Как пуховое одеяло

Конечно же, Мегуми должен был догадаться, что все это закончится катастрофой. Он не уверен, как именно – но все же обязан был. В конце концов, речь ведь о Годжо Сатору, который… …человек-катастрофа.

***

На самом деле, на первый взгляд в происходящем нет ничего особенного. Время от времени Сатору развлекает себя тем, что заваливается в школу Мегуми – и сам Мегуми не против до тех пор, пока такое не происходит на постоянной основе. В конце концов, это даже немного забавно – наблюдать за тем, как кто-то, кто не Мегуми, пытается справиться со стихией по имени Годжо Сатору. Самому Сатору говорить этого Мегуми, конечно же, не собирается. Поощрять его – ужасная идея на стольких чертовых уровнях. Об этом Мегуми узнал на своем горьком, очень горьком опыте. Так что, да, на первый взгляд в том, что Сатору опять заявился к нему школу – ничего особенного. В любой другой ситуации Мегуми бы только плечами пожал, еще, может, пожалел бы, что попкорна у него при себе нет. С попкорном гораздо интереснее наблюдать за тем, как самые придурковатые… в смысле, наименее адекватные учителя от Сатору шарахаются и по углам прячутся, пока тот преследует их с широкой, показательной дружелюбной улыбкой во все акульи шестьдесят четыре, готовый позавтракать нервной системой любого из них. Нет, Мегуми совсем не кровожадный – но… Маленькие приятности. Что ж, может, и не кровожадный – но и хорошим человеком он тоже себя никогда не называл. Вот только в этот раз мозг Мегуми сам собой цепляется за маленькие детали, которые выбиваются из привычной картины уже с самого начала. Если знать Сатору только поверхностно или вовсе его не знать – то можно подумать, будто он весь состоит из одного лишь сплошного хаоса, будто в его поступках нет ни последовательности, ни логики, ни смысла. Частично это действительно так. В неважных вещах, которым он сам смысла не придает. Но, зная его уже достаточно долго, Мегуми научился выявлять определенные закономерности. Научился понимать, что хаос Годжо Сатору иногда бывает невероятно структурирован и отлично ему подчинен. Так, например, есть два момента за день, когда Сатору может к нему в школу завалиться – это либо в начале учебного дня, когда он подвозит Мегуми в школу, либо в конце учебного дня, когда он Мегуми из школы забирает. Так-то обычно Мегуми предпочитает ездить на велосипеде, что и делает с тех пор, как в принципе ездить научился – и он знает, что если Сатору вызывается подвести или спрашивает, может ли забрать. То это зачастую значит, что ему попросту скучно. И он собирается повеселить себя за счет учителей Мегуми. Ну, Мегуми так предполагает, исходя из всего, что обычно сопровождает те случаи, когда Сатору его забирает или подвозит. Но в этот раз все с самого начала идет не по сценарию. Потому что в этот раз Сатору вдруг появляется посреди учебного дня. Спустя всего какую-то минуту-другую после окончания урока – Мегуми только-только успевает в коридор высунуться. И это – определенно первый тревожный звоночек.

***

Позже Мегуми подумает о том, что нужно было развернуть эту двухметровую шпалу, как только заметил знакомую беловолосую макушку, возвышающуюся над всеми остальными. Позже Мегуми подумает о том, что мог бы остановить катастрофу еще до ее свершения. Позже Мегуми пожалеет обо всех своих жизненных решениях…

***

Но это будет позже.

***

А сейчас Мегуми просто удивленно моргает – и ощущает разве что смутное, непонятное ему подозрение, царапнувшее по изнанке. Но пока что оно не настолько сильное, чтобы начать действовать. Поэтому Мегуми от этого ощущения лишь отмахивается. Вот идиот. Тем временем проходят какие-то считанные секунды – а широкая ладонь Сатору уже опускается Мегуми на макушку. Эта шпала со своими километровыми ногами в принципе передвигается так быстро, что моргнуть не успеваешь – а он уже рядом. Иногда это немного раздражает. Особенно учитывая, что Мегуми всего двенадцать, и когда Сатору забывается, принимаясь идти в своем привычном темпе – за ним следом приходиться практически бежать. Если рассуждать рационально и здраво, то Мегуми, конечно же, мог бы в такие моменты просить его немного притормозить и идти помедленнее… но делает ли он это на практике и собирается ли делать в дальнейшем? Безусловно, нет. Еще чего. – Как день, ребенок? – тем временем интересуется Сатору, снимая очки и расплываясь в широком оскале – и Мегуми уворачивается от его руки, беззлобно ворча: – До этой секунды был ничего так. В ответ Сатору только смеется, конечно же, прекрасно зная, что он это не всерьез – Мегуми даже не пытается звучать всерьез. Хотя, вероятно, должен бы – позже он подумает, что определенно должен был, – учитывая это царапнувшее изнанку подозрение. А Сатору, отсмеявшись и отведя от него взгляд, чуть откидывается назад – чтобы через открытую дверь заглянуть в кабинет, из которого Мегуми только что вышел. – Эй, твой учитель еще здесь? Я же не опоздал, а? – спрашивает он, откидываясь все дальше и дальше и пытаясь что-то там рассмотреть, балансируя уже на грани того, чтобы грохнуться – но все равно при этом не отходя от Мегуми. А ведь мог бы просто, ну, отступить назад и посмотреть, как нормальный человек. Но – Годжо Сатору и нормальность? Пф-ф. Да он наверняка шарахнется, как вампир от серебра, если попытаться примерить к нему такую скучную ерунду, как нормальность. По определенным причинам, все это вполне тянет на второй тревожный звоночек, и Мегуми чуть хмурится, ощущая, как его смутное подозрение дополняется беспокойством, как оно нарастает и сгущается так, что игнорировать уже ничего не получается. Как тревожный колокольчик отзывается где-то в затылке. Так что, сложив руки на груди, Мегуми спрашивает: – Ты что задумал, Сатору? Вновь выпрямившись и к нему обернувшись, Сатору в ответ комично округляет рот в выражении показательного шока, глаза его при этом тоже драматично округляются, и для Мегуми все это уже служит прямым доказательством того, что он в своем беспокойстве абсолютно прав. За прошедшие годы он неплохо научился разбиться в театре-одного-актера Годжо Сатору. В многочисленных оттенках его драматизма. – Неужто ты подозреваешь меня в чем-то, ребенок? – с демонстративной обидой интересуется Сатору, и Мегуми едва удерживается от того, чтобы закатить глаза. – Я всегда тебя в чем-нибудь подозреваю. – Это оскорбительно! – Я надеюсь. Уголки губ Сатору вздрагивают – а затем он не выдерживает. Показательно оскорбленное выражение осыпается с лица, и Сатору снова смеется. – Ты абсолютно невыносим, ребенок, – с отчетливой нежностью в голосе произносит он, и Мегуми ощущает, как собственный уголок губ тоже норовит дернуться – но заставляет каменное выражение оставаться на лице. Он уже хочет проворчать что-нибудь о том, кто еще здесь невыносим… Но Сатору наконец все же отступает на шаг со словами: – Я все же проверю, здесь ли еще твой учитель. Мне бы перекинуться с ним парой слов. И тревожные колокольчики в голове Мегуми начинают звенеть на ультразвуке. Урок у него только что был с Гето-сэнсэем – а он совсем не хочет, чтобы Сатору дое… доставал Гето-сэнсэя. Да, может быть, это и самую чуточку весело – когда Сатору достает действительно раздражающих учителей, но Гето-сэнсэй один из немногих, кого Мегуми способен не просто терпеть. На чьих уроках ему действительно интересно. А Сатору… Ну, это Сатору. Он и до увольнения довести мог бы без особых усилий – пока что прецедентов не случалось, но Мегуми уверен, это только потому, что он сам настоятельно просил Сатору ни до чего такого не доводить. Но теперь Сатору здесь. Но теперь Сатору зачем-то пришел к Гето-сэнсэю без каких-либо видимых причин, да еще и нарушив обычный распорядок – и Мегуми вспоминает все, происходившее в последние недели. Ощущает, как беспокойство становится мощнее, как предчувствие грядущей катастрофы начинает отбивать трель на натянутых нитях его бедной нервной системы. Кажется, зря Мегуми тогда решил игнорировать происходящее, списав на случайности и собственное разыгравшееся воображение. Очень, очень зря.

***

На самом деле, все началось, еще когда Мегуми заметил, что Сатору принялся странно себя вести. То есть, не совсем так. Странный – это как раз определение нормальности для Годжо Сатору. То, что в поведении других было бы странным – для него обычная повседневность. А согласно градации этой повседневности Мегуми уже научился определять, насколько хорошо он себя чувствует по шкале от обычного «в порядке» до «восторженный, гиперактивный щенок, носящийся по квартире так, будто вознамерился разогнаться до сверхзвуковой скорости». Но в том-то и дело. В какой-то момент странности Сатору перестали ощущаться так, будто он в порядке. На самом деле, сначала Мегуми решил, что ему кажется, что он надумывает. Ну, выжал из себя Сатору слишком напряженную улыбку – бывает, может, он просто устал и это максимум, на который его хватает. Ну, скрипнули у Сатору зубы – тоже бывает, все имеют право иногда побыть раздраженными. Все имеют право быть иногда не в порядке – это нормально. Но обычно для таких случаев, когда улыбки Сатору становятся слишком фальшивыми и начинает ощущаться, как от него фонит тоской и грустью – не обязано по каким-то определенным причинам, потому что для такого не всегда нужны причины, – у Мегуми уже выработался определенный набор действий. Приготовить кофе – для Сатору, какао – для себя. Утащить его смотреть какой-нибудь дурацкий, слезовыжимательный фильм. Позволить обнимать себя, как плюшевую игрушку, пока Сатору наконец не начнет отпускать, пока в его улыбке опять не появится искренность. Мегуми не особенно тактильный – но, во-первых, раз Сатору от этого становится легче, то оно того стоит. А во-вторых… За прошедшие годы он не просто к объятиям Сатору привык – Мегуми начал ощущать себя в этих объятиях уютно и безопасно. Начал ощущать себя так, будто у него и впрямь есть семья. Будто он имеет на нее право. Это чувство все еще немного пугает – больше всего пугает мыслью о том, что однажды от него придется отказаться, а Мегуми все хуже понимает, как ему потом жить. Но проходят дни, недели, месяцы, годы – а Сатору все еще рядом и никуда деваться явно не намерен, о чем регулярно напоминает. И все легче верить, что так будет всегда. Но Мегуми, к сожалению, не особенно хорош во всей этой ерунде с эмпатией, разговорами по душам и прочим – вот только это даже близко не значит, будто ему хоть сколько-то плевать, стоит заметить признаки того, что Сатору не в порядке. Поэтому он делает то, что сделать может. Поэтому он, в сущности, просто остается рядом – да, это глупо, да, этого недостаточно. И все же это, вроде как, работает. Вот только в тот момент такой вариант явно не подходил, потому что в Сатору не ощущалось грусти или тоски. Скорее, он казался раздраженным. Напряженным. Может быть, даже… разозленным? Мегуми не был уверен до конца. И чем больше он наблюдал за Сатору – тем меньше думал, что ему это все только мерещиться. Тем больше напрягался сам – потому что теперь начинало казаться, что это он, Мегуми, сделал что-то не так. Что это он, Мегуми, в чем-то провинился, чем-то разозлил. Внутри уже просыпалось настоящее беспокойство, пока он пытался понять, как именно мог облажаться – Мегуми ведь никогда не против извиниться, если действительно неправ, и определенно хотел все исправить… Но потом он начал замечать закономерность. Искренняя улыбка Сатору моментально обрастала напряжением, становилась натянутой и фальшивой, его зубы скрипели, даже руки иногда в странно-защитном жесте переплетались на груди ровно тогда, когда Мегуми начинал говорить о своем новом учителе, Гето-сэнсэе. Наблюдение, которое поразило даже сильнее, чем мысль о том, что это сам Мегуми сделал что-то так.

***

Потому что это не имело никакого чертова смысла.

***

То есть, Мегуми ведь даже ничего плохого о Гето-сэнсэе не говорил! Наоборот – это первый учитель за очень, очень долгое время, который оказался довольно-таки… терпим. Даже лучше, чем просто терпим. Его уроки достаточно интересны, он не отмахивается и даже по-настоящему прислушивается, когда к нему приходят с просьбами или жалобами, он действительно пытается помочь, чем может, а не лишь создает иллюзию помощи, или вовсе даже иллюзию создать не пытается. На самом деле, Мегуми думал, что Сатору обрадуется, узнав о нем. Учитывая все те проблемы, которые были у проблемного Мегуми с остальными учителями, ну, все эти вызовы в школу из-за драк и прочее… Кого волновало, что он на самом деле дрался только со всякими мудаками, которые это заслужили? Что ж. Как выяснилось, это волновало Сатору. После первого вызова в школу Мегуми с мрачной готовностью – и, может, немного обреченностью и тоской, неважно – ждал, что теперь-то Сатору его точно прогонит. И до этого не было понятно, зачем ему вообще со случайным сиротой возиться, зачем давать этому сироте дом, зачем взваливать на себя тянущиеся следом проблемы – а уж после… Но Сатору оскалился – и оскалился он не в сторону Мегуми, в сторону учителя, который на него жаловался. Так ошарашенный Мегуми впервые узнал, что это такое. Когда кто-то безоговорочно на твоей стороне.

***

Чувство оказалось невероятно приятным. Мегуми думает, что ни на что его не променял бы – ни на что не променял бы Сатору, присутствующего в его жизни. Не то чтобы он планирует говорить подобное вслух. Не то чтобы он знает, как подобное сказать вслух.

***

Тем не менее, Гето-сэнсэй… ну, подобрался достаточно близко к определению «хороший» – хотя Мегуми все еще не готов такими словами разбрасываться. Тут нужно еще время, чтобы убедиться точно – всегда остается вероятность, что он просто очень хороший актер. Хотя инстинкты Мегуми в присутствии Гето-сэнсэя продолжают помалкивать, а им он привык доверять. В конце концов, с Сатору его инстинкты не подвели, даже если тот казался полнейшим придурком на первый взгляд. Даже если до сих пор иногда им кажется. И все же, по какой-то причине – но с каждым разом, когда Мегуми упоминал Гето-сэнсэя, улыбка Сатору становилась все напряженнее, его челюсти стискивались все крепче, а зубы скрипели все громче. Одни раз заметив, осознав, связав одно с другим – уже невозможно было эти признаки не замечать. Так что Мегуми, в свою очередь – все сильнее хмурится. Да что вообще с Сатору не так?!

***

Нет, вообще-то, ответ на последний вопрос Мегуми давно знает, конечно же. Долгие годы с Сатору под одной крышей весьма доходчиво донесли этот ответ. С ним все не так.

***

И все же.

***

Первое версией Мегуми стало – виноват все же он сам. Потому что, покопавшись в памяти, осознал – поначалу на его рассказы Сатору реагировал почти нормально; ну, в пределах его личной нормальности. То есть: он слушал внимательно, вовсю улыбался, привычно вбрасывал беззлобно-насмешливые комментарии. И теперь, когда Мегуми знал, где искать, когда задумался и вспомнил детали, складывая их, как пазл – он понял, что с каждым таким рассказом Сатору становился все нетипичнее для себя тише, что его комментарии становились все более натянутыми. Что его неестественно-широкие улыбки начинали сиять слишком ярко, чтобы в них выходило поверить. Мегуми знает Сатору уже не первый год и научился отличать его искренние улыбки от фальшивых. А эти отчетливо отдавали фальшью. После этого Мегуми начал внимательнее присматриваться к нему во все остальное время – и быстро понял, что за пределами своих рассказов о Годжо-сэнсэя никаких чрезмерных странностей за Сатору не замечает. Ни улыбки фальшью не отдают, ни дурацкие шутки – напряженностью. Это могло бы принести облегчение. Лишь могло бы. Потому что вот так у Мегуми появилась теория – Сатору напрягает, раздражает эта его чрезмерная болтливость, надоедливость. И, не видя никаких других вариантов, ощущая, как беспокойство начинает побеждать, все отчетливее затапливая и внутренности, и мысли – Мегуми решил, что других вариантов нет. И однажды, в очередной раз заметив, как Сатору напрягся после упоминания Гето-сэнсэя, как его широкая улыбка опять начала сиять слишком ярко для того, чтобы в нее верить. Мегуми спросил напрямую. Думая о том, что, в конце концов, если он прав – то для него совершенно не проблема держать свой дурацкий рот закрытым и помалкивать… Но Сатору в ответ моргнул удивленно. А затем фыркнул и его широкая, яркая улыбка приглушилась до чуть более тусклой, но вместе с тем и куда более искренней, когда он ответил: – Мегуми. Если уж мне и раздражаться из-за чего-то – так это из-за того, что ты напрочь отказываешься мне хоть немного надоедать, несносный ты, слишком правильный и слишком чудесный ребенок. И я уж точно не хочу, чтобы ты помалкивал. Не дождешься. Ты и так слишком редко хоть чем-нибудь со мной делишься, чтобы я мог добровольно отказаться от тех случаев, когда это все-таки происходит. После чего он потянулся, чтобы привычным жестом взъерошить Мегуми волосы на макушке. А Мегуми, не пытаясь от руки увернуться – присмотрелся к нему внимательнее, пристальнее. Но никаких признаков лжи-во-благо или еще какой ерунды так и не нашел. Да, улыбка Сатору все еще была тусклой, и, может быть, немного грустной, из-за чего Мегуми ощутил неприятную горечь на корне языка – но фальшью она не отдавала. А сам Сатору выглядел при этом более чем искренним. Так что Мегуми против воли ощутил, как что-то внутри него расслабилось, отпустило.

***

Вот только на вопрос о том, что тогда с Сатору происходит, это, черт возьми, совсем и не ответило.

***

Так что Мегуми решил – может, та, странная реакция на рассказы о Гето-сэнсэе ему все же только померещилась. Да, это представлялось маловероятным – не первый же день он знает Сатору, чтобы такое могло померещиться. Но… Может, это просто сказались проблемы Мегуми с социализацией, и он невероятно считал реакции Сатору. Может, ему только казалось, что он неплохо Сатору изучил – а на деле все еще очень и очень от этого далек; в конце концов, Мегуми ведь и не претендовал на то, что целиком и полностью понимает Годжо Сатору. Может, ничего и не значит то, что вот сходу он даже не мог вспомнить, когда в последний раз неверно реакции Сатору считывал. В конце концов, других вариантов у него было. Ни единого, почему Сатору мог так на рассказы о Гето-сэнсэе реагировать, если проблема не в самом Мегуми. А значит – действительно померещилось. Поэтому Мегуми спустил ситуацию на тормозах. Поэтому Мегуми пришел к выводу, что ему нужно понаблюдать еще, прежде чем выносить какой-либо вердикт. Поэтому Мегуми…

***

…идиот. Который должен был знать, что все это приведет к катастрофе. Потому что Мегуми не учел один очень важный и неоспоримый фактом – с Сатору никогда, никогда нельзя расслабляться. Урок, полученный на собственном горьком опыте. Стоит только чуть-чуть расслабиться, стоит только на секунду поверить, что и Сатору может изредка выдать что-нибудь адекватное. И все. И он уже где-то там, на фоне скачет бешеной ламой и творит какую-то дичь.

***

Урок, который Мегуми, очевидно, недостаточно хорошо усвоил.

***

Потому что теперь – вот. Они здесь и сейчас. Здесь и сейчас, когда Сатору, может, бешеной ламой и не скачет – но Мегуми знает, что нельзя вестись на эту его чинную походку, где каждый шаг километровый; на эту его псевдо-невинную, легкомысленную улыбку, за которой так и ощущается та самая приближающаяся катастрофа. Так что, стоит Сатору начать двигаться по направлению к кабинету – и Мегуми тут же следует за ним. Чтобы попытаться предотвратить катастрофу, конечно же. И предчувствие его не обманывает – жаль только, что среагировало оно слишком поздно и предотвратить уже ничего невозможно. Остается лишь наблюдать. И страдать. Потому что Гето-сэнсэй действительно оказывается все еще в кабинете – и, стоит Сатору его заметить, как эта псевдо-невинная улыбка соскальзывает с губ, и сам он замирает, вдруг начиная выглядеть несколько пришибленным. А затем…

***

До сих пор Мегуми был уверен, что глаза-сердечки – это гиперболизация, созданная специально для сентиментальных манг. Но потом он видит, как Сатору смотрит на его учителя, Гето-сэнсэя… И – нет. О, нет. Мегуми слишком стар для этого дерьма. То есть, да, так-то ему всего лишь двенадцать. Но когда живешь с Годжо Сатору под одной крышей – один год тянет по крайней мере за десять, так что Мегуми уже перевалило за сто двадцать. Как минимум. И потому, еще раз – он слишком стар для этого дерьма.

***

И Мегуми кажется – он действительно воочию, в первых рядах наблюдает за разгорающейся на его глазах катастрофой. Чертовым апокалипсисом. Персональным армагеддоном. И при этом совершенно ничего не может поделать – поздно уже что-то делать, надо было сразу отправить Сатору пинком из школы. Но кто же знал?! Он уверен, что Сатору, с этими своими глазами-сердечками, сейчас прилипнет к Гето-сэнсэю восторженным щенком – и до сих пор Мегуми не приходилось становиться свидетелем его настоящего флирта. А если флиртует Сатору так же, как шутит… Что ж. Будь это реально, переселиться на другую планету – Мегуми, возможно, прямо сейчас пошел бы покупать билет на место в… звездолете? Ну или как-то так. Не суть. Суть в том, что Мегуми ждет невероятной порции вторичного стыда. Он достаточно хорошо знает Сатору, чтобы понять – без этого уж точно не обойдется. И неужели бедная детская психика Мегуми пережила еще недостаточно страданий, если теперь ей придется столкнуть с этим? И не чрезмерно ли он драматизирует, подхватив эту дурацкую привычку кое у кого вполне определенного? Но не успевает Мегуми начать драматизировать по-настоящему, так, как ситуация того заслуживает; так, чтобы продемонстрировать все приобретенные навыки истинного ученика Годжо Сатору. Все вдруг идет не совсем так, как можно было бы ожидать. Потому что Сатору моргает – и, к огромному удивлению Мегуми, сердечки из его глаз моментально исчезают. И хотя на губы возвращается легкомысленная, – слишком уж легкомысленная – улыбка, взгляд становится холодным. Даже расчетливым. Теперь моргает уже Мегуми – непонимающе. Что?.. А дальше сценарий и вовсе разворачивается так, как он меньше всего ожидал. Потому что Сатору с этой своей фальшиво-легкомысленной улыбкой, с этим своим холодным взглядом, говорит псевдо-дружелюбным голосом: – Я так понимаю, вы и есть знаменитый Гето-сэнсэй? – при этом без какого-либо намека на вежливость, зато с колотым льдом в голосе, который Мегуми отчетливо может уловить, все же достаточно хорошо зная для этого Сатору. Хотя, если уж честно, в данный момент тот ничего скрыть и не пытается. И дело все в том, что даже с самыми… далекими от адекватности учителями Сатору так не разговаривал. Мегуми хмурится. Не понимает. Что? Он сделал что-то не так? Он сказал что-то не так о Гето-сэнсэе, что вызвало такую реакцию Сатору? Или Сатору сейчас зол на него, Мегуми, просто срывается почему-то на сэнсэе? Но нет, они ведь только что разговаривали – и все было нормально! Мегуми уж точно уловил бы, если бы Сатору злился на него! Да и раньше, когда прямо спрашивал – они выяснили, что все, вроде как, в порядке; что Сатору на него не злится. Так какого х… Черта? Очевидно одно – ничего ему не мерещились странные реакции Сатору на рассказы о Гето-сэнсэе. Значит ли это, что Мегуми, спустивший все на тормозах – идиот? Безусловно значит. Но теперь уже, кажется, слишком поздно что-либо с этим делать. Гето-сэнсэй, кажется, тоже улавливает агрессивные нотки в поведении Сатору, потому что все его искреннее, направленное на учеников добродушие вдруг заостряется, он весь подбирается, взгляд становится настороженным и немного мрачным. Таким Мегуми видел его может, раз или два, когда Гето-сэнсэй предельно вежливо и эффективно осаждал кого-нибудь из других, менее адекватных учителей. И губы Гето-сэнэся тоже растягиваются в ответной улыбке. Но не обычной для него, мягкой и светлой – а в показательно широкой, показательно дружелюбной, в которой Мегуми, тем не менее, отчетливо ощущает угрозу. В этот момент ему почему-то очень легко представить, как Гето-сэнсэй с такой улыбкой вмазывает какому-нибудь придурку по роже. Наверное, такой мысленный образ должен испугать Мегуми сильнее, чем оно выходит на самом деле – но на деле он не пугает, скорее, заставляет что-то внутри напрячься. Потому что в его мысленном образе Гето-сэнсэй врезает именно какому-нибудь придурку – и Мегуми был бы в порядке с этим в любой другой ситуации… Если бы Сатору не вел себя, как придурок, вот прямо сейчас. На самом деле, Мегуми в принципе совершенно не нравится расклад, где кто-либо бьет Сатору, в том числе и Гето-сэнсэй – да, Сатору более чем в состоянии ответить, и все же расклад абсолютно не нравится. Но еще. Достаточно и одного Мегуми, периодически дерущегося в стенах этой школы – хотя, справедливости ради, он давно уже не затевал драк. Не хватало еще, чтобы Сатору последовал его примеру. Хотя в теории должно быть, вроде как, наоборот, и это Мегуми должен следовать примеру Сатору – хорошему или плохому, хотя желательно бы все же хорошему. Но, с другой стороны – их семья уж точно никогда не была типичной, а кто из них родитель, кто ребенок, вот так сразу и не разберешься. Вызовут ли его в школу из-за драки Сатору? Нужно ли будет Мегуми отчитать его? Лишить сладкого на ужин? Выслушать истерику из-за того, что Сатору лишили сладкого?.. Из-за возникших в голове образов Мегуми едва не фыркает немного оторопело, но от собственных мыслей его отвлекает голос Гето-сэнсэя, который, как и Сатору, тоже отбрасывает всякую вежливость, когда задает встречный вопрос: – Могу ли я в ответ поинтересоваться, кто спрашивает? – Отец лучшего вашего ученика и самого прекрасного ребенка на свете. Нужно ли уточнять или вы сами догадаетесь, о каком ученике речь? – с абсолютной готовностью, а еще фальшивой веселостью и бодростью произносит Сатору. И эти двое, продолжая улыбаться друг другу обманчиво широко и дружелюбно, сцепляются такими взглядами, что кажется, могли бы ими друг друга испепелить.

***

Или устроить апокалипсис, – оторопело думает Мегуми. Там уж как пойдет.

***

…вся остальная беседа проходит в том же духе. Мегуми только ошарашенно моргает, наблюдая за тем, как эти двое перекидываются репликами, как шариком для пинг-понга – только, скорее, как гранатой, ожидая, кто из них наконец вырвет чеку и в чьих руках по итогу произойдет взрыв. При этом улыбки обоих с каждой секундой выглядят все шире и все напряженнее, начинает казаться, что еще немного – судорогой лица сведет у обоих. Мегуми даже начинает думать – может, сердечки в глазах Сатору ему померещились. Может, на самом деле это тоже были готовые взорваться гранаты. Легко спутать. Вторичный стыд за Сатору он все же испытывает – но не совсем так, как ожидал изначально. – Никогда не видел Гето-сэнсэя… таким, – звучит знакомый недоумевающий голос совсем рядом с Мегуми – и это заставляет его наконец прийти в себя. Справедливое замечание, в общем-то. Если от Сатору он в целом ожидает… всякого – то вот Гето-сэнсэй удивил. Мегуми бы подумал, что из этих двоих именно он будет голосом разума. Но голос разума потерялся где-то по пути. Просил ему не перезванивать. Ушел в отпуск. Бессрочный. С другой стороны – не Гето-сэнсэй все это начал. Мегуми бы не стал от него требовать, чтобы он с ангельским терпением выносил все эти необоснованные пассивно-агрессивные нападки – хотя, в сущности, Гето-сэнсэй с ангельским терпением их и выносит. Не врезал же он до сих пор Сатору, а? Все, что делает Гето-сэнсэй – это всего лишь отвечает тем же. Не то, чего Мегуми еще недавно ожидал бы от него – но и не то, за что может винить. Пусть он сам и безоговорочно на стороне Сатору – всегда, – вполне очевидно, кто все это затеял. Это абсолютный талант Сатору – испытывать чужое терпение. В том числе и железное. Об этом Мегуми знает, как никто другой. Продолжая большую часть своего внимания уделять происходящему перед ним – он все же косится в сторону и замечает, как Юджи переводит взгляд с Гето-сэнсэя на Сатору и, удивленно моргнув, добавляет вдогонку предыдущей своей реплике: – А это разве не твой отец? – Я уже подумываю, не начать ли отрицать, что вообще знаком с ним, – ворчит себе под нос Мегуми, вновь концентрируя все внимание на сцене перед ним и не рассчитывая быть услышанным – но судя по тому, как Юджи в ответ смеется, зря. Кажется, он решил, что это была шутка… Ну, ладно, это действительно не всерьез – может, Сатору иногда и бесит до жути, но Мегуми все равно от него никогда и ни за что не откажется. А сейчас он бесит как раз до жути. Наконец, Мегуми решает, что пора все это заканчивать – пока выходит кое-как держаться, потому что еще немного, и он отобьет себе лицо ладонью. Жалко ж лицо. И ладонь. Оставив Юджи смеяться – ну хоть кому-то здесь весело! – Мегуми подходит к Сатору и Гето-сэнсэю. Вообще-то, он очень не любит влезать в чужие разговоры – но происходящее сейчас очень сложно назвать разговором. Так что, оказавшись рядом, Мегуми легко пихает Сатору кулаком в бок, привлекая его внимание, и одновременно с этим чуть кланяется Гето-сэнсэю, бесцеремонно прерывая то, что здесь происходит. Чем бы оно ни было. – Простите за него. – Эй, ты чего это извиняешься за меня?! Да я просто образец хорошего поведения! С меня бы пример всем брать! – тут же возмущенно вскидывается Сатору. Но, покосившись на него, Мегуми замечает, что теперь, когда внимание Сатору сосредоточено на самом Мегуми – его взгляд становится ощутимо теплее, улыбка кажется куда менее натянутой и фальшиво-яркой, да и в целом что-то в нем будто расслабляется, пусть и не до конца. Мегуми разрешает себе выдохнуть. Хорошо. Может быть, несмотря на все рациональные доводы, он до сих пор чуточку переживал, что Сатору зол на него и потому происходит то, что происходит. Кажется, это все же не так. – Если все начнут брать пример с тебя – этот мир обречен, – беззлобно ворчит Мегуми, и Сатору весело прыскает в ответ. – Ну что за несносный ребенок. Увлекшись этой добродушной, знакомой перепалкой, Мегуми на секунду-другую забывает, что они, вообще-то, не одни. А как только вспоминает, то тут же переводит взгляд на Гето-сэнсэя и готовится опять извиняться… Но замечает, что и у него глаза чуть-чуть смягчились, а улыбка меньше стала походить на зубастый оскал. Заметив на себе внимание Мегуми, Гето-сэнсэй говорит: – Тебе не за что извиняться, Фушигуро-кун, – и голос его теперь звучит куда более привычным и куда менее стальным, чем когда он обращался к Сатору. – Я так понимаю, это твой отец? Вздохнув с максимальной, демонстративной обреченностью – убедившись, что эту обреченность совершенно точно уловит Сатору, – Мегуми бросает коротко: – Да. – Почему прозвучало так, будто этот восхитительный факт испытывает твое бедное терпение на прочность? – ворчит рядом Сатору – и Мегуми бросает на него невпечатленный взгляд, монотонно отрезая: – А ты догадайся. Затем он оглядывается вокруг себя и убеждается, что в кабинете никого больше, кроме их двоих, Гето-сэнсэя и Юджи нет – Мегуми уж точно не собирается ни для кого устраивать представление… сверх того, которое уже устроили Сатору и Гето-сэнсэй, ага. И только после этого он, не дожидаясь от уже открывшего рот Сатору продолжения возмущений – пихает его в бок, начиная толкать к двери и бурча попутно: – Ладно. Уверен, тебе пора. А у нас скоро урок начнется. Давай-давай, иди уже. – Я могу и сам идти, спасибо большое! – пыхтит Сатору, но, тем не менее, послушно позволяет дальше себя толкать, не особенно-то помогая, но и не упираясь. – Ты так стремишься меня выгнать, что можно подумать, будто ты меня стыдишься. – А я и стыжусь, – невозмутимо подтверждает Мегуми – и чуть морщится, когда по барабанным перепонкам бьет ответным пронзительным: – Э-э-эй! Мегуми почти уверен, что слышит позади себя смешок, совершенно точно принадлежащий не Юджи – но он слишком занят тем, что демонстрирует лицом лица все свое отношение к подобному обращению, когда Сатору взъерошивает ему макушку. Хотя увернуться от знакомой руки, тем не менее, не пытается. После чего Сатору, еще раз тепло ему улыбнувшись – уходит уже самостоятельно. Но Мегуми успевает заметить, как напоследок, прежде чем выйти из кабинета – он бросает еще один взгляд назад. На Гето-сэнсэя. И это очень пронзительный, подозрительный взгляд, чему нет абсолютно никаких чертовых объяснений – после чего Сатору вновь надевает очки и высказывает в коридор. Мегуми пораженно застывает.

***

Ну и что это сейчас было?

***

– Ну и что это сегодня было? – уже вечером дублирует Мегуми вопрос, крутившийся в его голове весь оставшийся день. Они как раз готовятся к ужину и Сатору, на которого он пристально смотрит, свой вопрос задавая – распахивает глаза шире и делает максимально невинное лицо, выражение которого, конечно же, ни капли Мегуми не обманывает. – Понятия не имею, о чем ты, – чуть напевно и абсолютно нагло врет он в ответ, а Мегуми невпечатленно щурится. Сложив руки на груди и не собираясь отступать, он продолжает настойчиво: – А я вот уверен, что еще как имеешь, – но, чтобы Сатору не мог и дальше увиливать, тут же переходит к сути: – Почему ты так вел себя сегодня с Гето-сэнсэем? – Я был с ним само очарование и образец для подражания. Не знаю, что тебя так возмущает, – легкомысленно отмахивается Сатору – но мимо внимания Мегуми не проходит то, как он опять едва уловимо напрягается, стоит только прозвучать имени Гето-сэнсэя. Это заставляет Мегуми нахмурится. Ну вот и что это такое, а? – Что происходит? – Ничего не происходит. – Сатору. – Мегуми. Восхитительный диалог, невероятно содержательный, Мегуми в долбаном восторге. Вдох-выдох. Соберись, Фушигуро. На несколько секунд они застывают, просто друг на друга глядя: Сатору – с широкой, насквозь фальшивой улыбкой, Мегуми – препарируя его взглядом и пытаясь понять, что с ним с не так. В конце концов Мегуми вздыхает и первым прерывает повисшую над ними неприятную тишину. – Отлично. Раз ничего не происходит – значит, тебе не составит труда перестать отпугивать одного из немногих учителей, чьи уроки действительно интересны. – Ну конечно же. Все сводится к тому, чтобы большой плохой я не обижал такого замечательного Гето-сэнсэя, – хмыкает Сатору, не переставая при этом показательно улыбаться – но Мегуми замечает, как эта его улыбка на секунду ломается, будто наткнувшаяся на риф корма, а что-то по-настоящему болезненное мелькает в глазах напротив. Так. Ну такое уже не спишешь на случайность и совпадение, на то, что показалось и померещилось. Поэтому Мегуми ошарашенно моргает. А это что еще значит? – А это что еще значит? – тут же дублирует он вслух промелькнувший в голове вопрос. Но Сатору уже отворачивается, принимаясь с излишней сосредоточенностью расставлять тарелки на столе – и вновь начинает выглядеть собраннее; промелькнувшая боль уходит из глаз, будто и впрямь померещилось. Хотя эта фальшивая улыбка Сатору все же приглушается, и взгляд он почему-то отводит, пока сам отмахивается, передернув плечами: – Ничего. Давай есть. И это… Это самое неестественно сдержанное, совершенно ему несвойственное, что Сатору в принципе мог бы в ответ выдать. Из всей своих знаний о нем Мегуми делает единственный возможный вывод. Сатору дуется. Сатору! Дуется! Будто это Мегуми здесь тот, кто творит какую-то лютую дичь и жутко его этим обижает! Часть Мегуми ужасно хочет рассердиться на Сатору за такое и начать демонстративно дуться в ответ – в конце концов, у него был учитель-профессионал в этом. Но… Эта промелькнувшая, секундная боль во взгляде – Мегуми и так облажался, когда решил, что странные реакции Сатору на рассказы о Гето-сэнсэе ему мерещились, так что не собирается повторять эту ошибку сейчас и ни секунды не такое не ведется. Он знает Сатору и знает, как тот смотрит, когда ему больно. Да и сейчас все еще есть что-то в нем, в выражении его лица, в том, как улыбка окончательно стекает с его губ, в напряжении его плеч; что-то, что вопит Мегуми – Сатору не просто дуется, он действительно, по-настоящему расстроен. А Мегуми, вообще-то, терпеть не может видеть его расстроенным. И уж тем более – терпеть не может сам его расстраивать. Поэтому, все еще не понимая, что происходит – но зная, что вытащить из Сатору он больше никакой информации не сможет, – Мегуми против воли смягчается. Может, это и нечестно, может, совсем и не Мегуми здесь в чем-либо виноват, может, Гето-сэнсэй и один из самых адекватных его учителей, может, он совершенно не заслужил такого отношения к себе со стороны Сатору. Но весь этот спор совершенно не стоит вида расстроенного Сатору.

***

Чем бы, черт возьми, он ни был расстроен.

***

На самом деле, Мегуми думает, что на это уйдет больше времени. Но хватает всего нескольких минут их совместного ужина, наполненного его неловкими попытками завязать разговор, с Гето-сэнсэем не связанный – как дующийся Сатору, очевидно, эти попытки заметивший и понявший, уже дергает уголком губ. Правда, он тут же хмурится, будто это произошло непроизвольно – а затем обреченно вздыхает, и наконец позволяет своим губам расползтись в улыбке полноценной. Чуть кривоватой, но искренней. И принимается привычно сыпать уймой бессмысленной ерунды, вырывающейся из его рта. За всеми этими изменениями, происходящими в какие-то считанные секунды, крайне занятно наблюдать, на самом деле – как за зверьком в дикой природе. Мегуми мысленно фыркает. И выдыхает. Он все еще не понимает, что происходит с Сатору – но, по крайней мере, тот вновь начал выглядеть и вести себя, как обычно. В голове мелькает воспоминание о глазах-сердечках – и… Мегуми прикусывает внутреннюю сторону щеки. Нет, сейчас точно не время к этому разговору возвращаться и такие вопросы задавать. Возможно, в этом конкретном случае Мегуми действительно показалось – в конце концов, такого за Сатору он раньше не замечал, так что понятия не имеет, с чем сравнивать, и впрямь мог ошибиться. Да и вообще, это всего лишь один-единственный разговор Сатору с Гето-сэнсэем. Такого ведь все равно больше не повторится, да?

***

Вот только это повторяется.

***

Потому что спустя всего какую-то неделю Сатору опять заваливается в школу, опять в конце урока Гето-сэнсэя. А потом снова. И еще раз.

***

И их диалоги проходят в целом по тому же сценарию, что и в первый раз – вот только… Мегуми почти уверен, что еще раз или два видит на секунду-другую мелькнувшие сердечки в глазах Сатору, когда Гето-сэнсэй на него не смотрит. Мегуми почти уверен, что, когда Гето-сэнсэй с легкостью отбивает выпады Сатору – у того в глазах можно заметить быструю вспышку восторга. В следующем своем наблюдении Мегуми уверен существенно меньше, потому что Гето-сэнсэя он знает значительно хуже – но кажется, что он не настолько недоволен этими их столкновениями, как можно было бы ожидать. Это все не имеет никакого чертова смысла. – Это все не имеет никакого чертова смысла, – озвучивает он однажды, хмуро на Сатору глядя – но в ответ тот лишь легкомысленно взмахивает рукой. – Если так задуматься, весь этот мир не имеет смысла, – выдает он свою псевдо-философскую мысль… И спешно ретируется, явно от возможных вопросов Мегуми сбегая.

***

А потом делает это снова, и опять, и вообще каждый раз, стоит только Мегуми попытаться с ним о происходящем заговорить. В ответ Сатору отмахивается какой-нибудь идиотской фразой. И спешно сваливает. Сбегает.

***

Это начинает раздражать.

***

Только один раз Сатору сам разговор о происходящем начинает. Только один раз хмуро серьезно спрашивает: – Он же не стал к тебе хуже относится из-за того, что делаю я? И это, вообще-то, также первый раз, когда Сатору в принципе прямо признает, что вообще что-то делает – а Мегуми так и подмывает съязвить, выдать что-нибудь вроде… …понятия не имею, о каком таком загадочном он идет речь. Но Сатору выглядит так, будто ответ ему действительно важен, будто он и впрямь обеспокоен перспективой того, что его глупые поступки могут негативно влиять на Мегуми – в какой-то степени, это справедливо, потому что действительно могли бы влиять. И все же Мегуми оказывается не в состоянии заставить себя побыть мудаком в ответ – не тогда, когда Сатору кажется искренне встревоженным, а среди уровней неба в его глазах проглядывает вина. Так что вместо этого Мегуми лишь закатывает глаза и все же отвечает: – Нет, Сатору, Гето-сэнсэй не ведет себя, как ребенок, и не срывается на мне. После этого, самым парадоксальным образом, но у Сатору одновременно немного расслабляется линия плеч – и мелькает что-то болезненное во взгляде, вытесняя собой вину, когда он ответно бурчит: – Ну, конечно же, он же весь такой идеальный, о чем это я вообще. После чего, не давая возможности Мегуми больше ни слова вставить, он опять… Сбегает. Конечно же.

***

Ну вот и что с ним делать, а?!

***

– А твой отец тот еще придурок. Не удивительно, что ты постоянно выглядишь так, будто стальную палку проглотил. И проблема оказывается не только в самих перепалках Гето-сэнсэя и Сатору – а еще в том, что если в первый раз свидетелями этого стали только сам Мегуми и Юджи, но теперь таких свидетелей становится все больше и больше. Мегуми даже замечает, как начинает стекаться народ из других классов. В такие моменты он всегда пытается отойти куда-нибудь на задний план – нет, не потому что на самом деле хоть сколько-то стыдится Сатору. Насколько бы по-идиотски он себя иногда ни вел, Мегуми в любой момент готов выступить вперед с гордо поднятым подбородком и прямо признать, что, да, этот придурок – его приемный отец. И придурком его называть можно только самому Мегуми. Проблемы? Но вот привлекать к себе лишнее внимание без острой необходимости он все же не любит, поэтому, да, предпочитает отступать на задний план. Вот только сегодня там, на заднем плане, к нему присоединяется Сукуна – брат-близнец Юджи. И Мегуми хмурится, бросая на него острый взгляд. В целом он уже привык в тому, что Сукуна вечно его цепляет, задирает. Дальше слов он никогда не заходит – но словами оперировать умеет, знает, как побольнее ударить. И все же – за время их знакомства Мегуми к этому привык. Нет, он не может пропускать реплики Сукуны мимо себя, это все еще царапает, задевает – но Мегуми привык достаточно, чтобы внешне никак этого не выказывать, отвечая такими же едкими репликами. Вот только одно дело – когда Сукуна своим ядом проходится исключительно по самому Мегуми. Но вот пытаться задеть кого-то, ему дорогого и близкого? Еще раз – называть Сатору придурком имеет право только сам Мегуми. Точка. – Ты можешь издеваться надо мной, сколько захочешь. Но не смей трогать тех, кто мне важен, – холодно обрубает Мегуми и еще успевает заметить, как насмешливый оскал соскальзывает с губ Сукуны, как его лицо принимает комично-ошарашенное выражение. Вот только Мегуми совершенно не смешно. Не дожидаясь больше никакой ответной реакции – он разворачивается на сто восемьдесят и уходит оттуда. Оставляя Сукуну и дальше охеревать – или что он там делает. Оставляя Сатору и дальше страдать тем… Чем он там страдает.

***

Гребаный Сукуна.

***

А вечером, оказавшись дома – Мегуми молчит. Он молчит, когда Сатору обращается к нему. Молчит, когда Сатору что-то спрашивает. Молчит в ответ на идиотские шутки Сатору. В принципе делает вид, что не замечает его присутствия, что пребывает здесь и сейчас в абсолютнейшем одиночестве. Не только Сатору здесь умеет дуться, между прочим. Тем более, что он сам Мегуми этому кропотливому искусству и научил, на личном примере – так что пусть теперь расплачивается, хах. Проблема в том, что… Сукуна ведь, в сущности, прав – пусть и не имел права это говорить. И как бы ни хотелось Мегуми утверждать обратное. Сатору действительно ведет себя, как придурок – и при этом совершенно не прислушивается к словам Мегуми, к чувствам Мегуми, отказывается отвечать на вопросы Мегуми… будто ему на Мегуми плевать! Ладно, это не совсем справедливо. Да, Мегуми знает, что Сатору не плевать – было бы попросту мерзко утверждать обратное, когда у него за плечами есть годы, доказывающие это; даже если Мегуми до сих пор не понимает, а почему Сатору не плевать – он не может отрицать факты, не может и не хочет отрицать всю ту поддержку и тепло, которые были им получены за эти годы. Просто сейчас кажется, что действительно плевать. Почему Сатору продолжает все это творить?! Тем более, что кажется – Гето-сэнсэй ему на самом деле нравится. Чем дальше, тем сильнее Мегуми уверен, что ему не мерещатся ни эти дурацкие, будто из манги выбравшиеся сердечки в глазах, ни периодически мелькающее в обращенном на Гето-сэнсэя взгляде Сатору восхищение, ни просто тот факт, что ему – по ощущениям, им обоим – эти перепалки скорее доставляют удовольствие, чем раздражают и напрягают. Но при этом Сатору продолжает зачем-то, почему-то на Гето-сэнсэя нападать – а тот всего лишь защищается в ответ. Это же не имеет смысла! А сам Сатору отказывается придавать происходящему хоть какой-то смысл. Да еще и смеет дуться и выглядеть расстроенным, когда Мегуми пытается разобраться и задает вполне закономерные вопросы. Мегуми слишком, слишком стар для этого дерьма! В последнее время стало казаться, что рядом с Сатору за десять лет засчитывается уже не год – а максимум неделя. Да Мегуми почти физически ощущает, как должны прямо сейчас седеть его волосы! …и каким же драматичным он становится. Отвратительно. Это все ужасное влияние Сатору. Ну, пусть теперь пожинает плоды этого влияния и на себе прочувствует, каково это – Мегуми никогда не казался самому себе мстительным по своей натуре, но это уже слишком даже для него. Так что сейчас пришел черед Мегуми дуться.

***

Час. Именно на столько Сатору хватает. И за этот час он пытается до Мегуми достучаться самим разными способами – ну, в случае Сатору все разнообразие варьируется от идиотских реплик до идиотских шуток. Но так уж вышло, что у Мегуми за спиной – годы тренировок, в течение которых он привыкал ко всему арсеналу идиотских реплик-шуток Годжо Сатору. Кто бы знал, что это пригодится? Зато теперь ему не составляет абсолютно никакого труда сохранять невозмутимое, каменное выражение лица, без проблем удерживаясь даже от того, чтобы закатить глаза. Он бы даже возгордился – если бы было, чем гордиться. По итогу уже спустя час Сатору не выдерживает – и прибегает к своему главному оружию. К нытью. – Ну Мегуми-и-и, – жалобно хнычет он, опускаясь на корточки перед диваном, где Мегуми крайне демонстративно читает книгу, и принимается тыкать его своим длиннючим пальцем в коленку. – Ну поговори со мной, Мегуми. Я соскучился по звуку твоего голоса. Ты уже вечность со мной не разговаривал, и это была абсолютно ужасная вечность! Я так невероятно страдаю. Неужели, ты не замечаешь? Неужели, тебе меня совершенно не жаль, жестокий ребенок?! Ну да. В понимании Сатору час вполне сойдет за вечность. Но к этому нытью у Мегуми и вовсе успел выработаться иммунитет – то, чему, вероятно, позавидовали бы многие. Так что он, совершенно не меняясь в лице и ничем не показывая, что вообще замечает существование Годжо Сатору на орбите своей планеты – лишь невозмутимо переворачивает страницу книги. Сатору жалобно скулит. Мегуми хмыкает. Вот только, в отличие от Сатору – делает это исключительно мысленно. Поэтому, не получив совершенно никакой реакции на свои излияния – Сатору ноет еще протяжнее. – Ну Мегуми-и-и-и-и!.. Но затем он вдруг резко замолкает – и вот это уже заставляет Мегуми немного напрячься, сконцентрироваться на реальности всеми органами чувств, при этом не отрывая взгляда от книги и внешне оставаясь невозмутимым. Молчаливый Годжо Сатору – это всегда достойный повод для опасения. А те, кто этого не понимает. Обречены. …и какой же Мегуми все-таки драматичный, черт. Краем глаза он замечает, как брови Сатору сходятся к переносице, а на лице появляется неожиданно серьезное выражение, а в глазах на секунду мелькает что-то разбитое. И когда он заговаривает вновь – голос тоже звучит серьезнее, немного по-болезненному глухо, как во время простуды. В нем не остается этой театральной жалобности. – Все из-за этого твоего сэнсэя, да? – на слове «сэнсэй» Сатору демонстративно кривится, так, будто худшего ругательства мир не видывал – и вся его серьезность тут же улетучивается, когда он опять принимается со своей излюбленной театральной жалобностью ныть. – Но, между прочим, он меня сегодня жутко обидел! Сказал такую ужасную вещь! Ты мог бы и пожалеть меня, такого бедного и несчастного! – То, что носить солнцезащитные очки в помещении абсурдно – простая констатация факта, Сатору, – сухо говорит Мегуми, наконец впервые за вечер заговаривая. Не потому, что оказывается вдруг не в состоянии молчаливо выдержать нытье Сатору – просто… Вот эта промелькнувшая болезненная простуженность в его голосе, вот это промелькнувшая разбитость в его взгляде. Что ж. У Мегуми есть определенные слабости. И когда Сатору начинает смотреть так, будто небо его глаз сейчас осыплется осколками – Мегуми не в состоянии это выносить; и, на самом деле, не особенно хочет быть в состоянии. Если Сатору больно – это никогда не стоит того, чтобы дальше упрямиться. Проблема в том, что Мегуми не понимает, почему ему больно. А Сатору совсем не помогает понять. Стоит Мегуми наконец выдать реакцию, наконец ответить – и в глазах Сатору тут же на мгновение отчетливо мелькает облегчение, заставляя их посветлеть и смягчиться. Но он все же не акцентирует внимание на том, что Мегуми вновь с ним разговаривает, когда вскидывается с демонстративным возмущением. – Вот так и знал, что ты примешь его сторону! Худшее предательство в моей жизни! – и хотя Сатору произносит это показательно драматично и несерьезно… Но Мегуми знает его, может, не абсолютно и не идеально – вот только он не думает, что люди даже о самих себе знают все абсолютно и идеально, – и все же знаний о Годжо Сатору в нем достаточно, чтобы отчетливо увидеть. На самом деле Сатору не так несерьезен, как пытается показать. Не так драматичен, как пытается показать. В этом его театре-одного-актера куда больше реальной обиды, чем может подумать кто-то посторонний; кто-то, кто его совсем не знает. Мегуми хмурится. – Вот. Опять! – обвинительно указывает он пальцем на Сатору – и у того весь драматизма ломается об то, как он удивленно, непонимающе моргает, оторопело спрашивая: – Что опять? – То, как ты выглядишь, когда я говорю что-то хорошее о Гето-сэнсэе. – Никак я не выгляжу, – фыркает Сатору, пытаясь казаться равнодушным – и абсолютно в этом проваливаясь. Для Мегуми совершенно очевидна вспыхнувшая в его глазах на секунду паника. Ага. Значит, задано верное направление. – Еще как выглядишь, – обличительно настаивает Мегуми, отказываясь отступать. – У тебя такой взгляд становится и лицо кислое, как будто… будто ты ревнуешь! И он замирает, будто со стороны услышав собственные слова, совершенно бездумно вырвавшиеся изо рта. Раз-другой Мегуми удивленно моргает, сам не понимая, откуда они вообще взялись-то – но зачем мрачнеет и всерьез, по-настоящему над ними задумывается. Поворачивает так и эдак, смотрит на них с разных сторон, разбирает на составляющие. И… С одной стороны, такое предположение кажется каким-то совсем уж идиотским – с чего бы вообще Сатору ревновать? Абсолютно бессмысленно ведь! А с другой стороны – все, что Сатору делал в последнее время. Бессмысленно. Может, в том и суть? Да, на первый взгляд кажется, что даже для него было бы слишком уж глупо – вот только никаких других вариантов у Мегуми все равно нет! А затем он еще и видит выражение лица Сатору. Видит, как тот на последнюю реплику реагирует. И – оу. О-о-оу-у-у. – Пф-ф, да с чего бы мне ревновать, – с показательным легкомыслием озвучивает Сатору вариацию первой мысли самого Мегуми – действительно, с чего? И Мегуми понимает, что абсолютно ему не верит. Не верит из-за того, как Сатору отводит взгляд, и как складывает руки на груди, и как морщит нос, и как в целом держится, да и звучит тоже – все это на деле максимально далеко от легкомыслия. Вообще-то, если уж на то пошло – то выглядит он, как защищающийся подросток, который прекрасно осознает свою неправоту и вину. Но отказывается это признавать. Мегуми открывает рот. Закрывает рот. Ух ты. То есть, все это время ответ был прямиком у него под носом – просто Мегуми отказывался его замечать, пока он сам изо рта не вырвался? Настолько невероятным и нелепым это ему казалось? Но, стоит признать – когда захочет, Сатору умеет прямо-таки воплощать собой нелепость… А затем, когда мысль наконец немного уживается в его голове, находя себе место – Мегуми запрокидывает голову. И принимается хохотать. Потому что это действительно так невероятно глупо – и от того так смешно! Мегуми много чего мог бы ожидать от Сатору – но точно не такого. – Да-да, смейся, ребенок, – бурчит себе под нос Сатору, закатывая глаза. Но Мегуми по периферии зрения улавливает, как его взгляд ощутимо смягчается. А затем Сатору вздыхает тяжело, так, будто смиряется со своей участью и осознанием того факта, что дальше бежать ему уже некуда – после чего вскакивает на ноги и принимается драматично размахивать руками, попутно принимаясь обрушивать на Мегуми поток слов. С каждым последующим из них распаляясь все сильнее. – Уверен, уж твой идеальный Гето-сэнсэй точно не вел бы себя так глупо. Гето-сэнсэй это, Гето-сэнсэй то, у Гето-сэнсэя самые интересные уроки, Гето-сэнсэй так круто ставит на место учителей-придурков. Потому что, в отличие от меня, Годжо Сатору, Гето-сэнсэй, очевидно, всегда оказывается рядом в нужный момент. Тогда как я умею такие моменты только проебывать. Наверное, именно такого идеального и замечательного родителя ты себе хотел бы вместо глупого и безответственного меня, а? Почти всю эту тираду Сатору выдает на одном дыхании, пытаясь звучать и выглядеть максимально драматично и беспечно, но под конец речи и в его голосе, и в его глазах уже отчетливо ощущается боль. А Мегуми больше ни черта не смешно. Смех застревает у него где-то в горле булыжником; чертовыми Гималаями, сквозь которые попробуй вдохни. На пару секунд они затихают, когда Сатору заканчивает говорить, выглядя так, будто сказал куда больше того, что хотел сказать – и будто вместе с тем сказал лишь малую часть того, что сказать мог бы. Будто на самом деле замолчать его заставила невидимая стена, в которую он въехал на полной скорости – болезненно и костедробильно. Будто на самом деле он замолчать заставил себя сам, в эту стену осознанно врезавшись, когда понял, как далеко его унесло. При этом взгляд Сатору от Мегуми отводит и смотрит теперь куда-то в сторону, редким для себя, выдающим напряжение жестом сжав губы в тонкую линию – в то же время сам Мегуми смотрит прямиком на Сатору, сверлит его пристальным взглядом, пытаясь найти хотя бы какие-то признаки того, что он это несерьезно, черт возьми. Потому что последние его слова, по ощущениям, въедаются в кости больно и страшно. И с каждой секундой становится лишь больнее и страшнее, что-то внутри сдавливает все ощутимее и все неприятнее – потому что Мегуми все отчетливее убеждается. Кажется, Сатору вполне серьезно. – Пожалуйста, скажи мне, что о последнем ты пошутил, – все же решает убедиться и незнакомым, каким-то механическим голосом произносит в конце концов Мегуми – и тут же замечает, как все еще смотрящий куда-то в сторону Сатору поджимает губы сильнее. Как у него желваки ходят под кожей, когда он стискивает челюсти крепче прежде, чем хмыкнуть. – Любой на твоем месте захотел бы, – увиливая при этом от прямого ответа… Но в то же время – его давая. Вдох. Выдох. Не помогает. Грудную клетку будто зажимает в тиски и с каждой секундой дышать все тяжелее. – Насколько ужасным человеком ты меня считаешь, если думаешь, что я готов вот так просто променять тебя… на кого угодно? – интересуется Мегуми все тем же механическим голосом, и этого хватает, чтобы Сатору резко обернулся и наконец посмотрел на него. – Что? Нет! Я не это… – пытается он, но Мегуми не позволяет ему продолжить, вновь заговаривая сам. – Ты действительно глупый. И придурок. И временами ужасно бесишь. Настолько, что иногда хочется тебя хочется чем-нибудь огреть – вот как сейчас. Но даже так – ты все равно лучший. А мне не нужен никто другой. И когда ты говоришь, что я так легко мог бы захотеть себе другого родителя… Эти слова вырываются из него бездумно. Они берутся не из головы – кажется, откуда-то из-под ребер. И с каждым из них, вылетающим изо рта – голос Мегуми становится все менее механическим, все больше наполняется эмоциями, чем-то болезненными, уязвимым, чтобы на последнем слове оборваться. Что совершенно ужасно. Но Мегуми глубоко вдыхает и все равно заставляет себя тихо продолжить, сам еще не зная, как именно собирается фразу закончить: – Это больно. И только когда это наконец озвучено… что ж, да. Действительно больно. Куда больнее, чем если бы Мегуми просто ударили – лучше бы просто ударили. В глазах вдруг начинает жечь – но он тут же прикусывает внутреннюю часть щеки и часто-часто моргает, чтобы жжение прогнать. Да, Мегуми прекрасно понимает, что совершенно не умеет выражать подобные вещи, что у него все ужасно с разговорами-словами-через-рот, с разговорами-по-душам. Понимает, что словами ему бывает сложно передать то, что хочется – они все попросту кажутся пустыми, фальшивыми, когда Мегуми пытается их озвучить. Но он все же думал, что Сатору знает. Думал, что ему удается показать все другими способами – поступками, не словами. Думал, и так понятно – конечно же, Мегуми не нужен никакой другой родитель. Конечно же! А теперь… неужели, ничего показать так и не вышло? Неужели, все настолько плохо? Неужели, Мегуми настолько плох, что Сатору думает… Думает… Но Сатору, который до этого слушал его с пришибленным выражением лица, со все нарастающей, невообразимой смесью ужаса и нежности в глазах – на последних словах наконец выходит из ступора. А в следующую секунду он уже оказывается рядом. Уже вновь опускается на пол перед Мегуми, но в этот раз на колени, берет его ладони в свои руки – и, кажется, с облегчением выдыхает, когда тот их не вырывает. – Черт, ребенок, я не… Это не… – пытается Сатору, нетипично для себя сбиваясь – но затем делает глубокий вдох, перехватывает взгляд Мегуми своим и уже чуть ровнее произносит: – Мегуми, это совсем не то, что я имел в виду. И я действительно глупый. Очень глупый. Я просто… Я правда приревновал, понимаешь? Вот появляется этот твой Гето-сэнсэй, весь такой хороший и правильный – а тут я, весь такой лажающий и далекий от идеала. – Но я никогда и не требовал, чтобы ты был идеальным, – хмурится Мегуми, перебивая его, и Сатору вздыхает. – Да, знаю. Конечно же, я знаю. Но это не значит, что я не хотел бы быть для тебя идеальным родителем. Дело не в тебе, ребенок. И не в том, что я сомневаюсь в тебе или думаю, что ты так просто от меня отказался бы. Но я сомневаюсь в себе. И знаю, что ты заслуживаешь самого лучшего – чем, очевидно, не являюсь я. Но, видимо, является этот твой Гето-сэнсэй, – криво ухмыляется он, но и в этой ухмылке, и в глазах продолжает читаться что-то болезненное и уязвимое, и Мегуми опять хочется его стукнуть. Придурок, все-таки. Но теперь, когда он наконец хотя бы понимает, в чем дело – дышать наконец становится немного легче. Наконец Гималаи в горле сжимаются до булыжника, а тиски на грудной клетке немного ослабляют хватку. – Сатору, – начинает Мегуми вкрадчивым, ровным голосом, каким детям обычно втолковывают прописные истины – небо голубое, коровы не летают, Годжо Сатору идиот. – Да, Гето-сэнсэй хороший учитель. И я начал рассказывать тебе о нем, потому что думал – ты порадуешься, что у меня наконец появился учитель, на уроках которого действительно интересно. Но это не значит, что я хочу ему документы об опеке в руки впихнуть. Черт возьми, Сатору, что с тобой не так? – Очевидно, все, – чуть истерично хихикает Сатору. И хотя Мегуми сам иногда так думает – он не думает это всерьез. Поэтому сейчас, с учетом всего услышанного, ему хочется начать спорить – кажется, что в исполнении Сатору эта шутка в лучшем случае лишь наполовину шутка. Но Сатору уже сам продолжает твердо, вновь становясь серьезным. – Прости, Мегуми. Конечно же, я знаю, что ты никогда так просто от меня не отказался бы – но это говорит только о том, какой ты преданный и чудесный ребенок. Но ничего не говорит о том, что я хоть сколько-то удался, как родитель. – Но ты удался, – вновь хмурится Мегуми, ощущая, как давление на ребра опять становится сильнее – но теперь по другим причинам. Не потому, что ему просто больно. А потому, что ему больно за Сатору. Вот только он не знает, как объяснить, никогда же, черт возьми, не был хорош ни в словах, ни в выражении через них чувств, ни во всяком прочем подобном дерьме – и при этом ему казалось, что все нормально, что Сатору все знает и так… Но, очевидно, Мегуми ошибался. Идиот. Может, Сатору и знает – головой, но это не значит, что внутри него все равно не сидит этот глупый, идиотский страх, который никогда никуда не девается. И не то чтобы Мегуми этого не понимает. К сожалению. Так что он просто вновь позволяет словам вырываться откуда-то из-под ребер – кажется, это срабатывает куда надежнее, чем старательно обдумывать каждое, при этом ни одним не оставаясь довольным. Хотя это тоже совсем непросто – и все же Мегуми пытается. Пытается, черт возьми. – Да, ты можешь иногда бесить – но я не против. Это не все, чем ты есть. И ты так много для меня делаешь, никто и никогда столько не делал. Может, я не говорю об этом – но я все замечаю и очень этим дорожу. И я… На секунду Мегуми сбивается, но затем вздыхает и все же тише продолжает, игнорируя то, как слова проходятся по изнанке горла наждаком. Как они в фарш перемалывают что-то внутри. – Я сам всегда боюсь, что недостаточно хорош. Я знаю, что со мной уйма проблем, Сатору, и глубоко внутри продолжаю бояться, что однажды ты наконец поймешь – все это того не стоило, я того не стоил, и наконец… Наконец откажешься от… – Я никогда от тебя не откажусь, – твердо припечатывает Сатору, с ужасом в глазах и сталью в голосе, не давая Мегуми договорить. – Навсегда выбрось эту чушь из головы. Что-то внутри – расслабляется, разодранные собственными последними фразами внутренности, кажется, вновь зарубцовываются, перестают кровоточить. Не то чтобы Мегуми не знает того, что сейчас услышал – конечно же, он знает; знает, что Сатору не откажется. Знает, потому что Сатору столько раз это доказывал. И все равно что-то внутри – сомневается; не в Сатору – в самом Мегуми, в том, что он всего этого заслуживает, заслуживает тепла, заботы, семьи. И услышать твердое, безапелляционное подтверждение от Сатору… Ладно. Кажется, Мегуми все же может понять, почему слова иногда важны. И все же – весьма показательно, что именно Сатору, после всего, сказанного им ранее, говорит Мегуми эти слова. Поэтому, коротко хмыкнув, он склоняет голову набок. И зеркально бросает: – Вот и я никогда от тебя не откажусь. Так что навсегда выбрось эту чушь из головы. Секунду-другую они друг на друга смотрят. А затем синхронно, секунда в секунду – заходятся смехом. Получается немного рвано и истерично – но с этим смехом наконец что-то отпускает, наконец уходит большая часть напряжения. И когда отсмеявшийся Сатору вновь улыбается Мегуми – его улыбка выглядит кривоватой и немного грустной, зато наконец вновь искренней. – Я такой придурок, да. – Заметь, не я это сказал, – вздергивает бровь Мегуми, но после секундной паузы псевдо-задумчиво добавляет: – В этот раз. А пока Сатору весело прыскает – Мегуми с облегчением в этот звук вслушивается и думает о том, стоит ли рисковать. Да, кажется, атмосфера между ними вновь становится привычно легкой и уютной; кажется, теперь они все прояснили; кажется, теперь он уже ничего не испортит, если…

***

…а если испортит? Немного страшно – кажется, на сегодня и так слишком много напряжения, слишком много открытий и откровений, и попробуй пойми, как все это выдерживать. И опять разламывать укрывший их пуховым одеялом безопасный уют совсем не хочется. Но Мегуми решает все же попробовать – в конце концов, раз уж они начали этот разговор, настоящий разговор, вот прямо словами-через-рот, и даже к такой точке его привели, разобравшись, что и откуда взялось. То нужно уже доводить его до конца. Тем более, что Мегуми доверяет Сатору и уверен – если они сейчас опять облажаются и свернут куда-то не туда, в конечном счете они найдут нужную дорогу. Всегда ведь находят.

***

Так что Мегуми вновь заговаривает с каменным выражением лица, произнося ничего не выражающим голосом: – Значит ли это, что ты наконец перестанешь нападать на моего учителя? На секунду Сатору замирает, и Мегуми с силой сглатывает, боясь, что все же зря опять вернул разговор к этому… но затем Сатору вдруг весь встряхивается – и принимается канючить: – Но Мегуми-и-и!.. И Мегуми выдыхает – это звучит знакомо, искренне и больше с легкомысленно-веселой театральностью, чем с фальшиво-напряженной. Кажется, все в порядке. Кажется, ничего не испорчено. А Сатору тем временем продолжает канючить – и Мегуми никогда не думал, что однажды будет настолько рад слышать его показательное нытье; что он никогда не признает вслух – эта планета может и не пережить уровень восторга Годжо Сатору от таких новостей. – Это будет значить, что я сдался и проиграл! А я не могу сдаться и проиграть! – Верно, ты не можешь сдаться и проиграть, – кивает Мегуми невозмутимо, со знанием дела – но когда Сатору уже начинает сиять, припечатывает твердо: – Потому что это никакое не соревнование, Сатору. – Но Мегуми-и-и! – опять срывается Сатору в неприкрытое хныканье, и Мегуми закатывает глаза. – Теперь, когда мы обо всем поговорили – мог бы просто признать уже наконец, что он тебе нравится, – наконец озвучивает он то, в чем, после всех своих наблюдений и всего своего вторичного стыда, уже почти, почти уверен, желая убедиться… – Забери свои слова обратно! – с притворным ужасом отшатывается Сатору – что, на самом деле, как раз и убеждает Мегуми в его правоте. Потому что, будь эти слова абсолютно чушью и вообще ерундой – Сатору бы в лучшем случае равнодушно от них отмахнулся, а то и вовсе внимания не обратил бы. Но – притворный, демонстративный ужас и требование забрать свои слова обратно? Ха. Так Мегуми с самого начала правильно все понял! Просто потом эта дурацкая, безосновательная ревность Сатору все спутала и заставила его вести себя, как… ну… Сатору. То есть, как придурок – что, увы, очень верно подметил идиотский Сукуна. Так что Мегуми совершенно невпечатленно на него смотрит. – Я уверен, что видел вполне буквальные сердечки в твоих глазах, когда ты смотришь на него, – безжалостно констатирует он. Вот теперь ужас Сатору, кажется, становится уже куда более искренним. Хм. Так он не знал?.. Вообще-то, в это Мегуми может поверить – в конце концов, он сам до недавнего времени не подозревал, что сердечки в глазах возможны в реальности; разглядеть из со стороны, наверное, легче, чем заметить такое в собственном отражении. Особенно, когда от себя старательно бежишь. – Да быть не может! – восклицает Сатору, уже явно не притворно ужасаясь, и Мегуми с готовностью мрачно подтверждает: – Еще как может. Мгновение-другое Сатору внимательно на него смотрит – а затем прячет лицо в ладонях и приглушенно скулит. Мегуми снисходительно дает ему время на экзистенциальный кризис, переосмысление бытия, осознание того факта, что сердечки в глазах реальны – и обитают в его собственных… Ну или что бы там с Сатору сейчас ни происходило. Наконец выглянув одним глазом из-за растопыренных пальцев, он приглушенно, ворчливо и очевидно недовольно признает: – Ладно, допустим, он все же мне самую чуточку нравится. – И как ты пришел к этой мысли? – сухо интересуется Мегуми, и Сатору ладони от лица убирает, чтобы зыркнуть на него – но зырк выходит больше жалобным, как раздраженным, как, вероятно, планировалось. – Но… – продолжает Сатору – и морщится. – Кажется, я произвел не самое лучшее первое впечатление. – Ты произвел абсолютно ужасное первое впечатление, – так уж и быть, исправляет его Мегуми, получая еще один жалобно-раздраженный зырк. – Но справедливости ради – ты на всех производишь абсолютно ужасное первое впечатление. – И на тебя тоже? – криво дергает уголком губ Сатору. Но Мегуми улавливает, что этот вопрос не настолько легкомысленный, как он пытается показать. – На меня – самое худшее, – невозмутимо подтверждает он – а затем смягчается и добавляет: – Но, тем не менее, я все еще здесь. – Но, тем не менее, ты все еще здесь, – эхом отзывается Сатору и его губы растягиваются в уже куда более искренней и светлой, ласковой улыбке, а в глазах принимается плескаться тепло – а затем он добавляет с беззлобной насмешкой: – И даже утверждаешь, что я лучший родитель, который у тебя мог бы быть. – Уже жалею, что это сказал. – Нет, не жалеешь. – Нет, не жалею, – легко подтверждает Мегуми, который до этого и не пытался звучать убедительно. Но мимо него не проходит то, как аккуратно Сатору пытается съехать с темы, переведя ее в другое русло – так что он безжалостно возвращается к тому, с чего начал, и припечатывает твердо: – Прекрати уже быть таким агрессивным с Гето-сэнсэем и просто сделай с этим наконец что-нибудь. Не думаю, что я выдержу еще хоть немного наблюдений за тем, как ты тайком сохнешь по нему, продолжая лить ядом. – Может, ему даже не нравятся мужчины, – ворчит Сатору в ответ, совсем уж вяло отпираясь, очевидно, поняв, что отвлечь внимание не выйдет – и Мегуми лишь флегматично пожимает на это плечами. – Не узнаешь, пока не спросишь. – Справедливо, – кивает Сатору задумчиво и мрачно, напоследок тяжело вздыхая и запрокидывая голову куда-то к потолку. Секунду-другую он молчит, то ли всерьез задумавшись над словами Мегуми и над тем, что ему дальше делать, то ли прикидывая, как бы все же стрелки перевести – с Сатору вот так сразу не разберешь. Но затем он вдруг резко выпрямляется. Возвращает взгляд Мегуми и вглядывается в него, будто что-то осознав. Подозрительно щурится. Интересуется: – А с каких это пор ты вообще стал таким гуру по части дел любовных? А Мегуми совершенно невпечатленно смотрит в ответ – и сухо отвечает: – Это, скорее, я должен спрашивать, Сатору. Почему я вынужден давать тебе любовные советы, если мне всего лишь двенадцать лет? Задумчиво промычав себе под нос, Сатору расплывается в ухмылке и фыркает. – Ну, что ж, возможно, все дело в том, что ты всегда был старичком в теле ребенка, – произносит он весело – но Мегуми легко парирует: – А ты все еще остаешься ребенком и теле взрослого. – Вот мы и нашли друг друга. – Действительно. Они смотрят друга на друга – а затем опять синхронно смеются. И их укутывает в уют, тепло и безопасность, которые ощущаются, как пуховое одеяло. И Мегуми дышит.

***

– Значит, серьезно? Вот прям глаза-сердечки? – спрашивает Сатору чуть позже, все еще с легким ужасом и явно пытаясь осознать эту концепцию. – Да, Сатору, – хмуро подтверждает Мегуми. – Ты прямо как вот этот манга-типаж, который на показ весь такой ядовитый и шипастый, а на самом деле влюбленный и мягкий… – Так я еще и цундере с сердечками в глазах? – срываясь в совсем уж благоговений ужас, шепчет Сатору, и Мегуми мрачно кивает. – Похоже на то, – а затем сухо добавляет: – И теперь представь себе тот уровень вторичного стыда, который я испытал за последнее время из-за тебя. Сатору открывает рот. Закрывает рот. – Ты наслаждаешься, тыкая меня в это носом, да? – в конце концов, подозрительно спрашивает он, и Мегуми секунду-другую всерьез над этим размышляет – а затем пожимает плечами. – Думаю, после всего я этого заслуживаю. – Ладно, возможно, – ворчливо признает Сатору. Но затем в его глазах вспыхивает что-то хитрое и веселое, отплясывающее по краю радужки; что-то, никогда не предвещающее ничего хорошего – и Мегуми против воли напрягается, уже предчувствуя грядущую катастрофу. И спустя секунду убеждается, что предчувствие его не подвело, когда Сатору обманчиво легкомысленно говорит с широкой улыбкой: – Знаешь, я ведь это тебе припомню, когда ты сам посмотришь на кого-нибудь с глазами-сердечками. Или… – и он улыбается шире. – Когда кто-то посмотрит на тебя с глазами-сердечками. Мегуми впивается в него взглядом. Моргает. Безэмоционально отвечает: – Хорошо, что этого никогда не произойдет. – Ага, я тоже недавно так сказал бы. И теперь посмотри, где я сейчас, – фыркает Сатору. Секундная пауза. А затем, в очередной раз за этот вечер, они начинают синхронно смеяться – Мегуми не помнит, когда он в последний раз столько смеялся. Но думает, что это вполне закономерно после всего напряжения и всех выжимающих откровений. И все хорошо.

***

…за исключением того, что ни черта не хорошо. И выясняется это уже на следующий день. Когда Сатору опять показывается в конце урока Гето-сэнсэя, весь такой в лучистом сиянии своего драматизма – и очень быстро после этого Мегуми жалеет обо всех жизненных решениях, которые когда-либо принимал. Особенно о том, которое привело его к ошибочному выводу, будто давать Сатору любовные советы – это хорошая идея. Нет, это плохая идея. Ужасная. Абсолютно катастрофическая. Мегуми-из-прошлого, одумайся, пока не поздно!.. Вот только уже поздно. И Мегуми вдруг вспоминает, как впервые увидел глаза-сердечки в исполнении Сатору – и как тут же приготовился к мощной волне вторичного стыда, связанного с грядущим флиртом его приемного отца с его сэнсэем… Что ж, как теперь выясняется, Мегуми был целиком и полностью прав в своих ожиданиях. Пожалуй, даже недооценил то, насколько кринжовым может быть Гождо Сатору.

***

Мегуми. И вдруг недооценил. Зная Сатору уже столько лет. Это многое говорит о масштабе катастрофы.

***

И вот так Мегуми оказывается здесь и сейчас, в этой точке. Наблюдая за тем, как Сатору пытается «подкатить» к Гето-сэнсэю – Мегуми почти физически испытывает боль от того количества вторичного стыда, который затапливает внутренности. Чем он это заслужил? Был ли он настолько ужасным человеком в прошлой жизни? Топил ли котят? Сравнивал ли города с землей? Или, может, не сумел остановить какого-нибудь тысячелетнего демона, который как раз сравнивал и жаждал крови людской? …Мегуми определенно становится излишне драматичным. Черт. Это точно плохое влияние Сатору – и он совершенно определенно никогда и ни за что не должен об этом узнать. Барабанные перепонки Мегуми не выдержат его восторженный визг. – Иногда я задаюсь вопросом – ты ангел, упавший с небес, или все же демон, выползший из преисподней? – Еще немного – и я стану твоим личным проклятием, – отвечает Гето-сэнсэй широко и ярко улыбающемуся Сатору – при этом не менее широко и ярко улыбаясь в ответ, но Мегуми почти уверен, что даже с такого расстояния может рассмотреть вену, пульсирующую у него на лбу. В этот раз удержаться от того, чтобы приложиться ладонью к лицу, становится куда сложнее. – Никогда не была фанаткой яоя, но еще немного – и стану, – несколько впечатленно говорит стоящая сбоку Нобара – и становится очевидно, что не один только Мегуми заметил весь этот… Агрессивный флирт. Или как это вообще назвать. Оглядываясь вокруг – он понимает что из его собственного класса кроме самого Мегуми, а еще Нобары, Юджи и еще опершегося рядом на парту Сукуны, здесь никого и нет. Зато есть уйма хихикающих девчонок постарше. Да уж. Кажется, велика вероятностью, что вот среди них как раз очень даже затесались фанатки яоя – Мегуми морщится. Нет, серьезно, чем он думал, давая Сатору советы?! Надо было для начала хотя бы сказать ему позориться… в смысле, подкатывать… в смысле, все-таки позориться где-нибудь подальше от школы. Ладно психика Мегуми, ее уже не спасти – а что насчет других детей? Они-то чем провинились?! Впрочем, недовольным никто не выглядит. Кажется, все вполне наслаждаются бесплатным шоу. – А что такое яой? – вдруг слышится голос Юджи рядом, и Мегуми отвлекается от того самого шоу, чтобы удивленно посмотреть на него. Хотя, с другой стороны – чему удивляться? Это Юджи. Он совсем не тупой, что бы там кто ни думал – зато наивный временами просто до невозможности. Краем глаза Мегуми замечает пораженно застывшую Нобару, губы которой тут же расплываются в обманчиво-мягкой улыбке, пока глаза ее вспыхивают одновременно умиленно и опасно – будто она акула, учуявшая добычу, и тут же принявшаяся приторно-сладко ворковать: – Ох, Юджи, ты такое милое летнее дитя… – Никогда не меняйся, – с серьезным кивком подтверждает Мегуми. – Мы с вами буквального одного возраста! – возмущенно вскидывается Юджи, и Мегуми с Нобарой опять переглядываются прежде, чем Мегуми говорит: – Милое. – Летнее, – подхватывает Нобара. – Дитя. – Когда вы двое находите общий язык – то становитесь невыносимы, – ворчливо жалуется Юджи, обвинительно тыча в них указательным пальцем по очереди. Но Нобара только широко, самодовольно ухмыляется, без тени сомнения парируя: – Ты все равно нас обожаешь. – Этого я ни отрицаю, – еще ворчливее бубнит Юджи. Мегуми ловит себя на том, что кончики его губ тянет в улыбке. Эти двое иногда такие идиоты – но он все равно ни на кого их не променял бы. Ровно, как и Сатору. А затем Мегуми вдруг понимает, что ощущает странное покалывание в области затылка, будто кто-то на него смотрит, глазами его сверлит так, что игнорировать невозможно – и когда оборачивается, успевает поймать на себе странный взгляд Сукуны. Который тут же отворачивается, так что Мегуми чуть хмурится, но по итогу просто пожимает на это плечами. Он давно уже прекратил попытки понять, что вообще творится у Сукуны в голове. – Но я выражаю тебе мои глубочайшие соболезнования, Мегуми, – вновь привлекает его внимание Нобара. – Отец у тебя, конечно, прикольный, но… – она бросает взгляд на все еще разворачивающееся перед ними шоу, шумно выдыхает, и, вновь обернувшись к Мегуми, с притворным трагизмом качает головой и произносит полным фальшивого сочувствия голосом: – Наверное, тебе с ним приходится тяжко. – К нему привыкаешь. Как к особенно непредсказуемому чихуахуа, – пожимает плечами Мегуми, все еще чуть улыбаясь – а потом он тоже переводит взгляд на продолжающего свои нелепые подкаты Сатору и драматично вздыхает: – Но это даже для него уже перебор. – Эй! – вдруг подает голос Сукуна, вклиниваясь в их диалог, звуча при этом резко и недовольно. – Почему это меня ты за такое отчитал – а ей подыграл?! Переведя на него взгляд, Мегуми обнаруживает Сукуну… возмущенным. Наверное, в какой-нибудь другой ситуации это зрелище могло бы даже рассмешить – потому что в своем возмущении Сукуна весь такой взъерошенно-нахохлившийся, то ли как воробей, то ли как тигренок, который еще толком не научился рычать, но уже пытается казаться большим и яростным. Да и вообще его возмущение ощущается больше растерянным, чем злым, это даже могло бы быть милым… но Мегуми мысленно встряхивается, вспоминая, что именно он сейчас ляпнул – Сукуна не милый. Сукуна придурок, который еще и смеет, черт возьми, выглядеть возмущенным! Серьезно, блядь? В смысле… Нет, все-таки – серьезно, блядь?! Любой намек на улыбку окончательно соскальзывает с губ, что-то теплое, успевшее растечься в подреберье, заковывает в лед, и голосом уже куда более холодным Мегуми отвечает, констатируя очевидное – но, видимо, не для Сукуны очевидное: – Потому что Нобара добродушно подшучивает и знает, что я шучу в ответ. А ты – оскорблял. Поймешь разницу, тогда и поговорим. После чего он, не проверяя реакцию Сукуны на свои слова – бросает еще один взгляд на Сатору. Осознает, что все его нелепые попытки флирта, кажется, делают все только хуже и хуже – а внутри что-то ощущается все тяжелее и неприятнее. От чего-то светлого, еще недавно искрившего внутри, несмотря на весь вторичный стыд – не остается и следа. Так что Мегуми разворачивается и уходит, понимая, что не выдержит больше этого зрелища. И потому что ему немного хочется ударить Сукуну – но одновременно не хочется делать это на самом деле. До сих пор у них все каким-то образом обходилось без драк. И Мегуми предпочел бы, чтобы так и оставалось.

***

В спину ему еще успевает прилететь обмен репликами между Нобарой и Сукуной. – Все-таки, ты такой придурок, – вздыхает Нобара. – Смотрю, тебе жить надоело, – угрожает Сукуна, но звуча при этом скорее сипло и странно-сдавленно, чем угрожающе. Но Мегуми это игнорирует. Мегуми уже не слышит, чем их диалог заканчивается. Закрывает за собой дверь.

***

Мегуми прекрасно знает, что ничего Сукуна на самом деле Нобаре не сделает. Как минимум потому, что она – одна из двух лучших друзей Юджи. Сукуна с Юджи, конечно, могут показательно делать вид, что на дух друг друга не выносят – но Мегуми знает их обоих уже не первый год. И неоднократно видел, что, стоит только кому-нибудь начать Юджи угрожать, как Сукуна тут же прикрывает его спиной – а Юджи, сколько бы ни бухтел на Сукуну, тут же начинает переживать, если его брат куда-нибудь вляпывается. Да и Нобара с Сукуна хоть и цапаются постоянно – до серьезных перепалок у них никогда не доходило. Это только с Мегуми… что-то не так. Это только на Мегуми Сукуна постоянно нападает, брызгает ядом, вынуждает вечно обороняться. Потому что ну не может же Мегуми просто молчаливо все это терпеть, а! Не может – и не собирается. И он не знает, что именно и в какой момент сделал не так. А ведь Сукуна, хоть и тот еще мудак – все же может быть забавным, когда захочет. У него мрачное – но уморительно чувство юмора, он верный, что доказано не раз на примере Юджи, и переругиваться с ним увлекательно… Еще бы в их переругиваниях было поменьше яда и злости. Еще бы можно было с ним иногда просто поговорить. Но Мегуми давно оставил попытки с Сукуной подружиться – он не настолько идиот, чтобы продолжать биться в бетонную стену. Он понимает значение слова «нет», понимает, когда ему не рады, понимает, что уж точно не собирается навязываться, понимает… И все же перестать задаваться вопросом, что сделал не так, не может. Головой он осознает, что, может, дело даже не в нем; может, это все лишь херня в собственной голове Сукуны, к Мегуми не имеющая никакого отношения. Вот только дурацкий вопрос все равно постоянно в мыслях всплывает. А ответа на него все нет и нет. Это как с Сатору – он ведь все это время доставал Гето-сэнсэя по совершенно идиотской причине, тогда как на самом деле… Мегуми резко останавливается. Стоп. Точно. Сатору. Сатору, который так долго доставал Гето-сэнсэя, швырялся в него пассивно-агрессивными репликами, поливал ядом, вынуждал обороняться, хотя на самом деле тот ему нравится и… Нет, – тут же встряхивает Мегуми головой, резко себя обрывая. Нелепость какая. Эту мысль он продолжать не будет – не будет связывать ее с Сукуной. Это глупо. И не имеет смысла. И вообще… Так что Мегуми цепляется за другую мысль, лишь бы предыдущую из головы выбить, не давая себе ее полноценно додумать. Вспоминает конкретную причину, по которой Сатору доставал Гето-сэнсэя и в целом вел себя, как придурок. Глупая беспричинная ревность. А ведь Юджи – лучший друг Мегуми… Какова вероятность, что Сукуне кажется, будто Мегуми отбирает у него брата? Правда, это не объясняет, почему он тогда нормально относится к Нобаре – ну, по меркам Сукуны нормально. Она ведь, в свою очередь, для Юджи – лучшая подруга. Но на данный момент это единственная версия, которая у Мегуми есть. Которая у него когда-либо была.

***

Все-таки разобраться в том, что творится в голове Сукуны. Та еще задача.

***

А вечером, как только Мегуми переступает порог квартиры – его встречает привычно широкая и искренняя улыбка Сатору. И Мегуми, не разуваясь – тут же, с гэнкана, обвинительно указывает на него пальцем. – Когда я говорил тебе перестать быть агрессивным с Гето-сэнсэем – я не имел в виду перейти на агрессивный флирт! – Ну ты же не уточнял! – весело отвечает Сатору, которого, кажется, сегодняшняя неудача совершенно не разочаровала и из колеи не выбила. И Мегуми протяжно, немного обреченно вздыхает. Вот и чего он вообще ожидал? Немного здравомыслия? Адекватности? Ну как будто он первый день с Годжо Сатору знаком! Хотя, если уж на то пошло – то Мегуми отчетливо помнит, что уже в первый день их знакомства не ждал от него ни здравомыслия, ни адекватности. Это ему подсказало собственное здравомыслие. Принимаясь разуваться и стаскивать куртку, он говорит безжизненным голосом, заставляя свое лицо оставаться непроницаемым: – За что ты так поступаешь со мной? Неужто, я был тебе плохим сыном? Сатору моргает. А затем запрокидывает голову и принимается вовсю гоготать. – Я отлично обучил тебя, мой юный падаван, – сквозь гогот выдавливает он. – Ты оказался прекрасным учеником, весьма способным в искусстве драмы! Да, конечно, Мегуми столько раз говорил себе, что Сатору не должен узнать, насколько драматичен он стал… но, если уж честно – Сатору и так наверняка знает. И нечего ему одному здесь развлекаться, драматизм отыгрывая – на его корону королевы драмы Мегуми не претендует. Но считает, что заслужил чертово право тоже немного поидиотничать. Так что в ответ Мегуми лишь демонстративно закатывает глаза – хотя ничего не может поделать с тем, что у него дергается уголок губ. Вот дерьмо. – И вообще – ты не можешь меня винить! – весело продолжает Сатору, отсмеявшись. – Ты, конечно, предупреждал меня, что он весь такой идеальный и все прочее… – Я не называл Гето-сэнсэя идеальным, – считает нужным сухо уточнить Мегуми. Но Сатору только отмахивается. – …я так услышал. Неважно. Суть в том, и я ненавижу это признавать, но каждое наше с ним взаимодействие только подтверждает, что он действительно гребаный идеал. А я совершенно не могу связно соображать в его присутствии! Потому что есть и то, о чем ты уж точно не предупреждал меня, Мегуми! Не предупреждал, что он – чертов ходячий секс! – принимается праведно возмущаться Сатору, действительно смея обвинительно смотреть на Мегуми, будто он и впрямь обязан был его предупредить. Да уж. До такого уровня драмы еще тянуться и тянуться – Мегуми надеется, что никогда не дотянется. Поморщившись, он говорит: – Фу! Не произноси последнее слово в моем присутствии. О чем тут же жалеет. Потому что в ответ на это губы Сатору медленно расплываются в улыбке, в глазах его появляется знакомый озорной блеск, и Мегуми уже знает, предчувствует – грядет страшное. Конечно же, предчувствие вновь его не подводит. – Ой, что это? Мне не послышалось? Кажется, ты только попросил меня повторять это слово как можно чаще? Что ж, разве я могу отказать своему дорогому ребенку! – весело произносит Сатору, и, конечно же, тут же принимается нараспев речитативом повторять: – Секс. Секс. Секс. Секс секс секс секс секс… Потому что – запретить что-либо Годжо Сатору? Да это же умолять его сделать именно это! Мегуми давно должен был выучить этот урок. И, тем не менее, продолжает напарываться на одни и те же грабли. Тяжело вдохнув-выдохнув, Мегуми понимает, что, кажется, пора переходить к радикальным мерам. До сих пор он держался и приберегал это для самого крайнего случая – но… Куда уж крайнее-то? Пора. Наконец перестав отвлекаться и разувшись, Мегуми подхватывает свой рюкзак – после чего подходит к Сатору и обвинительно указывает на него пальцем, наконец заставляя замолчать. – С завтрашнего дня тебе запрещается приходить ко мне в школу, – твердо припечатывает он. Сатору моргает. Моргает еще раз. И, кажется, наконец осознает, что Мегуми совсем не шутит – потому что на лице Сатору отражается выражение чистейшего, совсем не театрального ужаса, когда он восклицает: – Ты не посмеешь!

***

Не посмеет? Хах.

***

– Мегуми. – Нет. – Ну Мегуми! – Нет. – Ну Мегуми-и-и! – Я сказал – нет. – Знаешь, вообще-то, мне даже не нужно твое разрешение. Я взрослый человек и могу делать все, что захочу, – говорит Сатору после секундной паузы, при этом складывая руки на груди, дуя губы и выглядя, как капризный подросток, пытающийся убедить родителей, что он достаточно взрослый для вечеринки. Мегуми невпечатленно вскидывает бровь. Значит, взрослый, да? Весь этот эпизод происходит на следующее утро, когда Сатору окончательно убедился, что, да, Мегуми был абсолютно серьезен, и он определенно посмеет. Так что Мегуми лишь отворачивается, принимаясь натягивать кроссовки, и равнодушно бросает: – Ну вперед. Три. Два. Один… – Ну Мегуми-и-и! – слышится протяжное ровно в тот момент, когда и ожидалось. Мегуми вздыхает. Он знал, что это сработает – Сатору может творить уйму невероятных глупостей, но все же всегда считывает, когда Мегуми абсолютно серьезен. И к его желаниям обычно прислушивается. Так что Мегуми понимал: если по-настоящему запретит Сатору приходить в школу – тот будет жаловаться, ныть, канючить… Но послушает. Поэтому и придерживал эту радикальную меру до последнего – на самом деле ему совсем не хотелось что-либо Сатору запрещать, да и не против Мегуми обычно, чтобы он в школу приходил. В том числе и идиотничать. Но сейчас происходящее уже начинает пересекать любую возможную грань, и с этим определенно нужно что-то делать. А учитывая, что в представлении Сатору что-то делать – это перейти от просто агрессии к агрессивному флирту, на радость всей школе. Ну, или как минимум – на радость хихикающим девчонкам, подозрительно напоминающим яойщиц… Да уж. Мегуми вынужден к радикальным мерам перейти. Ради всего мира. Ради равновесия вселенной. Ради стабильности пространственно-временного континуума. Драма-драма-драма. В целом – выбор у Мегуми остался невелик, либо дальше наблюдать за происходящим и страдать, либо… это. Поправив шнурки, он выпрямляется. Оборачивается. Твердо обрубает: – Ты не пойдешь больше в школу, чтобы опять липнуть к Гето-сэнсэю, Сатору. – Эй, ничего я не липну! – возмущенно вскидывается Сатору. – Я веду с ним конструктивный диалог. – …состоящий из твоих идиотских реплик, его каменного выражения лица и вторичного стыда, который испытывают все, кому приходится это наблюдать, – невозмутимо констатирует Мегуми, сухо перечисляя неоспоримые факты. И секунду-другую Сатору выглядит так, будто оспорить все же хочет… Но не может. Так что он останавливается на том, что выпаливает то ли оскорбленно, то ли жалобно: – Эй! Жестоко! – Вот именно. Жестоко, – согласно кивает Мегуми – и тут же продолжает тверже, не позволяя радостно вскинувшемуся Сатору вставить ни слова: – По отношению по всем этим бедным людям жестоко – а это, на секунду, по большей части ученики. Пожалей их хрупкую психику! Но особенно жестоко это по отношению ко мне. Потому что мне приходится наблюдать все это из первых рядов, Сатору. Потому что мне приходиться бороться с желанием сделать вид, что мы с тобой не знакомы, Сатору. Потому что, вернувшись домой – мне приходится лицезреть последствия всего этого, Сатору. И ты вообще собираешься пожалеть мою бедную психику хоть немного, а, Сатору? Мегуми не помнит, когда в последний раз так много говорил разом, так что, когда он наконец замолкает, ему приходится глубоко вдохнуть, наполняя воздухом жадно требующие кислорода легкие. Все это, определенно, было чрезмерно драматично. Сатору наверняка ликует сейчас в душе. И, действительно, Мегуми отчетливо видит, что у него дрожат губы, и он явно едва удерживается от того, чтобы расплыться в улыбке. А то и вовсе расхохотался. Ну ни капли серьезности в адрес бедной, страдающей психики Мегуми! Но в результате Сатору, опять состроив жалобную рожу, лишь вновь принимается скулить, продолжая свое представление и не выбиваясь из роли. – Я не воспитывал тебя таким жестоким ребенком, Мегуми! – А ты вообще хоть немного меня воспитываешь? – невозмутимо парирует Мегуми, из-за чего ответный скулеж лишь становится громче. – Ну Мегуми-и-и! На секунду-другую Мегуми прикрывает глаза, глубоко вдыхая и призывая все терпение мира себе на плечи – оно определенно было бы сейчас очень кстати. Ладно. Пусть так. Раз Мегуми все равно уже перешел к крайним мерам, то может затронуть и еще один из их пунктов – в конце концов, если так продолжится, он в школу опоздает! Отчаянные времена… – Место, – припечатывает Мегуми, твердо глядя Сатору в глаза – и тот весь вскидывается, выпаливая возмущенно: – Эй, я не пес, вообще-то! Невпечатленно вскинув бровь, Мегуми повторяет: – Место. – Но!.. – Место. – А как же!.. – Место. Мегуми смотрит на Сатору. Сатору смотрит на Мегуми. Тектонические плиты сдвигаются. Где-то неистовствуют ураганы. Планеты смещаются со своих орбит. Сверхновые взрываются… …Годжо Сатору сдувается. – Но я так просто это не оставлю, – ворчит он, прищурившись и указывая пальцем на Мегуми. После чего разворачивается и, недовольно бурча себе что-то под нос, топает вглубь квартиры. На место. Мегуми фыркает. И, подхватив рюкзак, наконец идет в школу.

***

На самом деле, он даже не особенно рассчитывал, что это сработает – но, тем не менее. Ну правда, Мегуми будто живет с огромным непослушным щенком. Кто бы мог подумать?

***

Что ж, по крайней мере, сегодня победа все же за ним. Но это лишь одно утро в долгой чреде похожих… Из Мегуми вырывается тяжелый вздох. Он слишком, слишком стар для этого дерьма.

***

А когда Мегуми возвращается домой… …то застает Сатору свернувшегося жалобным клубком на коврике у двери. Да у них даже нет коврика у двери! Ну, не было. До сегодняшнего дня. – Ну и что это такое? – флегматично интересуется Мегуми – и Сатору, очевидно, только этого и ждавший, тут же с готовностью отвечает. – Ты же сказал мне место – а очень, очень послушный пес. А вон там, – указывает Сатору на полку, куда Мегуми переводит взгляд. – Лежат поводок и ошейник. В твои обязанности входит кормить и выгуливать меня дважды в день, а еще чесать за ухом и называть хорошим мальчиком. Мегуми длинно, обреченно выдыхает – и чего он вообще ждал? А затем не выдерживает и все-таки смеется. – Я должен был догадаться, что этим все и закончится. – Я оскорблен, что ты не догадался. Ты что, совсем меня не знаешь? – псевдо-возмущенно восклицает Сатору, и Мегуми с улыбкой качает головой. После чего хлопает себя по ноге и насмешливо приказывает: – Ко мне. Конечно же – ну конечно же – Сатору тут же вскакивает, мчит к Мегуми на всех лапах… руках-ногах… неважно, и присаживается перед ним на корточки, склонив голову набок и смешно вывалив язык. Все-таки, не чихуахуа – скорее, гигантский щенок лабрадора, рассуждает Мегуми. И чешет его за ухом – заслужил – на что получает довольный скулеж. Сатору даже ногой притопывает, как задней лапой, явно для полноты образа. И вот так Мегуми окончательно убеждается, что, оказывается, у него все это время был щенок. И снова. Кто бы мог подумать?

***

На самом деле, Мегуми, конечно, не собирался действительно запрещать Сатору теперь когда-либо еще приходить к нему в школу. У него был, вроде как, был план – или какое-то его подобие. Он хотел кое-что проверить. И проверил. Потому что сегодня, когда после урока Гето-сэнсэя Сатору не завалился уже привычно в класс, чтобы начать его доставать– сам Гето-сэнсэй совсем не выглядел так, будто его это обрадовало. Он бросил взгляд на часы. Нахмурился. Подождал. Потом подозвал к себе Мегуми, спросил, все ли с его отцом в порядке – на что Мегуми пожал плечами и сказал что-то о том, что у него, кажется, сегодня очень загруженный день. Ага, ну да, очень загруженный. Как оказалось – покупкой поводка, ошейника, коврика и лежанием на этом коврике. Но в тот момент Мегуми, к счастью, этого еще не знал – а то мог бы не выдержать и все же отбить себе лицо ладонью, а это еще вызвало бы всякие вопросы, на которые придумывай ответы… А так Гето-сэнсэй на ответ Мегуми рассеянно кивнул и, все еще хмурясь, отпустил его. Но Мегуми задержался на секунду. Присмотрелся к нему внимательнее, пристальнее выискивая нужные признаки, пытаясь убедиться в том, что подозревает уже давно. После чего дал себе еще пару секунд на размышления – а потом все же сказал: – Не сделайте ему больно. Потому что, может быть, Гето-сэнсэй и хороший учитель, но Сатору – самый важный человек для Мегуми. Ради которого он пойдет на все. Которого любой ценой защитит. И так-то это не дело Мегуми – Сатору и сам в состоянии со всем разобраться, в состоянии сам решить, что стоит его боли, а что нет. Даже если сам Мегуми считает, что боли Сатору не стоит вообще ничто. Но так не бывает. Он знает. На самом деле, эта фраза была больше порывом, чем обдуманным решением – просто Мегуми вдруг ощутил острую потребность это сказать. Острую потребность убедиться. Проверить реакцию. А Гето-сэнсэй сначала моргнул удивленно – и на мгновение Мегуми подумал, что ответа не получит, что его сейчас прогонят в довольно грубых интонациях, и это было бы вполне справедливо. Но этого так и не произошло. Потому что уже спустя секунду в глазах Гето-сэнсэя вдруг вспыхнуло какое-то понимание, выражение его лица смягчилось, и он осторожно, но уверенно ответил: – Я попытаюсь. Что ж. Это был не самый плохой ответ. Как минимум – потому что Гето-сэнсэй не стал притворяться, будто понятия не имеет, о чем речь. Но еще потому, что такой ответ был честным – а Мегуми не идиот, он осознавал, что не может требовать большего. И он всегда ценил честность. Отсутствие фальшивых, лживых обещаний. Так что Мегуми просто кивнул – и наконец отошел. Гето-сэнсэй же подождал еще пару минут. И только незадолго до начала следующего урока наконец ушел, Сатору, конечно же, так и не дождавшись – а вполне очевидно, что он ждал. И выглядя не очень-то довольным этим.

***

Очень, ну очень занимательная реакция.

***

– Ладно, Сатору. Ты можешь снова прийти ко мне в школу, – говорит Мегуми, вернувшись в реальность из короткого воспоминания. Глядя сверху вниз на Сатору, он замечает, как от этих слов его глаза тут же начинают сиять, а будь у него еще и реальный хвост, он сейчас наверняка принялся бы вовсю молотить по полу, грозя его пробить – но затем Мегуми твердо добавляет: – Один раз. А Сатору требуется секунда-другая, чтобы осознать – и тут же Мегуми воочию может пронаблюдать, как сияние исчезает с его лица, как оно сменяется печальными щенячьими глазами. Будь Сатору настоящим щенком – Мегуми сейчас почувствовал бы себя виноватым. Но он прекрасно помнит, с кем имеет дело. Так что лишь твердо смотрит в ответ – Что значит – один раз? – оторопело переспрашивает Сатору, и Мегуми, у которого объяснение очень даже готово, невозмутимо поясняет: – Чтобы пригласить Гето-сэнсэя на свидание. Пару мгновений Сатору просто моргает немного ошалело, даже пришибленно, будто пытается в собственной голове соединить такие слова как «Гето-сэнсэй» и «свидание» в одно предложение – и терпит поражение раз, другой… Пока наконец не вскидывается возмущенно – из-за чего едва не плюхается на задницу, потому что все еще стоял на корточках. – Я не могу просто так взять – и пригласить его на свидание! Ага. Значит, «Гето-сэнсэй» и «свидание» в голове Сатору все еще не особенно стыкуются в рамках одной вселенной – ну, что ж. Мегуми готов дать ему еще один шанс эту концепцию осознать, так что невозмутимо отвечает: – А я думаю, что можешь. – Это так не работает. – А по-моему, именно так оно и работает. – Если он все же гетеро – я, вероятно, получу от него по лицу. – Даже если он не гетеро – ты заслужил получить по лицу. – Эй! – Ты не можешь это оспорить, потому и эй-каешь. – Да в любом случае он ни за что не согласится! – А вот это мы посмотрим. Этот обмен-швыряние друг в друга репликами заканчивается, когда показательное возмущение Сатору вдруг сменяется подозрительно прищуренным взглядом, который Мегуми без проблем выдерживает. Еще секунду-другую Сатору молчит – а затем интересуется, звуча одновременно скептично и заинтригованно: – Что ты задумал, ребенок? – Понятия не имею, о чем ты, – равнодушно пожимает плечами Мегуми – и, в сущности, это не ложь. Ему и не нужно ничего задумывать; он почти уверен – достаточно, чтобы Сатору уже перестал корчить придурка и прямо сказал Гето-сэнсэю то, о чем вопят сердечки в его глазах. Вопрос лишь в том, чтобы Сатору наконец уже это сделал – так что Мегуми продолжает: – Но можем даже поспорить на то, согласиться Гето-сэнсэй или нет. – Отлично. Спорим! – тут же без сомнений отвечает Сатору, как и ожидалось. Потому что от вызовов и споров он не отказывается никогда. – И выиграю я или проиграю – я в любом случае в выигрыше, – самодовольно продолжает Сатору с таким видом, будто этот факт уже делает его победителем. Ага. В том и суть. Для того этот спор и нужен. Если Сатору проиграет в этом споре – то получит свидание с Гето-сэнсэем и ему будет плевать на какой-то там проигрыш. А если Мегуми вдруг окажется не прав в своих ожиданиях, и Гето-сэнсэй ему откажет – то у Сатору будет повод хоть немного отвлечься в виде победы над Мегуми. Да, Сатору в любом случае в выигрыше – но именно этого Мегуми и хочет. С другой стороны, сам он в любом случае в проигрыше – потому что ему придется либо выслушивать бесконечные дифирамбы о том, как Гето-сэнсэй идеален и прекрасен, либо нытье о том, как Сатору страдает… Но Мегуми готов с каждым из вариантов столкнуться. Хотя, безусловно, предпочел бы все же первый.

***

А на следующий день Сатору – впервые! – вместо того, чтобы громогласно объявлять всем и каждому, кто только окажется в радиусе слышимости, о чем именно ему там не терпится Гето-сэнсэя известить. Отзывает его в сторону, чтобы поговорить. И чуть позже подходит к Мегуми, абсолютно пришибленный. – Он согласился, – провозглашает Сатору деревянным голосом, явно застряв где-т на стадии осознания – и Мегуми ощущает, как собственные губы медленно расползаются в короткой улыбке. Сомнений в таком исходе у него почти – почти – не было. Но внутри все равно что-то отпускает, давление растворяется, облегчение отогревает заледеневшие жилы, а искра счастья вспыхивает в районе диафрагмы. За Сатору счастья. И улыбка Мегуми, кажется, наконец, выводит Сатору из ступора – его лицо ответно начинает в улыбке расплываться, сначала несвойственно ему несмелой, опасливой, будто он все еще не может до конца поверить в реальность происходящего. Но затем эта улыбка становится все ярче. Все шире… – Ты проиграл, а значит, должен мне теперь неделю без скулежа, нытья и шуток, – безжалостно напоминает Мегуми, вздернув бровь и превращая собственную улыбку в ухмылку. Потому что слишком много сладкого – вредно для организма. Мегуми всего лишь поддерживает внутренний баланс Сатору, пусть не расслабляется слишком сильно. – Ну Мегуми-и-и! – тут же принимается скулить Сатору, тем не менее, не переставая широко и искреннее улыбаться – и Мегуми невпечатленно смотрит на него. – Без скулежа, – акцентирует он. Сатору тяжело вздыхает – всю драматичность этого звука и жеста портит та же улыбка, упрямо отказывающаяся покидать его лицо. Но он все-таки послушно затыкается.

***

Хватает Сатору на один вечер. И это, на самом деле, даже дольше, чем рассчитывал Мегуми – но в то же время вечер оказывается куда сложнее, чем он рассчитывал. Потому что, как выясняется, в арсенале Сатору и без скулежа, нытья и шуток есть достаточно вещей, способных свести с ума. Например, взгляды. Он просто жалобно пялится на Мегуми своими нечеловеческими глазищами с их многоуровневым, пронзительно-голубым небом, и выглядит ну точно как обиженный щенок. А еще ходит за Мегуми по пятам и один раз даже притаскивает ему поводок с ошейником. В пасти. В смысле, во рту. И Мегуми ничего не может поделать с тем, что фыркает, глядя на это и ощущая, как что-то внутри теплеет и смягчается. Ну вот и за что ему все это? И почему он все равно ни на что это не променял бы? При этом Сатору почти не говорит – хотя, чисто технически, его проигрыш не подразумевал полный запрет на то, чтобы разговаривать. Вот только, очевидно, без скулежа-нытья-шуток ему толком сказать и нечего. Или же это именно то, что он старательно пытается продемонстрировать. А ближе к концу вечера до Мегуми наконец доносится знакомое. Пронзительное… – Ну Мегуми-и-и! – и Сатору тут же, следом, реакции на свой скулеж не дожидаясь, срывается в привычный для него речитатив, начиная беспорядочно сыпать скопившимся у него за вечер потоком слов. – Это невыносимо! Придумай мне какое-нибудь другое наказание. У меня в голове сейчас тридцать четыре непошученные шутки – и это я еще пытался сдерживаться, чтобы не генерировать их даже мысленно! И я, так уж и быть, не стану упоминать, сколько раз мне хотелось заныть и заскулить. Ну Мегуми-и-и… И Мегуми очень, очень старается сохранить невозмутимое и строгое выражение лица, пока Сатору скулит и смотрит на него этим щенячьим жалобным взглядом, который весь вечер оттачивал… Но не выдерживает. Смеется. И Сатору тут же начинает сиять, сыплет нескончаемым потоком слов дальше, уже явно учуяв свою победу. Раздражает.

***

Раздражает то. Что он прав.

***

Так что в результате наказание Сатору сводится к тому, что ему приходится вместе с Мегуми есть пиццу с ананасами, сам факт существования которой он всегда громогласно осуждает. Зато сейчас может демонстративно ныть и скулить на этот счет. Но в конце концов Сатору ворчливо признает: – Ладно, это было не настолько плохо, как я думал, – потому что, как выяснилось, демонстративно осуждал он, при этом до сегодняшнего дня даже ее не пробовав. Мегуми осуждает его осуждение. – Если ничего не путаю, именно сейчас самое подходящее время для фразы «я же говорил», верно? – невозмутимо интересуется он в ответ. Сатору ноет. Мегуми закатывает глаза.

***

Мир остается на своей орбите.

***

А потом Сатору и Гето-сэнсэй начинают встречаться. Потому что, очевидно, их первое свидание прошло вполне успешно – как ни странно, Сатору нигде не облажался. Ну, или все же облажался – но Гето-сэнсэй в принципе на это свидание согласился, да и от их перепалок в школе, кажется, постепенно начал получать удовольствие… Так что, возможно, он не против, если Сатору иногда лажает. Это хорошо. Потому что «Сатору» и «лажать» – слова-синонимы, и Мегуми нравится мысль, что его будут принимать таким чудесным придурком, как он есть, а не пытаться подстроить под себя и изменить. В любом случае. За первым свиданием следует второе, а потом третье, а потом все как-то закручивается – и вот, эти двое уже встречаются. Или что-то вроде того. Мегуми не особенно силен в этой терминологии. И это немного странно – но не в плохом смысле странно. Потому что Сатору с каждым днем светится все ярче. Выглядит все счастливее. Мегуми, конечно же, снимает свой запрет на его посещения школы – но теперь Сатору приходит реже, ненадолго, чтобы просто пошушукаться с Гето-сэнсэем по углам, будто это они здесь подростки. И это… здорово. Правда, очень, очень здорово. Если Сатору счастлив – то и Мегуми тоже счастлив, а Гето-сэнсэй хороший человек, теперь уже ясно, что действительно хороший, и интуиция здесь тоже не подвела. Сатору определенно заслуживает кого-то хорошего. В принципе всего хорошего заслуживает. Вот только с каждым прошедшим днем Мегуми все отчетливее ощущает, как что-то тяжелое и неприятное оседает где-то в районе желудка. Как давление в районе диафрагмы становится все сильнее по мере того, как Сатору и Гето-сэнсэй становится все ближе. По мере того, как они проводят все больше времени вместе. По мере того, как Мегуми… …все отчетливее ощущает одиночество. Все отчетливее ощущает страх. Все отчетливее… Но все в порядке. Это неважно. Это ерунда какая-то, которую легко проигнорировать. Главное то, каким счастливым выглядит Сатору – и это все, что имеет значение для Мегуми. Все, что на самом деле важно. А всякое эгоцентричное, не имеющее смысла дерьмо он будет держать при себе.

***

Будет держать при себе, отвлекаясь от этого на учебу, на Юджи с Нобарой. Даже на перепалки с дурацким Сукуной.

***

И у него это отлично получается.

***

И все в порядке. В порядке. В порядке.

***

Но потом, однажды, одна из этих идиотских перепалок с Сукуной вдруг неожиданно приводит к тому, что Мегуми внутренне останавливается, ощущая себя так, будто въехав на полной скорости в бетонную стену, и… И понимает, что устал. Что не может больше. Не вывозит. Что это, кажется, все же для него чуточку слишком – он выдохся, перегорел, стер ноги в кровавые мозоли, пока бежал-бежал-бежал от той ерунды, которая творится у него внутри. Потому что Сатору все чаще бросает на него обеспокоенные, проницательные взгляды, очевидно, замечая, что с Мегуми что-то происходит, как бы тот ни пытался отыграть обратное – и он пока что ничего не спрашивает. Но это только пока что. А когда все-таки спросит – Мегуми понятия не имеет, что ему отвечать, если и сам-то себе ответить не в состоянии на вопрос, что с ним не так вообще. Он ведь не хочет все испортить, не хочет своим кислым лицом порушить счастье Сатору, не хочет, не хочет… И тут еще Сукуна. Непонятно за что вечно на Мегуми нападающий. Сукуна, с которым неясно, как вести себя, чтобы не раздирать себе каждый раз чуточку нутро до крови. Как наконец остановить их постоянную оскаленную битву – и сделать это так, чтобы не остаться сидеть на пепельном пустыре. И Мегуми просто… не может. Не сейчас. Поэтому вместо того, чтобы опять швырнуть чем-то ядовитым в ответ – он вдыхает. Он выдыхает. Он говорит ровным, ничего не выражающим голосом: – Послушай, Сукуна. Я не знаю, что именно сделал не так и почему ты так сильно меня ненавидишь. Но… я думал об этом, и единственное, что мне пришло в голову – это Юджи. И то, что ты ревнуешь. Вот оно. Наконец. Наконец Мегуми это сказал. К чему оно приведет? Черт знает. Но пусть приведет уже хоть к чему-то. Потому что Мегуми не в состоянии вести несколько битв одновременно – и с собой, и с Сукуной, и черт знает, с кем или чем еще – и оставаться при этом хоть относительно функционирующим индивидуумом, чтоб его. Потому что Мегуми уже хочет наконец разобраться и понять, что за дерьмо вообще. Он ведь ничего Сукуне не сделал – так какого черта тот ненавидит его? …и какого черта самому Мегуми на эту ненависть не плевать? Но после его слов насмешливый оскал на лице Сукуны вдруг сменяется неожиданным, нетипичным для него выражением ужаса – и Мегуми сам себе устало, немного механически кивает. Ага. По крайней мере, кажется, он все же правильно догадался. Дело в Юджи – возможно, всегда было в Юджи. Это хотя бы что-то объясняет. Наконец у Мегуми появятся хоть какие-то ответы. – Но я не думаю, что тебе есть, о чем переживать, Сукуна, – продолжает он спокойно и рационально, решив, что реакцию Сукуны можно считать за ответ – потому что другого ответа тот, кажется, давать не собирается. – Может, Юджи и мой лучший друг – но он также твой брат. И ничто никогда этого не изменит… – Подожди, – вдруг останавливает его Сукуна, наконец все же заговорив чуть сипловатым голосом. К удивлению Мегуми, выражение ужаса на его лице уже сменяется хмуро сведенными к переносице бровями и выражением, кажется, вполне искреннего недоумения, когда он интересуется как-то недоверчиво: – Ты решил, что это Юджи – тот, кого я ревную? К тебе? Потому что боюсь потерять брата? – Ну… да? – подтверждает Мегуми, уже не ощущая себя таким уверенным. Он что, все же ошибся? А откуда тогда связался этот ужас в выражении лица? Или померещился? Ну нет, не могло такое померещиться! Еще секунду-другую Сукуна оторопело на него пялится. А потом совершенно безэмоциональным голосом произносит: – Ты как будто прибежал к финишной прямой первым, остановился в миллиметре от нее, развернулся – и побежал в противоположную сторону. – То есть, я неправ? – непонимающе хмурится Мегуми, и Сукуна закатывает глаза. – Насколько в принципе можно быть неправым, Фушигуро. Ощущая вспышку раздражения от того, что Сукуна произносит это, как что-то совершенно очевидное; от того, что ответ, который, казалось, наконец дался ему в руки – вновь от него ускользнул. Мегуми щурится и говорит, вновь начиная распаляться. Ощущая, как злость опять просыпается внутри, топя в себе усталость. – Тогда в чем проблема? Что я сделал не так? Я хотел с тобой подружиться, но я ты продолжаешь нападать на меня снова и снова, а мне приходится защищаться и… – Ты хотел со мной подружиться? – вдруг прерывает его Сукуна с каким-то совершенно пришибленным видом – и Мегуми опять внутренне во что-то врезается, останавливаясь. Морщится. Он не собирается этого говорить, черт. Запал иссякает так же быстро, как вспыхнул, усталость накрывает, пригибает к земле – и Мегуми измотанно растирает ладонями лицо, пытаясь взбодриться и заставить себя думать. Он явно сказал слишком много и теперь… – …это важно? – в результате лишь поджимает Мегуми губы, не зная, что еще сказать. Ему совершенно не хочется слышать все причины, почему Сукуна никогда не хотел бы быть его другом – но и отступать уже поздно. Пусть просто подтвердит, что нет, неважно – и они пойдут дальше… – Очень, – вместо этого совершенно неожиданно выдыхает Сукуна совсем тихим, странным голосом, и Мегуми удивленно вскидывает на него взгляд, который успел отвести. И осознает, что выглядит сейчас Сукуна совершенно непривычно, незнакомо; рядом с Мегуми он никогда раньше так не выглядел – ни оскала на лице, ни огненно-препарирующего взгляда, ни яда в голосе. Напротив, он звучит и кажется будто бы… уязвимым? Но это чушь, – оторопел убеждает себя Мегуми, чуть-чуть на зрелище перед собой залипая. Этого не может…. – Фуши… – начинает Сукуна, а затем вдруг останавливает себя и исправляется, выдыхая тише, на грани слышимости: – Мегуми. И это первый раз, когда он называет Мегуми по имени, приходит оторопелое осознание; и звучит это совсем не так, как в исполнении других людей – но не в плохом смысле; и на пару секунд Сукуна замолкает, будто ждет, что он сейчас возмутиться, что запретит по имени себя называть. Но Мегуми совсем не хочется запрещать. Он ловит себя на том, что ему нравится, как звучит его имя в исполнении Сукуны – не с теми едкими, резкими интонациями, с которыми он обычно выплевывает «Фушигуро». А… иначе. Мегуми бы сказал – мягче, если бы верил, что Сукуна когда-либо мог бы быть по отношению к нему хоть сколько-то мягким. Мегуми бы сказал – звучит, как что-то невероятно ценное, что-то, что страшно уронить и вдребезги разбить. Если бы верил, будто такое возможно. Не получив никакого возмущения, никаких запретов в ответ, или чего там Сукуна ждал – он, кажется, немного выдыхает. Чуть расплавляет плечи, будто решаясь, и продолжает: – Я… – но сбивается, скрипит зубами раздраженно – будто только на самого себя; после чего выпаливает на одном дыхании: – Ты не сделал ничего плохо. Просто я дурак и не знаю, как еще заставить тебя смотреть на меня. Проходит секунда. Другая. До Сукуны, кажется, начинает доходить, что именно он сейчас сказал, и Мегуми с некоторой долей завороженности наблюдает за тем, как его уши становятся красными, как краска медленно заливает щеки, немного даже стекает на шею. Вау. Он никогда не видел Сукуну краснеющим. Не думал, что тот в принципе краснеть умеет. Секунду-другую Сукуна выглядит так, будто хочет то ли бросить в Мегуми очередным оскорблением, чтобы сгладить эффект от явно для него же самого неожиданных слов, то ли попросту сбежать. Но в результате он лишь поджимает губы и сильнее вздрагивает подбородок, будто бросая вызов. Хочешь смеяться – смейся… …отчетливо читается в нем. Но Мегуми совсем не хочет смеяться. Он внимательно смотрит на Сукуну и… вдруг опять вспоминает Сатору. Весь этот его агрессивный флирт. То, как он словесно нападал на человека, который ему нравится, по каким-то совершенно идиотским причинам. И… Ох, – думает Мегуми. Сукуна был в ужасе, стоило предположить, что он ревнует – но если эта ревность не сводится к Юджи, к тому, что Мегуми отбирает у него брата. То остается один вариант. О-о-ох. Конечно, Мегуми всегда знал, что Сатору ведет себя, как ребенок – но чтобы настолько? Чтобы вполне буквально вести себя также, как и двенадцатилетний мальчишка? Выходит, на самом деле Сукуна совсем Мегуми не ненавидит. Выходит, на самом деле Сукуна его… Но Мегуми мысленно встряхивается, оплеуху себе ментальную отвешивает, отказываясь заканчивать эту мысль. Пока что отказываясь. Он слишком… Мал для этого дерьма. Вот дерьмо. Но это правда – немного слишком. Не по-плохому слишком, но все же… слишком. Для такого нужно хоть немного ментально подготовиться – а Мегуми ни черта не готов. Потому временно заталкивает эти мысли – это осознание – поглубже в свою голову. А сам цепляется за то, с чем может иметь дело прямо сейчас. С чем может прямо сейчас разобраться. – Ну, если ты меня не ненавидишь… – Никогда, – тут же с готовностью, уверенно прерывает Сукуна. И Мегуми ловит себя на том, что едва не ласково фыркает прежде, чем продолжить: – Ну, тогда, возможно, ты мог бы перестать вести себя, как придурок, и мы могли бы… Все же попробовать стать друзьями? Говорить это – немного страшно. Ужасно страшно, на самом деле. Потому что Мегуми прекрасно знает, как хорошо Сукуна умеет оперировать словами, как хорошо умеет ими быть. Потому что, если Сукуна сейчас высмеет его, если швырнет этим ему в лицо… Что ж. По крайней мере, тогда Мегуми точно будет знать, что здесь – без шансов. По крайней мере, у него наконец будут чертовы ответы – хотя бы где-то. Да, будет больно. И даже так – лучше уж знать точно. Но Сукуна не смеется, Сукуна не пытается вывернуть слова Мегуми и ударить ими помощнее. Сукуна, напротив, выглядя непривычно, незнакомо уязвимым, сипло говорит: – Ты уверен? – Я бы не говорил этого, если бы не был уверен, – мягко отвечает Мегуми. Еще пару секунд Сукуна молчит, у него взгляд странный и незнакомый, кажущийся уязвимым, кажущийся как никогда открытым, с тонной надежды там, где раньше Мегуми видел лишь злость. Но Сукуна все же продолжает молчать – и Мегуми не может не засомневаться. Вдруг мерещиться. Вдруг зря предложил. Вдруг… и он уже ощущает почти готовым отступить, думая, что все же ошибся, что не так понял… Но Сукуна наконец будто приходит в себя. Будто встряхивается. И начинает тараторить – каким-то образом одновременно решительно, немного оторопело и сбивчиво, будто боится не успеть. – Ага. Ну да. Дружба. Звучит круто. – Круто? – вздергивает бровь Мегуми, ощущая в грудной клетке растекается тепло. – Круто, – подтверждает Сукуна уже ровнее, спокойнее, увереннее. Пару секунду они просто смотрят друг на друга, и это должно быть неловко – но почему-то нет. Ощущение такое, будто в этот самый момент что-то важное вспыхивает, начиная зарождаться – что-то, чему Мегуми не знает названия, что-то, от чего немного тяжелее дышать, что-то, что может обернуться катастрофой. Но почему-то так совсем не ощущается. – Ну, я пойду тогда, – в конце концов, говорит Мегуми, прерывая их на удивление приятную тишину – потому что кто-то же должен это сделать, а Сукуна явно не собирается. И он уже разворачивается… Но потом притормаживает. Бросает на Сукуну взгляд через плечо. – Тебе не нужно было заставлять меня смотреть на меня. Я и так всегда смотрел, – говорит Мегуми тихо, но уверенно, не давая себе шанса передумать. И, успев заметить ошарашенное выражение лица напротив. Наконец все же уходит.

***

Отказываясь пока что. Пока что. Думать о том, что сам же только что сказал.

***

И их новоявленная дружба с Сукуной… она угловатая, неловкая, неуклюжая, продолжающаяся сбиваться в ругань. Но из перепалок медленно исчезает злость, но углы и неловкость постепенно сглаживаются, но со временем Мегуми убеждает, что не просто так хотел с Сукуной подружиться. Что оно действительно того стоит. Это отвлекает – но не до конца. Ощущение тяжести в животе все еще отказывается куда-либо уходить. Напротив – с каждым днем оно все нарастает и нарастает, с каждым днем удерживать маску невозмутимости и спокойствия на лице все сложнее, с каждым днем Сатору все подозрительнее на него поглядывает. И так до тех пор, пока в конце концов не случается то, чего Мегуми с ужасом ждал. Пока Сатору не спрашивает осторожно: – Мегуми… У тебя все в порядке? Сглотнув ужас, сглотнув страх, отмахнувшись какой-то дежурной фразой о том, что, да, он в абсолютнейшем порядке. Мегуми спешно ретируется.

***

Так происходит и во второй раз. В третий. В пятый…

***

Запоздало Мегуми осознает, что бежит от Сатору так же, как тот бежал от него когда-то, отказываясь объяснять свои странные реакции на рассказы о Гето-сэнсэе. Может, кровью они и не связаны – но все же друг друга стоят, а? Это могло бы быть смешно.

***

Вот только Мегуми ни черта не тянет смеяться.

***

Но, конечно же, так не может продолжаться вечность. Конечно же.

***

Вот так они приходят к той точке, где в один из дней Сатору наконец усаживает Мегуми на диван. Где сам присаживаясь перед ним на корточки. Где берет его руки в свои широкие ладони. И Мегуми все еще совершенно, абсолютно к этому разговору не готов – все еще не знает, о чем именно этот разговор должен быть, откуда эта тяжесть у него внутри, что именно с ним не так, почему он такой неправильный, почему, почему… Но бежать больше некуда – он и так слишком долго бежал. Стоит только представить себе, как у Сатору болью заискрят глаза, если сбежать сейчас попытается – и тут же бежать уже никуда не хочется. Так что Мегуми вдыхает. Мегуми выдыхает. Мегуми цепляется за нежность в радужках Сатору, как за свой якорь – и сглатывает панику, когда он мягко говорит, удерживая взгляд: – Послушай, ребенок. Ты же знаешь, что я сделаю для тебя буквально все, да? Ты можешь о чем угодно попросить и что угодно мне рассказать. Поэтому, если… – он сводит брови к переносице, пристальнее вглядываясь в глаза Мегуми; будто пытается что-то в них отыскать, и осторожно, но твердо продолжает: – Если тебя не устраивают мои отношения с Сугуру… с Гето-сэнсэем – ты можешь мне сказать. Твое счастье для меня в приоритете, ребенок. Так всегда было и так всегда будет. Одно твое слово – и я больше никогда с ним не увижусь, даже не заговорю о нем… – Я не хочу ничего такого! – с ужасом обрывает его Мегуми, как только наконец удается осознать, что именно Сатору несет; к каким именно выводам его привели странности Мегуми, его молчание, его бегство от разговоров и вопросов. – Ты счастлив с ним. И я точно не хочу у тебя этого отбирать. – Мегуми. Я счастлив, когда счастлив ты, – мягко поправляет его Сатору. – И это все не имеет абсолютно никакого смысла, если тебе будет плохо. Но Мегуми качает головой. И говорит тише, почему-то странно уязвимым голосом вместо запланированной уверенности и твердости: – Я никогда раньше не видел тебя таким счастливым, как с Гето-сэнсэем. – Ну, я уверен, что в этом ты не прав, – склонив голову набок, ласково и немного грустно улыбается Сатору. – Потому что до появления в моей жизни тебя я вообще забыл, что такое счастье. Но тебе, ребенок, каким бы умным и проницательным ты ни был – свойственно не замечать того, что касается тебя самого. Того, насколько ты важен и дорог другим людям. Так что, да, я уверен, что бывал с тобой намного счастливее, чем с Сугуру, но потому, что это касалось тебя самого – ты либо не обращал внимание, либо думал, что тебе мерещится и ты надумываешь, либо еще что-то в таком духе. В ушах Мегуми это звучит, как какая-то ерунда – но, как он ни вглядывается в Сатору, как ни пытается отыскать хоть какие-то признаки лжи-во-благо, лжи-из-жалости, ничего подобного отыскать не может. Но он все равно поджимает губы. Ладно, Мегуми не думает, что Сатору совсем не был с ним счастлив, что совсем не был счастлив их крохотной семьей-на-двоих. В конце концов, откуда-то ведь Мегуми знает, как выглядят его искренние улыбки, как-то ведь научился отличать их от фальшивых, почему-то ведь ему известно, как звучит настоящий смех Годжо Сатору. И все равно то, что он сейчас сказал… Звучит слишком невероятно. Слишком прекрасно. Слишком. В это слишком – слишком-слишком-слишком – сложно поверить, даже если все признаки кричат об искренности Сатору. И все же… …поверить так хочется. Так хочется думать, что не для одного Мегуми их маленькая семья стала исцелением. – Ну же, ребенок, – осторожно подталкивает его в нужном направлении Сатору, очевидно, заметив, что Мегуми совершенно не убежден, что Мегуми все еще закрывается – в том числе и от самого себя закрывается. – Поговори со мной. И Мегуми хочет отмахнуться. Хочет опять сказать, что он в порядке. Хочет… Но Сатору смотрит на него искренними, теплыми, немного грустными глазами – а тяжелое чувство в животе отказывается куда-либо уходить, и тщательно игнорируемые мысли в голове выходят на первый план, и… И в Мегуми за последние недели всего скопилось так много-много-много, что он просто не может больше, что кажется, если хотя бы часть наружу не выпустить – подорвет к чертям изнутри. И пусть бы подрывало. Пусть… Но Сатору выглядит так, будто он к этому взрыву готов, будто предпочел бы, чтобы Мегуми взорвался здесь и сейчас, рядом с ним – а не где-то там, наедине с собой. И этого достаточно, чтобы Мегуми не выдержал. Чтобы Мегуми сорвался. Чтобы Мегуми наконец произнес то, о чем до сих пор отказывался даже думать. – Я перестану быть тебе нужен, – шепчет он, и теперь, озвученная, выпущенная на свободу, эта мысль вдруг становится материальный, такой реальной, что страх сдавливает легкие, как в кулак, и подгоняет Мегуми говорить дальше, спешно и сбивчиво. – То есть, я имею в виду… Гето-сэнсэй замечательный, вы продолжите дальше встречаться, окончательно полюбите друг друга, у вас будет чудесная семья. И ты поймешь, что я в эту семью не вписываюсь. Что я на самом деле просто глупый, бесполезный ребенок, которого ты однажды пожалел – но на самом деле ты заслуживаешь чего-то намного лучшего. И… все в порядке. Это неважно. Я все равно сильнее всего хочу, чтобы ты был счастлив. Просто… …просто это все равно ужасно больно, – не может заставить себя продолжить Мегуми. Потому что потерять Сатору, по ощущениям – как потерять половину внутренностей, или несколько конечностей. Или все это разом. И ужасающе больно уже от одной только мысли, уже от собственных, наконец произнесенных вслух слов – насколько же больно тогда будет, если… Если. И Мегуми так долго от этого бежал, и бежал, и бежал, бежал от этого страха, бежал от этой неприятной тяжести где-то в желудке, бежал от этого давления в диафрагме, бежал от этого эгоцентричного дерьма, потому что. Какого черта. Сатору ведь счастлив, так почему Мегуми зациклился на себе, почему просто мне может за него порадоваться – то есть, нет, он все же рад, конечно, рад, просто… Просто еще он испуган. Просто еще он в ужасе. Просто еще он понятия не имеет, как ему заставить себя дальше существовать и по этой жизни тащиться, если лишиться того, кто показал ему, что семья – это не только красивое слово из книжек. Что семья – это не обязательно о крови. Это о чем-то, что куда важнее и глубже. И Мегуми с ужасом осознает, что в глазах жжет, и он часто-часто моргает в попытке глупое жжение прогнать – но затем присматривается к Сатору. И осознает, что у того уже соленые дорожки сбегают по щекам, а глаза выглядят воспаленными. Болезненными. Разбитыми. И от этого легче совсем не становится – от этого становится только хуже. Что с Мегуми вообще не так, если его глупость так отчетливо причиняет Сатору боль? – Я могу обнять тебя, Мегуми? – тем временем хриплым шепотом выдыхает Сатору. И все, что Мегуми может – это коротко кинуть. И Сатору тут же оказывается рядом, и притягивает в крепкие и бережные, надежные объятия, и Мегуми цепляется за него, укутывается в него, ощущая, как жжение все же проливается влагой и не зная, как будет без этих объятий жить. Как будет жить без этих объятий, которые дом в куда большей степени, чем четыре стены. Какое-то время они проводят так; и рубашка Сатору в районе плеча пропитывается соленой влагой; и Мегуми ощущает такую же влагу в районе своего виска, куда Сатору зарывается носом; и что-то в Мегуми немного затихает и успокаивается, и часть его трусливо хочет, чтобы момент никогда не заканчивался… Но другая часть понимает, что закончиться моменту придется. Что они так и не договорили. И все равно, когда Сатору наконец начинает медленно от него отстраняться – Мегуми ощущает бессмысленную вспышку паники. Но Сатору лишь берет его лицо в свои ладони, и встречает его глаза своими, покрасневшими и уязвимыми, и ласково стирает соленые дорожки. И мягко, но уверенно говорит чуть севшим голосом: – Мегуми. Послушай меня. Нет буквально ничего в этом мире, что могло бы заставить меня отказаться от тебя. Ничего. И мне очень, очень жаль, если я был отвратительным родителем и не смог до тебя это донести. Может, мне и нравится Сугуру, может, мне и хорошо с Сугуру – но ты, Мегуми, ты мое все. Мое сердце все еще ощущается живым только благодаря тебе, оно вновь стало ощущаться живым благодаря тебе. И люблю тебя так, как никогда никого не любил и никогда никого не полюблю. Ты – лучшее, что со мной случалось, ты всегда был и всегда будешь для меня на первом месте, и никакие Сугуры этого не изменят. А если самого Сугуру это не устроит – то он пойдет нахер и совсем не на мой. Если тебя не устраивает то, что мы с ним вместе – то он пойдет туда же. Ты – мой приоритет, Мегуми. Самый важный, самый ценный и самый прекрасный приоритет. И я так сильно хочу, чтобы ты наконец в это поверил. И это… Я не могу не признать, что это больно – то, что ты не веришь, не понимаешь, что ты, ребенок, вся моя вселенная. Но я сделаю все, чтобы поверил. И пока Мегуми слушает Сатору, пока впитывает его слова – он чувствует, как наконец высохшие щеки становятся опять влажными, чувствует, как Сатору не перестает ласково вновь появляющиеся соленые дорожки вытирать. И в слова Сатору – столько уверенности, столько нежности, столько искренности. И в глазах Сатору – столько уверенности, столько нежности, столько искренности. И до появления Сатору в своей жизни Мегуми думал, что в принципе кому-либо доверять разучился – но сейчас ему так сильно верить хочется. И тяжесть в животе – она все еще там, все еще никуда не исчезла. Но сейчас, под ласковыми пальцами Сатору на щеках, под его теплым, уязвимым взглядом, из-за непоколебимости и мягкости его голоса. Она куда менее ощутима. И Мегуми так, так сильно хочется поверить, он ведь не видит ни следа лжи в Сатору – а за годы так хорошо научился это распознавать. Но… – Ты совсем не отвратительный родитель, Сатору, – ломким голосом произносит Мегуми, из всего сказанного Сатору выцепив то, что было таким неправильным. – Ты замечательный, – на самом деле, «замечательный» не отражает даже часть всего, что он ощущает, но у него же всегда было плохо со словами, а сейчас и вовсе кажется невероятно сложным хоть что-то связное из себя выдавить. – Просто… – Просто ты все равно иррационально боишься и не можешь это контролировать, – мягко заканчивает вместо него Сатору. – Да, я понимаю. И тогда Мегуми вспоминает. Вспоминает, как Сатору приревновал его к идеальному Гето-сэнсэю, который показался ему идеальным вариантом для родителя. Приревновал, потому что решил, что именно такого родителя Мегуми хотел бы… О. – Теперь я еще лучше понимаю, почему ты повел себя, как придурок, когда я начал рассказывать о Гето-сэнсэе. Нет, Мегуми понимал и раньше – но сейчас… Сейчас это понимание перешло на новый уровень. – Ага, – криво дергает уголком губ Сатору. – Вот только я взрослый, который просто страдал херней вместо того, чтобы думать головой – а ты через многое прошедший ребенок, и мне очень жаль, что я не заметил все сам и сразу. И если ты все же хочешь, чтобы я расстался с Сугуру… – Нет, – качает Мегуми головой так твердо, как может, с облегчением слыша, что в этот раз голос звучит уверенней. – Он хороший. И ты счастлив с ним. Я не хочу ничего такого. – Забудь о том, счастлив ли я, – хмурится Сатору. – Ты будешь счастлив, если он будет в нашей жизни? Мегуми тут же хочется ответить безоговорочное «да» – потому что Сатору этого заслуживает… но еще он заслуживает правда. А это будет не совсем правдой. У Мегуми ведь нет фактов, подтверждающих это. И ему не хочется врать Сатору даже в какой-то мелочи. Так что вместо этого Мегуми выдвигает гипотезу. – Думаю, я смог бы. И вот это – действительно честно. Сатору еще пару секунд вглядывается в него внимательно – а затем вздыхает и опять притягивает в объятия, на которые Мегуми с готовностью отвечает. – Что угодно, Мегуми, – бурчит Сатору ему в макушку. – Что угодно, что тебе не понравится – тут же говори мне. Твое счастье всегда на первом месте для меня. Помни это. Я предпочел бы, чтобы Сугуру стал частью нашей семьи, а не преградой. Но только если ты этого хочешь. – А чего хочет сам Гето-сэнсэй тебя не волнует? – хмыкает Мегуми куда-то в ключицу Сатору. И тот насмешливо фыркает, произнося с оттенком веселья, который оседает облегчением где-то внутри Мегуми: – О, он был обречен ровно в тот момент, когда встретил нас. Да Сугуру заметить не успеет, как уже будет просто неспособен от нас уйти. Семейству Годжо-Фушигуро никто не способен противостоять. Их общий смех окончательно разбивает остатки чего-то тяжелого и напряженного в воздухе. Укутывает их в знакомые уют, безопасность и тепло, которые ощущаются, как пуховое одеяло. И тяжесть в желудке, давление в диафграме – ни все еще здесь, но ощущаются лишь где-то там, фоном. Позволяют дышать, дышать и дышать здесь, в объятиях Сатору. Здесь, где Мегуми ощущает себя дома. И все в порядке. Все хорошо.

***

И с каждым днем это только подтверждается.

***

И сначала Сатору приглашает Мегуми погулять вместе с ним и Сугуру, в кафе, в парк аттракционов, еще куда-то, потом тащит его с собой в гости к Гето-сэнсэю. А потом Гето-сэнсэй начинает приходить к ним – и Сатору все еще настаивает, чтобы Мегуми проводил время с ними. И Мегуми все ждет, что Гето-сэнсэю это не понравится, что его начнет раздражать компания ребенка, который им мешает… Но тот ни разу ничего подобного не выказывает. За пределами школы он оказывается дружелюбным, веселым, а еще способным осадить Сатору, когда его заносит – что очень о многом говорит. И эти двое все еще часто припираются – но это беззлобно, добродушно и очень весело в те моменты, когда Мегуми принимает сторону Гето-сэнсэя только для того, чтобы Сатору псевдо-обиженно проскулил что-то о величайшем предательстве в его жизни. И Мегуми с Гето-сэнсэем быстро находят общий язык, а тот настаивает, чтобы Мегуми звал его просто Сугуру вне школы – но сначала это сложно, так что постепенно он превращается в Гето, и лишь потом, спустя время, в Сугуру. И Мегуми все ждет, что он начнет чувствовать себя лишним – но он не чувствует. Сатору никогда подобного не позволяет. И даже Сугуру, кажется, старается, чтобы этого не произошло.

***

И однажды Мегуми случайно подслушивает обрывок их разговора. – Мегуми всегда будет для меня на первом месте. Я решил, нужно озвучить очевидное, просто на всякий случай, – произносит Сатору обманчиво-легкомысленным тоном, в котором Мегуми слышит предельную серьезность. – Я бы разочаровался в тебе, будь иначе, – совершенно неожиданно, но, кажется, искренне, отвечает Сугуру. И Мегуми тихо удается, не желая и дальше чужой разговор подслушивать. Но тяжесть в животе становится еще чуточку легче.

***

И он думает, что, может, всегда будет немного бояться, что Сатору когда-нибудь передумает и откажется от него – но, возможно, это всего лишь признак того, как сильно Сатору ему дорог. Может быть.

***

И однажды Сатору вновь заваливается к нему в школу – но Мегуми, увы, замечает это слишком поздно. Замечает это ровно в тот момент, когда широко оскалившийся Сатору вклинивается в их с Сукуной перепалку с протяжным: – Так-так-так… ка-а-ак любопытно! И Мегуми тут же резко поворачивается к нему, перепалку обрывая. И Мегуми тут же напрягается, замечая тот самый, знакомый озорной блеск в глазах Сатору, сейчас не скрытых очками. Катастрофа явно грядет… …и наступает. – Я так понимаю, ты и есть тот самый Сукуна? Весьма тебе наслышан! – весело произносит Сатору, и это, вообще-то, наглая ложь. Ну, может, Мегуми и упоминал Сукуну раз. Или два. Или чуть чаще. Что, вообще-то, для него то еще событие, учитывая, что обычно он не упоминает никого, кроме, конечно, Юджи и Нобары… Неважно. Ничего особенно. Но Сукуна, кажется, на слова Сатору не ведется – к счастью. Лишь скептично вздергивает бровь и отвечает недоверчиво: – Сильно сомневаюсь. Ладно, это обидно. Чуть-чуть. Неужели, настолько сложно поверить, что Мегуми мог о нем рассказывать? Но он не успевает толком эту мысль обдумать – потому что внимание Сатору уже переключается на него, и улыбка становится еще шире, и озорной блеск в глазах становится еще опаснее. И Мегуми концентрируется на нем, готовясь парировать, чтобы там Сатору сейчас ни ляпнул… – Помнишь, как я говорил, что еще припомню тебе глаза-сердечки? Мегуми моргает. И тут же принимается защищаться: – Нет у меня в глазах никаких сердечек! – У тебя – нет, – как ни странно, покладисто соглашается Сатору – правда, тут же добавляя, хмыкнув: – Пока что. Но затем он переводит взгляд на Сукуну, который растеряно и хмуро смотрит на них двоих – и тянет многозначительно, самодовольно: – А вот если подойти к вопросу с другой стороны… – Сатору… – сипло произносит, почти умоляет Мегуми, его обрывая. – Не надо. И Сатору тут же переводит на него взгляд. И Сатору, видимо, улавливает эту легкую мольбу в голосе Мегуми, или что-нибудь, промелькнувшее в его глазах, в чертах. И выражение лица Сатору тут же становится серьезнее. И оскал Сатору тут же приглушается до понимающей улыбки. И в глазах Сатору тоже вспыхивает что-то понимающее, пока они смягчаются, а сам он произносит ровнее и спокойнее: – Ладно. Я понял. Я попридержу все свои дразнилки до тех пор, пока ты не будешь готов. После чего Саору тянется, взъерошивая с облегчением выдохнувшему Мегуми макушку, напяливает очки обратно на переносицу – и уходит, что-то насвистывая себе под нос. Настолько растерянным, кажется, Мегуми еще никогда Сукуну не видел. Это зрелище почти очаровательное. Почти.

***

Возможно, однажды Сатору вдоволь повеселится, наконец вывалив на Мегуми весь тот ворох комментариев, которые у него наверняка появились только что в голове. Которых наверняка со временем станет лишь больше. И больше. И больше.

***

Возможно.

***

Однажды.

***

И Сатору в его жизни не становится меньше, и пропасть между ними, которой Мегуми боялся, так и не появлялся – наоборот, кажется, они становятся только ближе. И Гето-сэнсэй из Гето-сэнсэя и просто хорошего учителя – превращается для Мегуми в Сугуру и друга. И видеть то, какими нежным взглядом Сугуру смотрит на Сатору, видеть то, как Сатору сияет рядом с Сугуру – это согревает что-то внутри Мегуми. И однажды, когда они втроем смотрят какой-то дурацкий фильм, а Мегуми сидит между Сатору и Сугуру, где его укутывает в тепло, уют и безопасность, которые ощущаются, как пуховое одеяло – он, уже едва хлопающий глазами, опускает голову Сатору на плечо и зевает. – Все хорошо? – слышит Мегуми приглушенный голос Сатору, который приобнимает его за плечи и зарывается носом куда-то в макушку. И Мегуми выдыхает: – Да, хорошо.

***

Потому что все действительно хорошо.