Когда под кровью тает снег

      Панталоне шёл, практически бежал по коридорам Дворца Вечной Зимы. Ну какой же он придурок! Посмел признаться Дотторе, посмел испортить их отношения, посмел испортить обоим столь прекрасный вечер. Да, он был готов к этому проклятому отказу, вот только от этого легче сейчас на сердце не становилось! В груди нещадно щемило, сдавливало и вновь душило, перед глазами стелилась пелена слёз, не давая распознавать, куда он идёт, а ноги подкашивались. Было до одури стыдно, неловко. Он закусывал губу до крови, давил себе на грудную клетку, быстрыми шагами идя до выхода из Дворца. Сейчас ему было просто необходимо побыть на свежем воздухе, остыть и осознать свой провал. Из горла, даже несмотря на тщательное подавление, то и дело вырывались краткие всхлипы и зачатки скулежа. Он не может, не здесь, не сейчас... По коридорам, благо, никто кроме него не ходил: все слишком увлечены празднеством, чтобы выходить из зала.       Сейчас искать собственную шубу среди чужих было слишком тяжело, подобно поиску иглы в стоге сена. Он бы едва различил даже очертания одежды, что уж тут говорить мелкие опознавательные признаки – привычка после одного случая, чтобы не украли – своей одежды. А потому он, быстрыми шагами, пропуская одинаковые ряды вешалок, направлялся в сторону массивных дверей Дворца Вечной Зимы.       Слёзы, уже едва сдерживаемые, раскалённым железом бежали по щекам, оставляя после себя влажные дорожки, что смешивались между собой. Косметика смазалась, волосы растрепались, а дыхание уже окончательно сбилось.

«Девятый Предвестник, Вы сегодня прекрасно выглядите!»

«Девятый Предвестник, Вы такой успешный!»

«Девятый Предвестник, я Вас люблю!»

      Так почему он слышал это всё от других людей? Слышал это всё от ненужных, бесполезных сейчас идиотов, ведущихся только на внешность. Они никогда не заглядывали внутрь Панталоне, в его душу. Они называли себя людьми, но на самом деле были лишь безмозглыми и пошлыми животными, тупыми сороками, что хватают всё, что блестит. Они любят не его, любят не того, кто пережил и бедность, и страх, и нищету, и голод... Они любят Пан-та-ло-не. Любят Девятого Предвестника. И от этого хотелось рвать и метать. Они любили грёбаную оболочку, любили и даже не старались посмотреть в его израненную злую душу! Им нравилась не его сила духа, не его настойчивость, им нравилось милое личико. Им не нравилось то, с каким рвением и каким неизмеримым трудом он достиг вершин социальной лестницы, им нравилась его манера общения. Им не нравился бедный и голодный мальчик, что со слезами злости – злости от несправедливого отношения к себе! – смотрел на статую Гео Архонта, им нравился богатый и успешный Панталоне.       И Боги, и люди отвернулись от него. Никто не желал иметь дел со столь сложной личностью, с его идеалами.

Но Дотторе не был Богом, да и человеком его тяжело назвать.

      Дотторе, как и Пьеро, не отвернулся от него. Дотторе встретил его с острой улыбкой, ведь, как бы удивительно не было, их идеалы в чём-то да совпадали. Дотторе было безразлично на внешность, ему было важно лишь то, что Панталоне поддерживает его взгляды. И, как бы удивительно не было, но Дотторе действительно с какой-то своей теплотой относился к банкиру. Доктор принимал его любым: и с растрёпанными волосами, и не выспавшимся, и злым, и нервным, и грустным, и радостным, и готовым хоть на парад, и в самой обыкновенной повседневной одежде. Каким бы он не предстал перед Дотторе, тот всегда с радостью встречал его в своей лаборатории, готовясь к новому разговору, к новой дискуссии и к новым обсуждениям. Второй всегда, как бы не выглядел Панталоне, подставлял к рабочему столу ещё один стул для гостя, а после этот самый стул начал стоять там на постоянной основе. После в лаборатории начали теряться и находиться кольца, а в кабинете главного банкира стало появляться всё больше чертежей и забытых инструментов.       – Ах, Доктор... Вы действительно интересный собеседник, – рука лениво игралась с маленькой гаечкой на столе, пока он, упираясь щекой о другую руку, улыбался. – Я никогда бы не подумал, что смогу разговаривать с кем-то... так открыто, так свободно...       Лицо Второго было скрыто маской, но только не той привычной, в виде клюва, а сварочной, в стекле которой отражался яркий свет сварки.       – Ваши чувства взаимны и полностью разделяемы мной, – как только две пластины были крепко скреплены сварочным швом, Дотторе поднял маску и как-то хитро глянул на Дельца, который в свою очередь перестал играться с деталью и удивлённо смотрел на Доктора, затем сменяя своё удивление на привычную улыбку.       – Знаете, такое обычно говорят влюблённые юноши, когда такие же влюблённые девушки признаются им в своих глубоких чувствах, – усмехнулся Панталоне, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди.       – Вы в этом лучше разбираетесь, Вы с этим работаете. Мне же чужды человеческие чувства, – он отложил сварку подальше, а после поднялся и подошёл к Дельцу, что с особой внимательностью следил за действиями Доктора, словно изучал их.       – С чего ж Вы так решили? Неужто не испытываете радости, когда я к Вам прихожу? – Панталоне, всё так же улыбаясь, поднялся со стула, равняясь ростом с учёным, глядя тому в такие же полные хитрости глаза.       – Вы – совсем иной случай, товарищ. Ради Вас мои атрофированные человеческие качества вновь воскресают, – Доктор положил руку на плечо коллеги. – Вам бы пора к себе. По радио говорят, что метель скоро.       – Прогоняете меня?       – Если так хотите остаться – оставайтесь. Я никогда не буду против хорошей компании.       От воспоминаний становилось лишь хуже. Его уже воротило, хотелось тут же проблеваться, очистить свой организм от поганых чувств. Хотелось выбросить из головы эти глупые слова.       Своими слабыми на вид руками Регратор раскрыл двери Дворца Вечной Зимы, а после быстрыми шагами выходя на улицу, Удивительно, что на входе не стояла стража.       За дверьми же была отвратительная погода: метель, которую обещали ещё с утра, начинала разыгрываться с невероятной скоростью. Многочисленные ели покорно склонялись под силой ветра, а его вой едва ли не оглушал. Накидка то и дело норовила слететь с его плеч. Белые снежные мухи кружили в собственном танце, превращаясь в холодные завитки.       Сразу же он ощутил колючий мороз на каждой части своего тела: плечи, меньше всего покрытые одеждой, скрытые лишь полупрозрачной кисейной тканью, ощутили на себе всю суровую зиму Снежной; лёгкие, судорожно вдыхающие ледяной воздух, тут же обожгло морозом, заставляя кашлять лишь сильнее; влажные дорожки слёз практически сразу начали замерзать, стягивая кожу льдом. Но мороз, каким бы жестоким не был, приводил мысли в порядок. Не сразу, спустя время, но приводил ведь.       А потому Панталоне сейчас, даже не задумываясь о себе и своём здоровье, быстро уходил от Дворца Вечной Зимы, каблуками стуча по ступеням, едва не падая и не поскальзываясь на льду со снегом. Он шёл в ту сторону, с которой и приехал, в сторону своего поместья. Почему именно туда? Да чёрт его знает. Шёл не думая, скорее ноги его несли уже на подсознательном уровне. Сейчас его мысли были заняты далеко не тем, какое расстояние было между Дворцом и поместьем, а лишь одним Доктором.       Доктором, который рассмеялся ему в лицо. Ему правда чужды человеческие чувства, а потому Панталоне ему завидовал. Завидовал, что этот учёный может просто так рассмеяться в ответ на чьё-то признание, может не думая показать свой авторитет. Действительно ведь смешно: он, Девятый Предвестник, мужчина чуть старше тридцати, признаётся в любви Второму Предвестнику, такому же мужчине, возраст которого перевалил за четыреста лет! Он был бы не против влюбиться в мужчину, если бы это не означало влюбиться в Дотторе. Как же это всё сложно... Неужели он не может просто вырезать себе сердце и часть мозга, чтобы просто ничего не чувствовать?       Тем временем, пока Панталоне размышлял над произошедшим, тело его активно давало знать, что ему уже тяжело, пыталось достучаться до больного разума. Ноги подкашивались, всё тело сводило судорогами и пробирало мелкой дрожью, зубы стучали, дышать было тяжело, а всю кожу будто бы протыкали острыми иглами насквозь. Он с каждым шагом замедлялся, с каждым шагом всё больше покачивался из стороны в сторону, не в силах держать равновесие, с каждым шагом выпускал изо рта всё больше пара. Делец уже едва шёл, прогребая ногами себе дорогу, пока окончательно не устал и не упал на колени. Всё ужасно болело, голова была пустая, слёзы лишь застыли в глазах горячими бусинами, уже перестав течь.

Как жаль, что он совсем потерял бдительность.

      За спиной послышался хруст снега под тяжёлой подошвой, который даже вой ветра был не в силах заглушить. Звонкий тонкий звук металла, словно кто-то достал нож.       – Какой у Вас жалкий вид, господин банкир, – голос был хриплым, тяжёлым, а, видимо, маска, надетая на лицо, приглушала его. – Знали бы Вы, сколько страданий понесла моя семья из-за Вас. И теперь, глядя на Вас, убитого горем, я чувствую лишь... Удовлетворение. – шаги медленно приближались, а Панталоне, пусть и с немного замедленной реакцией, понял, что ему угрожает опасность. Вспомнив, где лежит его оружие, он вытащил маленький клинок из ножен, спрятанных и замаскированных под цвет сапог – не зря же они, сапоги, были такими длинными. Мужчина, всё так же стоя на коленях, обернулся и попытался встать, слегка прищуриваясь из-за того, что запотевшие очки съехали на нос.       Однако, как бы сейчас он быстро не реагировал, его организм, поддавшийся холоду, был намного слабее, чем хорошо, тепло одетый предатель, уже заранее продумавший план своих действий.

Как же много врагов он себе нажил.

      Даже не дав права на последнее слово перед смертью, агент Фатуи, решивший предать своего начальника, быстрым и умелым движением вонзил нож где-то под рёбрами банкира, оставляя оружие на пару секунд в теле жертвы, а после с хрустом вытаскивая его. Из раны тут же полилась кровь: водолазка, и без того намокшая, ещё противнее прилипала к телу, где-то в районе желудка стало тепло. Вероятно, именно сюда и пришёлся удар. Неприятно кольнуло, но боли, как ни странно, не было. Лишь какой-то дискомфорт. Однако на этом предатель не остановился: поняв, что жертва может выжить, он, с присущей всем обиженным злостью и неутолимой жаждой мести, прижался к чужому телу ближе, занося оружие за спину Панталоне, после чего последовал очередной удар, и ещё один, и ещё... Стало липко и тепло где-то под левой лопаткой, ближе к позвоночнику, после в районе поперечной мышцы живота, а после совсем рядом с многораздельной мышцей. Боли вновь не было, лишь неприятное чувство, словно тебя ударили тупым предметом. Панталоне закашлялся, а изо рта потекла тонкая струйка крови. Чувствовался отчётливый металлический, солоноватый вкус. Зрение помутилось, а тело вновь упало, только в этот раз его подтолкнули, потому упал он на спину, прямо на пушистый снег. Ни ноги, ни руки уже не чувствовались поэтому он не заметил, что клинок уже давно выпал из окоченевших пальцев и был занесён снегом.       Он слышал, как преступник быстро убегал с места преступления, скрипя снегом. И слышал ещё один голос, а после крик. Это напрягло. Неужели кто-то подоспел на помощь?       – Твою ж матушку-Царицу... – чужие руки, облачённые в перчатки, быстро шарили по его телу, а Делец нахмурился. Голос подозрительно знакомый...       Дотторе? Что он здесь делает? Как узнал о произошедшем?       Панталоне постарался что-то сказать, но так и не смог, выдавив из себя лишь жалкий хрип, после чего зашёлся в судорожном кашле.       – Идиот, береги силы! – Дотторе отчего-то нервный. Его голос почему-то дрожит, а его рука, лишившаяся перчатки, почему-то легла на шею банкира. – Блять... Царица, дочерь Божья... – Панталоне едва заметно усмехнулся – не каждый день услышишь, как Предвестник, который отрёкся от Богов и отдавший себя целиком и полностью науке, молится и просит помощи у Богов. Может и неосознанно, но всё же молится.       Делец не понимал того, почему Доктор так печётся над ним: быстро что-то бормочет, пульс проверяет, смотрит на часы и похлопывает по щекам, стараясь привести в чувства, не дать заснуть. Неужели ему не всё равно? Неужели он не видел кучу таких же банкиров, занимавших место Девятого Предвестника? Почему он сейчас не просто оставляет всё на подчинённых, а лично держит Девятого в сознании, дожидаясь помощи.       Перед глазами всё стало совсем расплывчато, медленно темнота покоряла разум, тело становилось всё слабее и расслаблялось. Наверное, если бы он мог, он бы превратился в обыкновенную лужу.       – Панталоне! Панталоне, слышишь меня? – Дотторе дал сильную пощёчину, отчего Панталоне поморщился и недовольно фыркнул, но в сознании пребывал. – Держись, мои и твои подчинённые скоро будут. Если бы я знал... Я бы взял с собой хоть что-то, чтобы тебе помочь. Не смей засыпать! Слышишь? Не смей, даже не думай об этом! Считай какие-нибудь примеры в уме, вспоминай что-то... Только не засыпай, – Дотторе нервно улыбнулся, оголяя клыки, но было похоже на то, будто бы он съел что-то кислое. Улыбка вновь заиграла на устах, но Делец уже не чувствовал ничего.

Он просто очень устал. Сейчас поспит и всё будет хорошо...

      Веки, за это время уже успевшие стать невыносимо тяжёлыми, медленно закрылись, из приоткрытого рта стало выходить всё меньше пара. Как бы Дотторе не уговаривал его оставаться в сознании, желание отдохнуть было куда сильнее...       Дотторе закусил губу и едва не закричал от безысходности. Почему эти придурки тащатся так долго?! У них тут Предвестник умирает, если что! Доктор быстро скинул с себя маску и припал к чужой груди, сжимая и сминая ткань дорогой одежды, от нервов поджимая губы и превращая их в тонкую нить, прикусывая, лишь бы не допустить ненужного сейчас выплеска эмоций, выслушивая то, как бьётся сердце, с каждым ударом становясь всё медленней. Нет-нет-нет, этого просто не может произойти!       Он не может вновь потерять дорогого ему человека из-за собственной глупости!       Внезапно Панталоне, собрав последние силы, вновь открыл глаза и потянулся к чужой голове, чтобы положить руку туда, в последний раз в своей жизни прикоснуться к этим непослушным волосам, но на половине пути поняв, что сил не хватит, положил её на чужую руку. Из груди учёного вырвался первый и единственный стон разочарования в себе и своих силах.       – Пожалуйста, не покидай меня... – единственное, что уже смог выдавить из себя Дотторе, после чего зажмурился, вновь слушая чужое сердце.

Остановилось.

Не смог, не предусмотрел. Посчитал, что всё будет хорошо. Идиот.

      Где-то недалеко послышались крики рядовых солдат, но их Доктор уже не слышал.       Слышал лишь своё собственное сердце, отдающееся в висках гулом.       Он так и не успел сказать те важные слова.       Лишь сухие губы медленно и бесшумно промолвили их, пока к ним подбегали суетливые подчинённые.

-Нескольким ранее...-

      «Я идиот» – единственное, о чём успел подумать Дотторе перед тем, как Панталоне пропал из его поля зрения, а в руках оказалась открытка. Красная, прямо-таки кричащая "Открой, рассмотри меня!". Не совсем в духе Регратора, который привык действовать скрытно. Но Доктор не мог не отрицать, что ему не понравилось. Осознание настигло его слишком поздно, слишком поздно он понял, что только что произошло.

      Панталоне только что признался ему в чувствах.

      Лишь мысль об этом заставляла давно мёртвых бабочек в животе обернуться ножами и вновь запархать, раня его изнутри своими мелкими крыльями-лезвиям. О Архонты, почему он ничего не смог сказать?       Глаза быстро забегали по залу, однако было слишком поздно: Панталоне нигде не было видно. Кружащие повсюду пáры слишком мешали обзору, злили Дотторе и заставляли его недовольно шипеть себе под нос, сжимать кулаки и зубы, мысленно проклиная себя из раза в раз. Возможно ли, что Панталоне ушёл на террасу? Не будет же он сбегать с бала, верно? Потому Доктор и побежал в сторону больших прозрачных, казавшихся стеклянными дверей, что находились на противоположной стороне помещения и вели на улицу. В хорошую погоду терраса была очищена от снега, и предполагалось, что на ней будут проходить переговоры с гостями, любящими свежий морозный воздух. Однако сейчас эта терраса напоминала поляну в лесу: за короткий промежуток времени она успела покрыться достаточным слоем снега.       Доктор выбежал, сохраняя серьёзность лица и ровную осанку – всё-таки не хотелось, чтобы его в чём-то заподозрили. Хотя, если быть честным, уже было почти что плевать на окружающих. На террасе была лишь пара человек, разговаривающих о чём-то своём, опирающихся на перила и курящих трубки.

Панталоне не было здесь.

      Дотторе закусил губу и нахмурился. Получается, что банкир всё-таки сбежал с бала? Поехал в своё поместье? Стоит где-то на крыльце? Столько догадок и ни одного подтверждения. Ноги сами понесли его к выходу из дворца, с каждым шагом ускоряясь и вскоре срываясь на бег. Он должен объясниться! Должен сказать, что... Что? А что он чувствует-то? Он внезапно остановился на пару секунд, застывая в раздумьях. Разве он чувствует что-то? Разве это взаимно? А может ли он назвать то, что он чувствует, любовью? Хотя бы симпатией? Это не просто приятельство? Он действительно чувствует что-то по отношению к Панталоне?..       Он бы и продолжал стоять в мыслях, но рассудок кричал ему, что нужно торопиться. Сердце беспокойно сжималось, в груди скребло. Нехорошее предчувствие. Торопиться. Нужно бежать. Искать. Подумает над чувствами потом, потом объяснится. Сейчас нужно хотя бы найти Панталоне.       Ему повезло, что по пути ему встретились собственные подчинённые, любезно общающиеся с подчинёнными банкира. Похоже, обсуждали повседневные вещи и оценивали бал.       При виде растрёпанного Дотторе они быстро приняли стойку "смирно". Похоже, боялись, что сейчас их будут отчитывать.       – Вы все, – Дотторе остановился, быстро окидывая взглядом присутствующих. Одна девушка, служащая, вроде как, лаборанткой у Дотторе, один мужчина, работающий в лазарете под руководством одного из клонов Дотторе (вроде под руководством Альфы), а также один достаточно молодой паренёк, который был секретарём Панталоне. Идеальный состав, что сказать. – Идёте за мной, поняли? Это приказ. – голос ровный, тяжёлый, внушающий страх и повиновение.       На улице должны были остаться следы Панталоне, а по ним можно и найти его.

***

      Первое, что он услышал – какой-то крайне неприятный и частый писк, затем – своё частое дыхание, потом чьи-то голоса, быстро и взволновано говорящие о чём-то, а после увидел отчего-то знакомое лицо, прикрытое тенью, нависшее над ним. Но даже сквозь неё можно было увидеть ярко-красные глаза. Он уже было предпринял попытку пошевелиться, однако его тут же остановили, аккуратно прижимая рукой к, видимо, кушетке. Панталоне, естественно, недовольно поморщился, когда в глаза ударил яркий белый свет трещащих ламп.       – Где?... – голос был хриплый, говорил он с невероятной тяжестью, но всё же стоило уточнить, где он находится.       Голоса прекратились, оставляя после себя лишь тишину, которую равномерно прерывал тихий гул приборов и резкий писк, отдающийся болью в голове.       Но вместо ответа он лишь почувствовал, как к его груди прижались.       – В операционной. В моей операционной... – этот обладатель прекрасных ярко-красных глаз говорил чётко, но тем не менее в его словах всё равно читалось беспокойство и какой-то... страх? Ох, Панталоне не мог поверить, что... Какой там Дотторе по счёту? Второй, вроде... Второй Предвестник действительно беспокоится о нём.       Панталоне попытался спросить что-то ещё, но только он открыл рот, как Доктор, едва отрываясь от груди, начал свою возмущённую тираду:       – Идиот! Чем ты только думал?! Ты выбежал во время метели! Получил первую степень обморожения пальцев как правой, так и левой руки! Четыре колотые раны! Ты выжил благодаря чуду, мне и моим ассистентам! – Дотторе негодовал, нехотя отстраняясь от чужого тела, при том активно жестикулируя. – А если бы... – Дотторе замолчал, чувствуя, как в горле неприятно заскребло. Он не хотел думать об этом "если бы..", но... Но если бы это правда произошло?       – Если бы что? – Панталоне горько усмехнулся, тихо покашливая.       – Если бы мы опоздали на условные пять минут? – Дотторе закусил щеку изнутри. Он прекрасно знал, что произошло бы.       Панталоне не знал, что ответить. Наверное, язвить сейчас... немного неуместно.       Доктор подошёл обратно к банкиру, легко, чтобы ничего не повредить, утыкаясь лицом в грудь, закрывая глаза и слушая ритм чужого сердца. Бьётся. Сердце бьётся. Он успел. Он жив.       – Я поступил как самый последний эгоист, верно? – Панталоне улыбнулся, укладывая руку на голову Дотторе и ероша его непослушные волосы.       – Тут не хватит всех самых нелестных слов, чтобы описать то, насколько же эгоистичный поступок ты совершил. Даже Омега не был таким эгоистичным, – Второй Предвестник немного поднял голову и недовольно уставился на Панталоне, глядя тому в глаза, тяжело хмурясь.       – Не злитесь на меня, Доктор. Я честно не специально сделал это, – Панталоне, сохраняя необычное для него спокойствие, рукой взял Дотторе за подбородок и протянул ближе к себе.       Доктор, пусть и продолжая дуться, проявил ответную инициативу, подаваясь вперёд и накрывая чужие губы своими первым.

Он не может потерять ещё одного дорогого человека, просто не посмеет.