       — Только если ты это сделаешь, — кокетливо произнёс тот, состроив страдающее личико.              Хёнджун неловко поджал губы, явно не зная как реагировать на такое, но тем не менее помог ему тампонировать нос.              — Charming, — гнусаво, но всё ещё сладко позвал Сынмин, пальчиками цепляясь за его рукав, — давай обменяемся номерами? Хорошо?              Джисок искренне начал думать, не бросить ли ему этого идиота здесь, потому что спасать там наверняка уже было нечего, — последние мозги безвозвратно пропиты. Однако, как ни странно, но вместо ледяного взгляда минус тысяча градусов по Фаренгейту, Хёнджун послушно ввёл в телефон О свой номер.              Хорошо, теперь он признаёт, что Сынмин потрясающий. Может быть, немного глупый, но потрясающий.              А на следующий день, в три часа пополудни бедствие под кодовым именем «О Сынмин» уже срывало телефон Квака, возбуждённо тараторя хриплым ото сна голосом:       — Джи-джи, я же вчера встретил фею? Верно-верно-верно-верно? Я же прав, да? Да?       — Да-да-да, только успокойся, — поспешил прервать его Квак, пока у того опять не заела пластинка.              Каждый раз когда Сынмина поглощали эмоции (а это было чуть реже, чем всегда), он принимался повторять слова или даже фразы, как будто мышка в небезызвестном эксперименте, беспрестанно нажимающая лапкой на кнопку подачи еды.              — Правда, понятия не имею, где ты там разглядел фею своими пьяными глазами, — ворчаще отозвался Джисок, параллельно решая домашние тесты на компьютере.       — Хмпф! — надулся Сынмин на другом конце телефона. — Тебе же хуже, если ты не способен увидеть очевидное!              Он рассеянно искал хоть что-то похожее на обезбол по всем возможным тумбочкам и шкафам, но нашёл только тонны смазки, распиханные повсюду вместо заначки на чёрный день, и только больше разозлился.              — Ты вообще видел его лицо? Глаза? Руки? А эту фигуру, в конце концов?! — Сынмин даже забеспокоился, не пойдёт ли у него снова кровь из носа после этаких потрясений.       — Спасибо, но я не хочу, чтобы Джуён выколол мне глаза после такого прозрения, — фыркнул Джисок.              С Джуёном они встречались со школы и до сих пор, несмотря на то, что поступили в разные вузы. И, ну, он всегда был щеночком, счастливо виляющим хвостом из стороны в сторону. Ровно до тех пор, пока ему не начинало казаться, что его парень слишком увлечён кем-то, кто не был им самим. В такие случаи оставалось только поставить свечку за несчастного. И за Джисока, конечно же.              — Как думаешь, будет лучше сначала трахнуть Хёнджуна или всё-таки лечь под него? — тем временем серьёзно задумался Сынмин, сосредоточенно нахмурив брови. — Или всё-таки наоборот?       — Я вешаю трубку.              И ведь действительно повесил. Гад.              Сынмин сентиментально вздохнул, упав спиной на пушистый толстый ковёр, отчего его спутанные пряди, выкрашенные в розово-винный оттенок, разметались по чёрному ворсу, создавая яркий контраст. Он прикрыл веки, прислушиваясь к себе в тишине пустой одинокой квартиры.              А он ведь серьёзен.                            Так или иначе, но они встречались уже четыре месяца, из которых жили вместе около двух недель. Просто в какой-то момент Сынмин предложил Хёнджуну переехать к нему, аргументировав это тем, что, во-первых, так им не придётся выкраивать друг на друга время в и без того забитом расписании, а во-вторых, у Хана будет тихое место для отдыха вместо маленькой комнаты с тремя посторонними парнями.              Вторая причина была, что естественно, скорее, сменой шила на мыло, ведь Сынмин мог липнуть к нему профессиональнее банного листа, что отвлекало от учёбы (и близящейся защиты диплома) похлеще невинных соседей по комнате. Но даже зная это, Хёнджун всё равно согласился.              К тому же если в чём и была истина, так это в том, что совсем скоро они выпустятся. И кто знает, куда их занесёт дальнейшая жизнь. Лучше воспользоваться этой возможностью, пока она есть.              По вечерам Сынмин любил разваливаться на хёнджуновых коленях, как ленивый кот, просовывая непослушные ладошки под одежду и водя узоры по тёплой коже живота или поясницы, до тех пор, пока Хан не терял всю свою концентрацию для книги или телефона в своих руках, рдеясь от щекочущих прикосновений. Раздразнённый Хёнджун не злился — он только смягчался, как металл в печи, — брови расслаблялись, а от природы опущенные уголки глаз приподнимались в лёгкой улыбке. Он наклонялся, скользя локонами по лицу Сынмина, вызывая зуд в сердце.              Хёнджун редко выступал с инициативой, тем более в поцелуях (потому что с этой лисой где один — там и двадцать), так что для Сынмина отдельным счастьем было напроситься на что-то нехорошее. Или хорошее — это как посмотреть.              Однако… каким бы милым, чудесным и восхитительным ни был Хёнджун, было нечто, настойчиво продолжавшее оставлять Сынмина в странном неудовлетворённом разочаровании. За четыре месяца он смог затащить Хёнджуна в свой дом и даже в постель, но только в самом что ни на есть прямом смысле.              За целых четыре месяца, сто двадцать дней, почти три тысячи часов они так и не дошли до последнего шага. И с каждым последующим часом, приближающимся к этой круглой цифре, ему всё больше и больше хотелось кого-то ударить. Желательно самого себя.                            Так вот, так как многие люди (особенно малознакомые) любили говорить с Хёнджуном о Сынмине, то он не нашёл ничего странного в том, что следом за последней лекцией, когда аудитория опустевала на реактивной скорости, к нему подошёл какой-то незнакомый парень. Пусть он и не был на самом деле маленьким, но именно таким и казался из-за опущенных плеч и неуверенного, боязливого выражения лица.              — Хэй, ты же Хан? Хан с астрофизики?       — Я могу чем-то помочь? — посмотрел на него Хёнджун. — Что-то со студсоветом?       — Нет-нет, — парень нервно сжал ремень сумки на груди. — Просто есть кое-что, связанное с Мином, что ты должен знать.              С какой-то точки зрения Сынмину с его именем приходилось ещё хуже, чем ему: фамилия слишком странная, первый слог имени тоже с каким-то несуществующим в английском языке звуком. И в итоге остался только вот такой огрызок.              Услышав столь пространный ответ, Хёнджун только озадаченно нахмурился, заправив выпавшую из хвостика прядь за ухо.              — Сейчас, — парень нервно начал искать что-то в телефоне.              Сначала Хан лишь смутно услышал голос, похожий на сынминов, раздавшийся из динамиков, а затем, когда смартфон развернули экраном к нему, то увидел и самого человека.              Очевидно, что это было старое видео, потому что у Сынмина в нём были ещё пепельные волосы, которые Хёнджун у него видел только на каких-то фото, сделанных до их знакомства. Он также смутно узнавал его спальню, хотя кроме планировки больше не было ничего приметного; освещение с пурпурным фильтром смазывало все возможные детали.              《 О сидел на кровати, поджав ноги, в растянутом свитере крупной вязки, оголяющим левое плечо и ключицу: на лице был тонкий макияж, а причёска деланно небрежно уложена, — что в совокупности со взглядом соблазнительных раскосых глаз, направленным из-под ресниц, выглядело донельзя привлекательно.              — Хорошо, — сладко протянул Сынмин, упёршись локтём в колено так, что широкий рукав соскользнул с запястья вниз, и положил подбородок на раскрытую ладонь, — тогда давайте поиграем в то, что вы так любите? Ах, но для этого придётся переходить в платный чат, не так ли? Darling, вы думаете, что у вас хватит на это денег?              Он лениво улыбнулся, склонив голову набок.              В этот момент вдруг всплыло несколько громких сообщений о донатах, и его лицо исказилось: губы приоткрылись, а глаза расширились, как от удара током.              — Секунду, не столько же… — попытался было сказать Сынмин, но тут же невольно застонал, опустив голову, одновременно со второй волной звона монет от донатов.              Щёки медленно раскраснелись. Он опустил голову, чуть приподнимаясь, демонстрируя дрожь в ногах. Светлые худые бёдра обнажились из-под задравшейся ткани. Качество изображения было достаточным, чтобы на их внутренней стороне можно было заметить прозрачные густые капли.              — Вы действительно такие… — слабо произнёс он, поднимая блестящие от влаги глаза на камеру и собирая изящными пальчиками покрывало складками, как несправедливо обиженный щенок. 》              На этом Хёнджун резко остановил видео, ловко забрав телефон из чужих рук:       — Это всё, или есть что-то ещё?       — О, вот в той папке, — рассеянно ответил парень, не ожидая, что его реакция будет настолько сильной.              — Эй, стой! — воскликнул он, заметив, что вместо того, чтобы просмотреть что-то, Хёнджун напрямую удаляет всю папку. — Ты же не можешь!..       — Ты прав, — вдруг кивнул тот.              Задумчиво помолчал пару секунд. И отформатировал всё разом.              — Если есть что-то в облаке или ещё где-то, то лучше скажи сразу, — Хан спокойно вернул девайс ошеломлённому владельцу. — Иначе с ними произойдёт то же самое.       — Что ты себе вообще позволяешь?! — разозлился тот, смотря на безучастную иконку перезагрузки. — Это буквально вмешательство в личную жизнь!       — Ха? — Хёнджун невинно наклонил голову, будто птичка, сидящая на высокой ветке и рассматривающая глупого человечка внизу. — Разве это не ты сам дал мне его? К тому же, что тогда делаешь ты, если хранишь у себя чужую личную информацию?              Парень выглядел так, словно вот-вот взорвётся от гнева, но слов опровержения у него не нашлось, и он сдулся.              — Но серьёзно, ты всё ещё в настроении защищать своего «парня», — на последнем слове он показал кавычки пальцами, — когда он занимается вебкамом?       — Я знаю, чем он занимается, — непонимающе посмотрел на него Хёнджун, — и что теперь?       — …пиздец вы ебанутые, конечно. Оба, нахуй, — потрясённо выдохнули ему в ответ.              Сам Хёнджун, честно говоря, вообще не понимал, в чём заключается эта пресловутая «ебанутость». Хотя общественная позиция в Америке была достаточно свободной, порой свободы было так много, что она закольцовывалась, кусая себя же за хвост.              — Не дай мне услышать какие-либо мерзкие слухи об этом в будущем, — Хан кинул на него предостерегающий взгляд.              Многие вебкам-модели закрывают доступ к своим профилям на территории страны, в которой они живут, для того, чтобы на них не могли наткнуться знакомые. Однако при желании такой запрет легко обходится с помощью ВПН. Хёнджун бы обязательно поговорил об этом с Сынмином, если бы тот до сих пор там работал.              Сынмин рассказал ему о вебкаме почти сразу после знакомства; не говоря уже о том, что спустя пару недель Хан уже мог писать его биографию. О не обладал ни стыдом, ни неловкостью, болтая о себе, потому что, по его же словам, самые косячные истории всегда самые интересные.              Он снимал трансляции около двух лет, и удалил все свои профили на таких сайтах после первых нескольких свиданий с Хёнджуном. Дело было совсем не в том, что тот заставил его прекратить или что-то ещё подобное. Скорее, просто эти два события совпали по времени. Сейчас, оглядываясь на полгода назад, Сынмин не мог не вздрогнуть, вспоминая то, как сильно его образ мышления деградировал после ежедневных трансляций, и как кто-то вообще был способен его терпеть, особенно малыш Хёнджун.                            Выключив камеру, ноутбук и дурацкую неоновую подсветку, Сынмин остался в полной темноте. Он на автомате снял скудную оставшуюся одежду: испорченные чулки и кружевные перчатки (тем более испорченные), — кинув их куда-то на пол, и небрежно вытер живот и промежность сухими салфетками. Заканчиваются, кстати, надо будет купить новые.              Он чувствовал себя не лучше использованного презерватива. Ноги и спина болели от неестественной позы, запястье и пальцы решили окончательно отказать (мало ему было бесконечной писанины и нагрузки от мышки, Сынмин добивал бедную руку постоянной дрочкой), а член и задница уже болезненно ныли так, что к ним не хотелось прикасаться ближайший век. Минимум.              Не хотелось ни в душ, никуда.              Он медленно завернулся в тонкое покрывало, как гусеница в куколку, и прикрыл сухие зудящие глаза. В комнате было тихо, темно и пусто, и на долю секунды можно было притвориться, что все органы чувств отключились. Если бы не спёртый воздух, наполненный сладко-кислым запахом, и стягивающая липкость на коже.              Почему-то именно в этот момент Сынмин вспомнил про мягкого, нежного, терпеливого Хёнджуна, неизменно закрытого в слои ткани, с огрубевшими кончиками пальцев от каких-то своих научных инструментов, с естественным ароматом тела и свежестью стирального порошка. Они уже встречались пару раз, но почему-то именно сейчас Сынмину стало страшно и мерзко даже от того, что он в принципе позволяет себе думать о таком человеке.              У него никогда не было серьёзных отношений, и он легко относился к сексу и людям, как к простейшим физиологическим потребностям. Задумываетесь ли вы, что делать, когда голодны? Конечно нет, вы просто идёте и едите что-нибудь. Возможно, это будет не самая полезная пища, но в общем-то плевать до тех пор, пока вам нравится. Вот и здесь так же. Поэтому у Сынмина и не было никаких проблем с тем, чтобы войти в сферу вебкама.              Просто иногда… это могло быть немного тяжело.              Наверное, Хёнджун ему так понравился именно из-за того, насколько он был непохож ни на тысячи мемберов, смотрящих на него с неизвестным выражением лица через безликую камеру, ни на самого Сынмина. Это забавно, потому что его никак не задевали восторженные отзывы о его красоте или сексуальности, ведь он сам был таким же: на первом месте — тело-тело-тело. Но стоило кому-то посмотреть на него, не скользя горячим оценивающим взглядом по плечам или ягодицам, то он вдруг растерялся, как молодая жена в первую брачную ночь, смущённая и своей-то наготы, не то что чужой.              Он заворочался под покрывалом, вслепую пытаясь нащупать телефон, оставленный заряжаться на полу у кровати. Экран зажёгся ярко-белым, заставляя рефлекторно прищуриться. В шторке уведомлений показались сообщения, полученные за последние несколько часов, что был выключен звук: какие-то учебные беседы, Джисок, скинувший несколько десятков рилсов, пока сидел на скучной лекции, и мама, не дозвонившаяся до него и написавшая про очередные его вещи, которые нужно было забрать.              Стабильно, каждые несколько месяцев она обнаруживала новый предлог, чтобы он вернулся домой, и где, видимо, он должен был автоматически помириться с отцом, лишь перешагнув за порог. Жаль её разочаровывать, но этого не произойдёт. В конце концов, цитируя отца, они ещё не старые — могут завести ещё одного ребёнка, так зачем терпеть такой порченный товар, как Сынмин?              И таким образом несмотря на всю свою видимую популярность и узнаваемость в кампусе, на регулярной основе ему писало от силы человека полтора. Смешно даже.              Открыв инстаграм, он быстро нашёл аккаунт аспиранта с кафедры астрофизики, который часто загружал фотки с их внутренних проектов. Хёнджун не вёл свои соцсети, так что…              Не то чтобы Сынмин был сталкером. Всё равно это было в открытом доступе.              Ему нравилось просматривать его фотографии снова и снова. На них Хёнджун обычно сидел где-нибудь в стороне, занятый расчётами или исследованиями. Честно говоря, О понятия не имел чем. Но Хан выглядел так искренне увлечённым этими непонятными штуками, что его сердце не могло не ускорять свой ритм при каждом взгляде.              Однако, судя по всему, больше прочего Хёнджуну нравился телескоп, — почти все проекты, в которых он участвовал проходили в их университетской обсерватории или и вовсе были с выездом на природу. Он мог аккуратно протирать линзы и зеркала относительно небольших телескопов, разбирать окуляр для промывки и бог знает, что делать ещё, лишь бы у него была законная причина повозиться с ними подольше.              Думая об этом, Сынмин не мог не ощутить зудящее любопытство: какое тогда выражение лица у него было бы, если бы он получил собственный профессиональный телескоп в единоличное пользование?              Жаль, что у него самого нет стольких денег, чтобы позволить себе такие легкомысленные покупки.              Медленно, глядя на тихо сияющие глаза Хёнджуна, его разум расслабился, наполнившись лёгкостью. Дыхание стало урежённее, а веки незаметно сомкнулись.              Пустая комната стала казаться чуть теплее.                            Хёнджун беспомощно посмотрел на своего парня, привычно развалившегося на его коленях и заснувшего с книгой на груди. Живя с Сынмином, он стал понимать боль владельцев кошек, неспособных разбудить своих питомцев, уютно устроившихся на них.              Он провёл подушечками пальцев по его шее щекочущим движением, но тот только фыркнул, повернув голову в сторону раздражителя так, что рука Хана оказалась зажата между его бедром и сынминовой шеей. Хёнджун улыбнулся, несмотря на потерю предпоследней конечности, наблюдая как скривившееся лицо Сынмина снова умиротворённо расслабляется. Он нежно провёл пальцами по его осветлённым прядям, жестковатым от постоянных окрашиваний, словно сухая трава, и спустился к незащищённо выставленному наружу уху и мягкой мочке, украшенной рядом пусетов.              Тёплое дыхание коснулось раковины.              Сынмин тут же вздрогнул, распахнув глаза.              — Ты что-то сделал? — настороженным голосом спросил он, но из-за гнусавости ото сна прозвучал нежнее мяуканья котёнка.       — Нет.              Сынмин скривил губы, зевая. Его правое ухо было контрастно розовым на фоне бледной кожи.              — Вставай, — протянул Хёнджун, обиженно щёлкнув его по носу.       — Нет, — передразнил он, обхватывая его ладонь обеими руками и кладя на свою грудь. — Сын… Сынмин-и хочет получить награду сначала, — по-детски надулся он, используя милый тон.       — С каких пор ты научился делать эгьё? — засмеялся Хан, переплетая их пальцы.       — С сейчас пор, — гордо ухмыльнулся О.       — Хорошо, тогда какую награду ты хочешь?       — М-м-м, — он сделал вид, что задумался, — принять ванну вместе? — наконец, невинно спросил Сынмин, прижав его руку к своим губам.              Хёнджун неизбежно застыл, как компьютер, выдавший ошибку в программе, медленно, очень медленно покрываясь румянцем.                            — …так что я не против того, что у тебя будет кто-то ещё, если мы начнём встречаться, — невозмутимо закончил Хан, прежде чем сделать глоток чая.              Сынмин же не подавился своим напитком только благодаря чуду. Он уставился на собеседника пустым взглядом, пытаясь уловить, в каком месте предполагалось смеяться. Но чем больше проходило времени, тем больше было понятно, что нигде.              Они сидели за угловым столиком кофейни, на которую случайно наткнулись во время прогулки. Она была подозрительно расположена в полуподвальном помещении чуть в стороне от главной улицы, поэтому наполовину была пуста, а наполовину наполнена местными фриками. Скажем так, никто бы не удивился, если бы ночью здесь просыпалась мафия и открывалось подпольное казино.              — Ты серьёзно? — всё-таки не выдержав, выпалил О.       — Что-то не так? — с зарождающимся беспокойством спросил Хёнджун.       — Нет, просто… Понимаешь, — он сделал длинный выдох и новый вдох и взъерошил волосы на затылке, не зная, как облечь первичное потрясение в слова, — давать друг другу… какие-то дополнительные опции? — пиздец нахуй, — это нормально, но не тогда, когда их получает только один из пары.              Вот уж не думал, что именно он будет проповедовать в этой жизни о правильных отношениях.              Между бровей Хёнджуна, сидящего напротив, залегла складка.              — Дело не столько в том, что я не получаю. Наоборот, это то, что я не смогу тебе дать. Точнее, вообще никому, — его голос был очень мягким и успокаивающим, вопреки малоприятному смыслу того, что он говорил. — Поэтому это минимальное…       — Кто... — не успев этого осознать, Сынмин повысил тон, перебив растерявшегося Хана, но тем не менее уже не стал отступать. — Кто вообще сказал тебе такую чушь?              Он уже давно не чувствовал себя настолько злым. Тем более за кого-то другого.              Хёнджун удивлённо расширил глаза. И затем отвёл в сторону.              — Тот, с кем я встречался раньше, — он взял небольшую паузу. — Сначала я просто не хотел заходить куда-то ниже пояса, не понимая причины. Я думал, что это просто то, через что все проходят в какой-то момент. Он говорил, что всё будет хорошо, – мне нужно лишь расслабиться и сосредоточиться на получении удовольствия. И я пытался, из раза в раз пытался, но я просто не ощущал ничего. Он говорил, что мне стоит быть активнее, а не лежать бревном так, будто меня насилуют, — Хёнджун бесцельно наблюдал за движением чаинок в чашке, не поднимая взгляда; лицо его было до предела спокойным. — В итоге, в один из раз… ну, случилось кое-что из-за чего меня слишком сильно затошнило. После этого он сказал, что если всё настолько плохо, то он не будет меня заставлять, и найдёт кого-то ещё для секса.              — Я правда не способен на это. Мне очень жаль, — виновато выдавил Хёнджун, едва размыкая губы.              — Хёнджун, малыш, дай мне адресок этого будущего импотента, пожалуйста, — наконец сказал Сынмин минуту спустя.       — Зачем? — удивился тот.       — Хочу лично позаботиться о том, чтобы такой урод не оставил потомства, — с милой улыбочкой ответил О.       — Это было, ещё когда я жил в Корее, — тем не менее мягко объяснил Хёнджун. — Поэтому мы и расстались.       — Тц, удачливый ублюдок, — рассерженно фыркнул тот.              Хёнджун неожиданно засмеялся, прикрывая улыбку ладонью.              — Всё в порядке. На самом деле я согласен с тем, что это наиболее рациональное решение. Как иначе нормальному человеку быть вместе с дефектным?       — Ты не дефектный! — горячо возразил Сынмин, привстав и опёршись руками на стол.              Ножки его стула проехались по полу с резким звуком.              — Если ты не хочешь чего-то – значит, не хочешь. И ты достоин человека, который примет тебя таким, а не будет оправдывать этим свою скотскую натуру!              Хёнджун приоткрыл рот, изумлённо глядя на нависшего над ним Сынмина, приподняв голову. Из-за его порывистого движения расстояние между ними сократилось так, что можно было ощутить чужое дыхание на своей коже.              Взгляд Сынмина был потемневшим, уверенным и прямым. Отличным от всей его привычной кокетливой натуры.              — Сынмин, сядь, пожалуйста, — наконец неловко сказал Хан, успокаивающе улыбаясь.       — Ой, — тот тут же разом сдулся, плюхаясь обратно и смотря на него кроткими глазами, — прости.              Хёнджун лишь снова улыбнулся, но уже с большей теплотой.              — Так что ты хочешь сказать в итоге? Не касаясь моего бывшего.              Сынмин недовольно насупился. Почему это выглядит так, будто он защищает этого подонка? Ладно, что важнее…              — Я не спорю с тем, что хотел бы этого, — дипломатично начал О, опасаясь выразиться слишком грубо для Хёнджуна, — но ещё больше я хочу, — он смущённо опустил голову, ковыряя торчащую нитку из рваных джинсов, — быть с тобой. И быть уверенным в том, что ты получаешь всё самое лучшее.                            Чувствовал ли он разочарование из-за асексуальности Хёнджуна? Наверное, его не столько волновала составляющая с «секса не будет», сколько мерзкий червячок, бормочущий «а что, если бы он не был асексуалом»? Заметил бы тогда Сынмина? Был бы настолько светлым и невозможно очаровательным?              Хёнджун был искренне удивлён тем, что он хочет встречаться с ним, ещё и параллельно отказываясь от того, что он почему-то называл «свободными отношениями». (Нет, серьёзно, Сынмин когда-нибудь убьёт того обмудка, который навешал его невинному Хану эту чушь на уши).              К тому же, на самом деле, в то время он только-только бросил вебкам и неожиданно для самого себя понял, что только счастлив принять импровизированный целибат. За два последних года он ни на секунду не задумывался о том, как сильно его может выворачивать от одной мысли о любой горизонтальной плоскости.              Было здорово просто быть с кем-то рядом, не думая ни о каком обязательном продолжении. Не думая о том, что он никому не интересен без обнажённых селфи по утрам или вибратора в заднице.              Это, правда, было здорово, но…                            Не то чтобы Хёнджун испытывал какое-то излишнее смущение. Однако было несколько странно опираться спиной о чью-то грудь, а бёдрами — о бёдра. Особенно когда каждая часть ваших тел оголена.              Он не мог видеть выражение лица Сынмина из-за их позы (он сидел между его ног, потому что был хоть немного, но ниже), но был уверен, что тот не мог сдержать сытой улыбки.              Они и правда были в ванне. Ха-ха. Очень нервное «ха-ха».              Ну, он ведь заранее обещал? Вроде как.              Хёнджун смущённо опустил глаза на полупрозрачную из-за морской соли воду — у Сынмина всегда было много этого добра. Вода была приятно золотистого оттенка, и слабо пахла чем-то цветочным. Он любопытно вытащил руку из-под воды, почти ожидая, что на ней останется золотой блеск, но, конечно, она была абсолютно чистой. Только немного покрасневшей от горячей температуры.              — Хёнджун-а, — до липкости мягкий голос Сынмина не мог не вызвать мурашки вдоль позвоночника, — ты хочешь сделать что-то особенное?              Сынмин вырос в Америке. Он даже на корейском почти не мог разговаривать — понимал общие фразы, да и всё на этом. Так было ровно до их знакомства. Стоило ему только узнать, что Хан из Кореи, так моментально погрузился в изучение его языка и культуры.              Хёнджун думал, что, в первую очередь, именно за этим. Чтобы его размазывало каждый раз с каких-то таких сентиментальных вещей. Сынмин объяснял подобный эффект тем, что родной язык всегда крепче всего привязан к эмоциям человека, потому что ассоциируется не просто с определением из словаря, а напрямую с чувствами и воспоминаниями и работает сразу на многих уровнях восприятия.              — Что особенного ты собрался делать в ванне? — Хёнджун откинул голову на его плечо, сползая чуть ниже.       — Поэтому я и спрашиваю, — в ответ он придержал его за талию, как будто тот мог куда-то далеко уйти.              Ненадолго Хёнджун позволил себе прикрыть веки и расслабиться. Было тепло, даже слишком, но не обжигающе. И внутри и снаружи. Однако тонкое чувство соприкосновения кожи к коже не могло полностью покинуть разум. Это раздувало тлеющие угли, словно каминные мехи.              Было немного жарко.              Он аккуратно извернулся в сынминовых руках, чтобы сесть лицом к лицу.              Жарко-жарко-жарко.              — Почему ты такой?.. — немного беспомощно вздохнул Сынмин, глядя в очевидно плавящиеся глаза напротив, и погладил его по голове, как упрямого кота. — Просто делай то, что хочешь. Я в любом случае буду счастлив.              «Правда?»              Хёнджун осоловело моргнул.              Он всё ещё продолжал видеть тень того человека в Сынмине. Так мерзко. От самого себя мерзко.              Он тихо выдохнул:       — Прости.              Сынмин посмотрел на беззащитные колени Хёнджуна, упёршиеся в твёрдую керамику, — позже могут остаться синяки — и потянул его на себя так, чтобы большая часть веса Хана опиралась на него. Температура их тел была почти неотличима, не осталось индивидуального запаха, только сладкий аромат нарциссов, окутавший комнату.              — Посидим так немного?              Хёнджун оставил свои руки на чужих плечах, положив подбородок на светлую макушку. Его кожа была контрастно темнее на несколько тонов, более грубой, а ногти — недостаточно ухоженными.              «Ты же знаешь, что все хотят».       «Какой смысл от тебя, если тебя даже нельзя использовать, как спермоприёмник?»       «Вау, ты просто…»                            В обеденный перерыв вся их проектная группа, неплохо сблизившись за последние несколько лет совместной работы, сдвинула несколько парт вместе, чтобы все поместились. Кто-то начал доставать ланчбоксы, кто-то забирал заказанную еду, а кто-то хрустел закусками из шуршащих пакетиков. Но когда Хёнджун достал из своей сумки термоконтейнер размером чуть ли не с человеческую голову — заметили, кажется, все.              — Ты наконец-то начал питаться правильно? — первым просиял Гониль – аспирант, курирующий их группу в качестве подработки.              Чтобы понимать всеобщий шок, следует сказать, что в девяти случаях из десяти Хан питался… не питался. Если ему подсунуть под руку какой-нибудь сэндвич во время работы, то он его съест и не заметит, — это и был тот оставшийся один случай — однако что касается обычного времени, то ловить там и вовсе было нечего.              Тем удивительнее было увидеть его теперь мало того, что с добровольно принесённой едой, так ещё и настолько… большой.              — Просто мой парень приготовил это для меня, — с неохотным видом ответил тот, провожая грустным взглядом оставшиеся на другой парте бумажки, которые он просматривал до этого. Невооружённым взглядом было видно, насколько этому негоднику не терпелось вернуться за рабочее место.              На пару мгновений наступила совершенная тишина, нарушаемая только гулом кондиционера. А затем вся эта компашка сплетников взорвалась.              — Ре-реально?!       — ОМГ, это что – каминг-аут?       — Наш малыш Хан, вечно сидящий в углу, как черепашка, неспособная перевернуться на живот, наконец-то вырос?!       — Кто это, кто это? Не бойся сказать сестричке, давай!       — Нам нужно найти кого-то, кто пробьёт этого парня?       — О, у меня как раз есть друг с айти…              Хёнджун удивлённо осмотрел нескольких людей, которые моментально создали такой шум, будто их тут было в несколько раз больше, чем есть на самом деле. И разве они действительно считали их настолько близкими?              Его уши нагрелись от смущения.              — Спасибо вам, — его голос был тихим, но они всё равно услышали, потому что так или иначе обращались к нему, и затихли, — за заботу. Однако он и правда хороший человек. Не надо его проверять, — засмеялся он. — Только он действительно переборщил с этим, — не мог не пробормотать жалобно Хан.              Взгляды всех снова обратились на гигантский термос для еды с несколькими уровнями. Хёнджун грустно вздохнул.              В то же время все остальные не могли не пожаловаться про себя: «то есть вот, что является проблемой по-твоему??»              Наконец, этот ушат холодной воды смог немного подуспокоить народ, и все сели обратно за свои места.              — Так кто это? — любопытно спросил Гониль, сидящий рядом с ним.       — О Сынмин, — спокойно сказал Хёнджун, открывая контейнер. — Четверокурсник литературного.              В этот момент содержимое термоса явилось на свет.              О. Верно. Теперь они поняли.              В верхнем слое был белый пропаренный рис с каким-то соусом. Во втором — жареное мясо в панировке и тушёные овощи. А в третьем — жидкий суп неизвестного содержимого.              Так как О Сынмин, а точнее Мин, был достаточно популярен, то у него всегда находилась парочка-другая активных поклонников. Сплетни, подслушанные у литературоведов, гласили, что один смельчак додумался отведать кусочек из ланчбокса Сынмина. После этого несчастный был вынужден провести следующие несколько часов в туалете.              — Скорее всего, это просто немного остро, — Хёнджун, не вздрогнув, выслушал испуганных сокурсников и разделил одноразовые палочки. — Азиатская кухня может быть несколько специфична, — он взял немного риса с мясом и положил в рот.              Окей, возможно, проблема всё-таки не в кухне.              Хан так же спокойно, как и до этого, отложил палочки после первого же укуса:       — Я наелся.              Ври больше!              — Кто-нибудь хочет попробовать?              Это был первый раз, когда Сынмина так сильно хвалили перед ним. Возможно, даже сильнее, чем кто бы то ни было ещё. Но пробовать его стряпню всё равно отказались.              Интересно, может быть, в их группе есть его фанаты?                            Сынмин неспешно промыл кожу его головы массажными движениями, ненавязчиво напевая себе под нос одну из популярных сейчас песен, а затем аккуратно смыл всё с помощью душа. Хёнджун всё это время тихо сидел перед ним, полуприкрыв глаза. Вода в ванне едва заметно колебалась: вверх-вниз, вверх и снова вниз.              Закончив, О дразняще ущипнул его за щеку:       — Мы выходим? Или мне тебя вынести на руках?       — Я сам! — вышло громче нужного.              Сынмин захихикал.              Уже сидя на мягкой кровати, завернувшись в тонкий длинный халат, Хёнджун долго смотрел в узкое напольное зеркало. Он в отражении был тонким и костлявым, будто был всё ещё подростком во время скачка роста или, выражаясь грубее, — больным в запущенной стадии. Ключицы над распахнутым воротом явственно выступали, а волосы, потемневшие от воды, склизко облепляли высокую шею, как у призрака. Глаза были настолько чёрными, что радужку нельзя было отличить от зрачка, и они казались абсолютно пустыми, просверленными кем-то посередь маски, обтянутой кожей.              Он накрыл шею холодной ладонью; кончики пальцев дрожали.              — Хёнджун-а, почему ты не сушишь волосы? — деланно ворчливо протянул Сынмин, заходя в спальню. — Ещё и нараспашку весь, ну! — он присел перед ним, принимаясь поправлять халат. — Заболеешь же ведь.              Хёнджун хотел было издать звук согласия, но привыкшие к молчанию голосовые связки проглотили его.              «Почему ты такой…»       Удар.       «Думаешь, я отвратителен?»       Удар.       «Тебя же тошнит от меня, не так ли?!»       Удар.       Удар.       Удар.              — Хёнджун?              Он моргнул. Перед ним до сих пор сидел на корточках Сынмин, но уже с по-настоящему обеспокоенным выражением лица.              — Тебе нехорошо?              Хёнджун рвано вдохнул, как утопающий, резко вынырнувший на поверхность, и задышал чаще, чем раньше. Из его глаз, словно рычаг переключили, закапали крупные слёзы, быстро собираясь на подбородке и срываясь вниз, пропитывая ткань на коленях. Несдержанно подавшись вперёд, он опёрся на плечи Сынмина и, прислоняясь к его лбу своим, прикрыл влажные слипшиеся ресницы.              Сынмин успокаивающе провёл по его голове, растёр ушную раковину большим пальцем и оставил руку на задней поверхности шеи, гладя выступающие позвонки, спускаясь и вновь поднимаясь.              — Хён–              Хёнджун припал к его губам, не давая ничего сказать. Он весь был ледяным, будто вытащенная на каменный берег русалка, мучительно медленно задыхающаяся из-за недоразвитых лёгких.              Поцелуй был мокрым, резким и солёным — исступлённым. Кажется, его клыки задели слизистую с внутренней стороны губы, потому что на языке вскоре растёкся неприятный кровавый привкус.              Сынмин перехватил его руки, с силой впивающиеся в плечи, и плавно перевёл инициативу на себя, седлая чужие бёдра и роняя их обоих на постель. Он не отпускал хватку на запястьях, пригвождая их по обе стороны головы Хёнджуна, и замедлял темп, пока тот не сдался, шумно выдохнув ему в губы.              Хёнджун под ним смотрел обиженными мокрыми глазами — остатки слёз катились по вискам — а его губы были окрашены красным. Обнажённая грудь часто-часто вздымалась, нехотя успокаиваясь.              — Почему?       — Что почему? Хочешь, чтобы я объяснял тебе причины твоего же поведения?              Хёнджун, побеждённый, отведя взгляд, отвернулся.              — …ты думаешь, что я не замечаю твоё возбуждение, но… Даже сейчас ты остался в ванной из-за этого. Почему ты не даёшь мне помочь с этим?       — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным, — виновато завилял невидимым хвостом Сынмин, стирая влагу с уголков его глаз.       — Я хочу, — Хёнджун недовольно вперился в него взглядом. — Это же просто, ну, — и снова он засмущался, — пе… петтинг? Так это называется? Я хочу попробовать, — его щёки запылали ярким цветом.                            Как это ни удивительно, однако помимо ничегонеделания, когда-то Сынмин успевал ещё и вгрызаться в нелёгкий гранит науки.              В тот день он вернулся из библиотеки со стопкой из нескольких толстенных книг, которыми можно было бы убить и без всякого желания на это. При этом с таким выражением лица, будто над ним нависла личная туча. Хёнджун же зашёл к нему, когда зимнее солнце почти село, с не менее хмурым: «Сосед привёл кого-то в нашу комнату. Я его убью, если они не дойдут хотя бы до его собственной кровати».              Сынмин разложил свои талмуды на всём кухонном столе, но милостиво расчистил уголок для ноутбука Хана, так что какое-то время они сидели в комфортной тишине, нарушаемой только стуком клавиш, перелистыванием страниц и скрипом карандаша.              — Ах, — вдруг невольно вздохнул О, задержавшись взглядом на одной из строчек, напечатанных мелким шрифтом. Его губы даже остались округлёнными в удивлении.              Сохранив документ, Хёнджун вопросительно поднял на него взгляд.              — Прости, просто, — Сынмин снял очки, давая глазам передохнуть, — я внезапно понял, что одна героиня очень напоминает тебя.       — О?       — «Преступление и наказание» Достоевского, — пояснил он. — В нём есть маленькая девочка, которая слишком добра и невинна, аж до глупости. Её отец спился, мачеха чуть ли не ненавидит, в доме трое детей, которые ей абсолютно чужие, а она вместо того, чтобы пытаться вырваться из этого болота, жертвует последним, что имеет, чтобы заработать больше денег и отдать в семью. Деньги с продажи тела маленькой девочки, которые вновь и вновь будут пропиты.              Он снова вздохнул, расстроенно покачав головой:       — Эта ситуация оставляет людей слишком беспомощными: и восхвалять вроде нечего, но и сказать хоть слово плохое – будто бить лежачего.              Хёнджун на некоторое время задумался.              — Я тоже оставляю тебя беспомощным?       — Абсолютно, — не медлил с ответом Сынмин. — Но поэтому ты мне и нравишься.              Хёнджун неловко поджал губы, опустив глаза и начав нервно перебирать длинные пряди.              — А знаешь, почему ты мне нравишься? — наконец, загрузился он, снова посмотрев в ожидании на Сынмина, как внимательный щенок.              Тот подавился воздухом, закашлявшись до покрасневших щёк. «Эм…». Впервые за всю жизнь его голова искренне опустела, и могла похвастаться лишь свистом гуляющего по ней ветра.              Хёнджун негромко засмеялся из-за его растерянного лица.              — Ты тёплый, — очень простая фраза, произнесённая с такой нежностью, что сердце сжималось. — Например, когда флиртуют другие люди, то они выглядят поверхностными, но у тебя почему-то даже флирт кажется милым, — Хёнджун прикоснулся к груди, — так что я ничего не могу с собой поделать.       — О, вот как, — из Сынмин вышло пара неловких смешков, словно отголосков недавнего кашля. Он чувствовал, как его лицо нагревается с каждой секундой всё больше и больше.       — М-м, — Хан кивнул, не видя в этом ничего такого. — Тогда есть ли персонаж, похожий на тебя?              Похожий на него? Сынмину быстро пришёл на ум один конкретный человек. Но всё-таки не зря первая ассоциация всегда самая точная.              — Вряд ли ты слышал об этой книге, — он провёл подушечками пальцев по бумаге, разглаживая старые сгибы. — «Доктор Живаго». В нём рассказывается о гражданской войне в России и о крахе интеллигенции. Главный герой в ходе истории будто бы медленно опускается в глубокий океан: но до того, как достигнуть дна, наполненного тьмой и неизвестностью, в какой-то момент он задерживается у кораллового рифа, который при беглом взгляде может показаться даже ярче его прежней жизни. Этим поверхностным счастьем оказывается Лариса Гишар. Типичная героиня, написанная мужчиной.              Хёнджун несколько раз беззвучно, одними губами повторил это странное имя.              — Какая она?       — Обаятельная сука, — ухмыльнулся Сынмин. — Если бы эта женщина оказалась в императорском гареме, то быстро бы возвысилась до императрицы.       — А кроме твоего оценочного суждения?              Сынмин недовольно скривился:       — Если я расскажу её историю, то ты точно начнёшь её жалеть. Но смысл не в этом.              Хан вопросительно на него посмотрел, прожигая немигающим взглядом.              — Не знаю, личная это проблема автора или конкретно Ларисы, — сдался Сынмин, — но в итоге она стала человеком, который найдёт выгоду даже в собственном унижении.       — Беспринципность?       — Верно. С одной стороны это позволяет ей выжить, с другой же стороны… когда пытаешься анализировать её как личность, то всё возможное хорошее разбивается о плохое, как волны о прибрежные камни. Хотя бесспорно это человек своего места и времени.              — Но что, если для кого-то то, что ты считаешь «плохим», будет «хорошим»? — тихо спросил Хёнджун. — Что, если кто-то скажет: вау, этот человек может творить какие-то странные вещи, но он мне слишком нравится? Что тогда?                            Вопрос: что такое «любовь»? — Ответ: это потребность.       Вопрос: как определить любовь? — Ответ: <...>              Ответ: а вы уверены, что вам это необходимо? Хотите ли вы знать на самом деле?              Хёнджун был уверен, что нет. До тех пор, пока ты думаешь, что кто-то тебя любит, и думаешь, что сам любишь кого-то, — ты в порядке.              Человеческий мозг устроен так, что трудолюбиво занят самообманом двадцать четыре на семь. Так есть ли разница в одной маленькой лжи? К тому же она даже выгодней, чем выборочное внимание или упрощение воспоминаний, ведь плотно закрывает огромную социально-биологическую дыру в нашей голове. И чем меньшее мы даём ей определение, тем лучше.              Он знал, в чём нуждается его мозг, чтобы эффективно работать. Внимание, признание, одобрение. Устоявшийся паттерн для многих людей: я тебе помогаю и получаю чувство собственной значимости взамен. Все счастливы.              Но он не понимал отношений, в которых люди не удовлетворяют свои потребности.              Очевидно же, что Сынмин сдерживается ради него. Но всё равно хочет быть с ним, собственными руками обрубая свои возможности.              Это не любовь. И не влюблённость. Это…              Внезапно он понял.              Объяснением того, что кто-то способен оставить какую-то потребность незакрытой, может быть только другая потребность, куда шире и болезненнее первой.                            Хёнджун невесомо накрыл щёку Сынмина, нависшего над ним, ладонью, медленно увеличивая приложенную силу, пока прикосновение не стало ощущаться на все сто десять процентов. А затем протянул дальше, тяня за затылок вниз.              Второе столкновение губ было мягким и тягучим. Будто свежая жвачка, надувающаяся в шар между губами. Воздух постепенно растягивает её, истончая стенки, чтобы вскоре порвать с громким хлопком, — остатки пузыря липнут ко рту, оставляя слабый клубничный запах.              Их хлопком стало звучное размыкание губ. На коже остались разводы слюны.              Глаза Сынмина были в особенности соблазнительными сейчас. Сглаженность верхнего века и приподнятые верхние уголки глаз в обычное время делали его внешность дружелюбной и мягкой, но чем градус ситуации становился горячее, тем больше эти детали углубляли взгляд, придавая ему трогательного эротизма.              — Можно?..              Сынмин кивнул, рефлекторно облизнувшись.              Руки Хёнджуна запорхали на его теле своей жизнью. Упругая, жёсткая грудь, идеально помещающаяся в больших ладонях, подтянутые косые мышцы живота, вытягивающие силуэт торса, и напряжённые — прямые.              — У тебя приятное тело, — сказал он с каким-то исследовательским интересом, скользя к спине, почти обнимая Сынмина.       — Это комплимент?..       — Конечно.              Хёнджун невозмутимо закинул на него ногу, толкая в сторону и помогая себе перевернуть их позиции.              — Даже слишком приятное, — вздохнул он, похлопав его по бицепсу, шире хёнджунового в полтора раза.              Задрав пижамную футболку до самой шеи, Хёнджун с интересом пробежался взглядом по открывшейся картине. Он притёрся коленом к и без того натянутой ткани между ногами Сынмина. Тишину разрезал тихий звук. Только после Сынмин понял, что его источником был он сам. Бёдра неосознанно сжались, плотно обхватив чужое колено.              Хёнджун склонился к оголённому торсу, — его уши и лицо украшал лихорадочный румянец — задумался на пару секунд и неуверенно коснулся языком тёмного соска. Похоже, что у него не было проблем с этим, потому что вскоре он уже продолжил гораздо смелее: влажный кончик языка покружил вокруг ареолы, прежде чем покрасневшие губы сомкнулись на ней. В ответ на каждое его движение колено внизу двигалось, создавая трение. Бельё Сынмина пропитывалось влагой.              Вторая грудь мягко стимулировалась свободной рукой.              Состояние Сынмина выдавало только неровное дыхание и нежные вздохи, вырывавшиеся из него, как из безвольной игрушки с динамиком, встроенным внутрь.              Наконец, наигравшись, Хёнджун оставил руку на животе, дразняще двигаясь вверх-вниз по прессу, и изучающе посмотрел на Сынмина.              — Ты боишься?       — Я просто не хочу навредить тебе, сделав что-то не то, — Сынмин отвёл покрасневшие глаза в сторону. — Будет лучше, если ты сможешь постепенно узнать свои границы самостоятельно, прежде чем бездумно соглашаться на что-то, что может предложить такой парень, как я.              Хёнджун удивлённо моргнул. После чего брови расслабились, а черты лица смягчились:       — Ты такой милый… Ах, что же мне делать?              Его голос ещё никогда не звучал так двусмысленно.              — Почему ты такой раздражающий? — Сынмин фыркнул, притягивая его за воротник, чтобы заглянуть в эти бесстыжие глаза.              К сожалению, его последующие слова съели поцелуем.              Ладонь нырнула под резинку шорт. Кровь в ушах с шумом запульсировала.              …это и впрямь оставляет людей беспомощными.              .       .       .              Хёнджун посмотрел на него взволнованными, сверкающими глазами, чмокнул несколько раз то в плечо, то в челюсть, то в губы, и если бы можно было описать его в данный момент одним словом, то им определённо стало бы «счастье».              — Сынмин, — полушёпотом делился он, как сокровенной тайной, — я начал понимать, что хорошего люди находят в сексе! Это как будто сделать кому-то массаж – сам ты не получаешь от этого эффекта, но всё равно нельзя не почувствовать удовлетворение от того, что человеку, который тебе нравится, приятно              Ах, так вот как в наши дни делается массаж??              Сынмин покачал головой. Однако погладил восторженного ребёнка по голове, пока тот не улетел на своей реактивной тяге в ещё более странные мысли.              — Так тебе, — он поднял на него тонкий взгляд, отслеживающий каждое микровыражение, — понравилось?       — Да, было весело! — кивнул Хёнджун. — Я и не думал, что трогать кого-то может быть так интересно, — задумчиво пробормотал он, тычась носом куда-то ему в шею и прижимаясь всем телом. — Хотя и немного выматывающе. Я бы уж точно не хотел заниматься этим слишком часто.              С каждой фразой его голос постепенно затихал, пока совсем не смолк, и Хёнджун просто тихо и неподвижно остался лежать у его бока.              — Не знаю, почему ты считаешь себя плохим, потому что для меня ты очень хороший, — долгое время спустя едва слышно, но очень ясно в беззвучной комнате, сказал Хан. — Плохой человек не был бы так терпелив со мной, как ты.              А, тот плохой человек?              — Но я бы мог быть ещё лучше. Нет, должен быть лучше.       — Но я уже хочу тебя, — простодушно возразил Хёнджун. — Зачем тогда думать о ком-то ещё? Меня не интересует то, каким мог бы быть кто-то другой. Я уже знаю, что ты очень хорош.       — С каких пор твой рот стал таким сладким? — поддразнил его Сынмин, потянув за щеку.       — С сейчас пор.