в его молчании

В его молчании я видел, как жизнь постепенно становится густой мглой. Я не мог сказать, что именно изменилось после смерти Вовы, точнее, я не знаю, что происходило после. Плакал ли я? Не помню. Смеялся ли после услышанной новости хоть раз? Не помню. Я помню лишь покрасневшие от слёз глаза и тело Вахита, крепко-крепко держащее меня. Я не помню, как оказался в качалке, как и когда мы с Зимой улеглись на узкую кровать и тихо, словно мыши, прижались друг к другу, ища тепла. Нам было холодно. Но не в обычном понимании, я точно знал, что не заболел и у меня не белая горячка, я точно знал, что и Вахит не хворает. Но я точно знал, что нам ужасно плохо. — Мне жаль, — дрожащим голосом сипло проговорил Зима. Я не видел его плачущим. Никогда. Он парень собранный и редко выказывает эмоции — теплит их где-то под рёбрами и иногда срывается на мне. Но это нормально — я-то к этому уже привык давно, что уж тут, сам грешил пару раз. — Чего жалеть-то, — и мой голос дрожит. Похоже, я очень сильно замёрз, раз у меня даже нос заложило. И Вахиту тоже холодно, он прижимается ко мне, и теперь наши лица друг напротив друга. Я могу разглядеть его пухлые губы, большие выпуклые глаза и родинку, точно под губой. Он долго-долго смотрел на меня, а после он сделал что-то очень странное — приблизился к моему лицу и чмокнул в щёку. Я не пошевелился, похоже, Зима совсем рехнулся после новости о Вове, да и я не лучше — сам ведь поддался вперёд и мазнул по его губам ртом. Какие же у него ошалелые были глаза, он со страхом и непониманием смотрел на меня, а после, как бы случайно, провёл ладонью по моим рёбрам. Я это не заметил — всё смотрел и смотрел ему в глаза, будто не знал, к чему всё это идёт. — Мне жаль, — снова в тишине качалки раздался его хриплый голос, и мне снова пришлось сделать над собой усилие, чтобы не выругаться. — Врёшь, — говорю, а он усмехается, вытирая опухшие глаза. Врёт. Врёт и не краснеет. — Хочешь ещё? — спрашиваю, а сам уже тянусь ладонями к его щекам, он говорит «да» всего за мгновение до того, как я целую его. Если быть честным, а я честен почти так же как и жесток, целоваться я не умею. Точнее умею, какой дурак не умеет целоваться, однако… целуюсь я ну очень плохо. Правда, почти сразу же, Зима отвечает мне и его губы двигаются куда более резво и уверенно. Я чувствую, как он притягивает меня к себе, как его тонкая аккуратная ладонь приобнимает мои рёбра, как он чуть оголяет части моего тела. Аккуратно, боязливо, но всё же с уверенностью и некоторым любопытством. Я непроизвольно закрываю глаза, чувствуя, как внизу живота расплывается тепло. — Ого, — Зима улыбается — ненароком он задел меня, и теперь я чувствую жжение ещё сильнее и ярче. — Можно я… — Вахит чуть качнул головой вниз. Я опешил. — Тебе будет противно, — начал было я, но похоже Зиме было всё равно, он осторожно прикоснулся ко мне, освобождая мой пульсирующий орган наружу. — Не будет, — аккуратно заметил Зима, он вновь тянется ко мне, и я, невольно, тянусь к нему. Когда его палец аккуратно проводит по моей головке я готов вскрикнуть, его пальцы холодные и тонкие. Я почему-то никогда прежде этого не замечал. Но теперь я с жадностью глядел, следя за каждым движением его руки. Капля, одна, вторая, я чувствую, что с каждым новым движением завожусь ещё больше. Зима улыбается, почему-то в этот момент он выглядит совершенно иначе, у него большие добрые глаза, немного усталое, но родное лицо. Я снова тянусь к нему и вдруг замечаю, что и он тоже… Без вопросов. Один лишь взгляд и он всё понял, дал немое согласие и приготовился к действию. Аккуратно оттягиваю резинку белья и бесстыдно разглядываю. Стыдно признаться, но я правда его разглядывал; возбуждённый, средних размеров с розоватой головкой из которой течёт природная смазка. Похоже, я слишком задумался, любуясь этой картинкой, потому что Зима тихо проскулил что-то невнятное. Я понял — это он мне. Я аккуратно прикоснулся к нему, так, как прикасался сам к себе, не спеша провожу по всему основанию, а после большим пальцем надавливаю на головку. Он тихо всхлипывает, закусывая губу. На секунду, он отпускает меня, но почти сразу же берётся за мой член, сдавливая. Почему-то я скалюсь — похоже, воспринимаю это как очередную игру — кто быстрее кончит, тот и проиграл. Зима щурится, пристально глядя, похоже, понял мой замысел, потому что в зрачках его блеснул азарт. Вверх-вниз, вверх-вниз, ртом ко рту, сильнее, ближе, ладонь уже вся липкая и мокрая, темп ускоряется с каждой минутой, вверх-вниз, вверх-вниз. Слышны тихие шлепки кожи о кожу, я уже неплохо отвечаю на поцелуи с языком, уже уверенно провожу ладонью по члену Вахита, слежу за каждым его всхлипом и вдохом. Он весь раскраснелся, и тут мне в голову приходит отличная, как мне показалась на тот момент, мысль. Я наваливаюсь на Вахита сверху, заставляя наши члены прижаться друг к другу, так, чтобы мы стали ещё ближе, моя ладонь аккуратно касается нас обоих, а ты, Зима, тихо скулишь. Я размазываю смазку по телу, по твоему впалому животу и, постепенно ускоряя темп, надрачиваю. А ты всё изгибаешься, тихо стонешь, закусывая кулак до крови, и всё жмёшься, толкаешься навстречу. Темп ускоряется, я чувствую, что уже на пределе, в последние секунды я прижимаюсь ртом к твоим губам, Зима, а через секунду, разморённый, ложусь рядом. — Мы расскажем кому-нибудь? — спрашиваешь, а я не знаю что и ответить — как такое расскажешь? Тут самому бы чуть разобраться, прояснить некоторые моменты, сходить к специалисту… Нет, уж лучше сразу в лечебницу на пожизненное и чтоб вместе, в одиночную камеру. — Я не расскажу, — говоришь, и я почему-то улыбаюсь. Пододвигаюсь ближе, прикладываюсь лбом к твоему лбу и смотрю. Я могу долго так смотреть. И ты тоже можешь. В его молчании я могу видеть, как его шаткий мир рушится, расходится по швам. Лишь по одному взгляду я могу понять, о чём он думает, что хочет сказать, что сделать… Даже если его мир рушится, я хочу быть рядом с ним. Сколько нужно и ещё немного, так, чтобы снова пребывать в его молчании.