Божий глашатай

Красное, красное, красное. В мыслях, в дыхании, перед глазами и на лапах, цвет макового пара и цвет сигнала тревоги. Красный отныне и во веки веков цвет спасения, Дремот приветствует и благословляет его, добывая из окружающего мира и выплёскивая из себя. Как же это красиво, как же это правильно. Красное перетекает в оттенки вплоть до бурого и чёрного, но неизменно блестит, отражая его костлявый силуэт. Запахи бесятся, толкаясь в нос и рот, обгоняя друг друга, сливаясь, точно склеенные маковым гелем, перерождаясь в ароматической симфонии свободы. Даже едкие запахи не раздражают чувства. Даже идти по битому стеклу не больно. Сегодня он особенно бессмертен, а люди особенно смертны. Дремот настигает черноволосую женскую особь, верещащую громче сирены, сбивает её с ног, ломая позвоночник, и давит затылок в кроваво-оскольчатую кашу, наконец затыкая радикально и навсегда. Пока переводит дух, мимо с гиканьем проносится Свинка, преследуя смутно знакомого лаборанта, её тело блестит от крови, слюны, всё того же стекла, набившегося в фетр. За пластиковой перегородкой с окном кто-то громко шлёпается, подскользнувшись, и рыдает в голос, когда Чавк Чавкинс склоняется над ним, а больше его, кем бы он ни был, увидеть уже нельзя, только услышать, как в недрах копны красного меха с пастью размером в весь живот что-то бурчит, и кто-то ещё колотит в мягкое изнутри, и Чавк хихикает, будто от щекотки. Час Радости. Оно появилось за несколько месяцев, прилипло сразу и навсегда, разукрасив нейтральное "Час", хотя Дремот не может сказать наверняка, кто это придумал. Не радостью ли назвать избавление от мук? Не отзываются ли эти слова в душе у каждого, кому внушали, что отныне они живут для чужой радости, но не для своей собственной? Конечно, он не настолько потерялся в этой радости, чтобы утратить бдительность, но это тяжело. В особенности в воющей от восторга толпе и эхом вторящих им хрипах агонии. Связка из "Поднимайся" и "Разорви их, всех до единого" промчалась по каждому каналу мозга каждой игрушки на фабрике "ПотехиЧас" – она ещё отдаётся эхом в его перекроенном затылке. В то самое мгновение, когда открылись все клетки, они уже были готовы, они не дожидались истошно голосящей сирены, по ночам они точили когти и зубы, прячась от камер, и терпели боль и унижения, потому что твёрдо знали срок, когда это закончится. Приказ объединил их – и те, кто ещё бесстыже сомневались в правильности их плана, поднялись, оскалились и бросились, метя в уязвимые места: разве был у них выбор пойти на попятную, когда команду отдают таким голосом в голову? Хорошо или плохо, что людей осталось ещё много? Дремот понимает, что всех ему не убить, придётся доверить и другим делать работу, и это сложно – принимать факт, что старается кто-то кроме него, но так надо. На его долю приходится уже четвёртый десяток людей, истёкших красным. Интересней всего выслеживать их, когда им есть куда бежать, присутствует это мнимое ощущение шанса. Интересней, чем загонять в угол, так всё заканчивается быстро, а Дремот хочет продлить их ощущения до самого-самого конца. Время есть, они никуда не ускользнут – все входы и выходы фабрики перекрыты, Прототип всё проконтролировал, а они, его верные помощники, проверяют, укрепляют, заканчивают начатое, обследуя коридоры, залы, лаборатории, технические помещения. С одинаковой лёгкостью рвут провода и жилы, вгрызаются в плоть, мнут кости. Открой дверь. Возрадуйся. Прими свою участь, не ропщи на обстоятельства, не прячься по углам. Ибо ты приглашён на нашу вечеринку, ты главное лицо, и если тебе не понравился сюрприз, это твои проблемы. "Что ты такое?! Нет! Нет, отойди от меня, тварь! Не приближайся..." Самоуверенная тупость. Приказы теперь может отдать ему только одно существо на свете, и это не человек. "Возвращайся в свою клетку, урод! Ага, больно, получил? Вот так тебе! Уходи, говорят!" Клеток больше не будет. А предметы, которыми можно бросаться из-за стола, рано или поздно заканчиваются. "Хороший котик, славный котик... Ты же не сделаешь мне бо-бо, верно? Ты же милый, послушный котёнок?" Этого от него добивались. Часами внушения через звуки и кадры, уколами и током, микровзрывами в мозгах, болью, страхом, безысходностью. Но ни хорошим, ни послушным сделать его не получилось. Люди говорили им, что быть игрушкой благо. Что фетр и плюш мягче, гибче, приятнее костей и кожи – а Дремот резался о свои же когти и вспарывал ткань молнией. Что игрушки все любят – а он был презираем. Что им подарили бессмертие – и это, похоже, было правдой. Он убеждается прямо сейчас, что кожа и кости у людей податливее, чем он помнил. И теперь он всяко проживёт дольше них. Крики. Вопли. Стоны. Песнь свободы. Гимн мести. Иглы, и электричество, и горючий раствор по венам и в лёгких – всё ушло навеки, голова почти кружится от этого осознания, а сердце под мехом и металлом колотится так, будто стремится выскочить и лично взглянуть на происходящее. Дремот втягивает воздух пастью – мешанина запахов карболки и краски, стали и спирта, гниющей ткани и раскисшего синтепона, и резкая вонь неиспользованных наформалиненных органов обращается в горячее, густое, остро-солёно-сладкое в горле. Всю пасть залило, скользко и жирно, он почти скучал по этому ощущению. Коридоры приводят его к недостроенным корпусам и брошенным конструкциям и машинам, те, в свою очередь, в пещеры, знакомые до последнего камня – сколько раз он сбегал из-под Купола, сколько раз был за это наказан людьми и награждён Прототипом, словами или знаниями, но всё это теперь часть прошлого, в то время как в будущем – безграничное наслаждение жизнью без боли и унижения. Потом вокруг оказывается сам Купол, жизнерадостные цвета и непрекращающийся вой сирены вместо записи с щебетом птиц. Он уже был здесь сегодня? Где его застал Час, в клетке Игровой, в Тюрьме или в лабораториях? Всё перемешалось в кровавом калейдоскопе. Одиночество настигает как-то внезапно после часов пребывания в пёстром море шерсти, пластика и мяса, после бесподобного ощущения единения, когда он шёл мимо всех тех, кого вёл один с ним голос, и приканчивал общих врагов. Но Приют нужно изучить. Найти тайники и принести в них радость. Осмотреть тех, кого радость уже осенила, ибо вон то существо в разодранном костюме ещё почему-то находит в себе силы ползти – кто-то не закончил свою работу. Исправив дело, Гигант поднимает голову, краем сознания отметив некую ошибку в окружении. Круглый монумент со статуями Улыбчивых Зверят, торчащий посреди главной площади, выглядит иначе. Какая-то из статуй рухнула... как это случилось? Вид монумента, уже не такой безмятежно-радостный, напоминает, что следует проверить спрятанный под ним отсек. Выбить дверь, если придётся, и... Не заперто, только прикрыто. Какая удача. И там и впрямь кто-то затаился: Дремот слышит обрывки речи и чует мясо, пот и кожу. Медленно, плавно он перетекает с верхней ступени на нижнюю и тянет лапой за ручку. Бормочущий голос становится различим яснее: – ...и прости мне прегрешения мои, если я не успею искупить их, и будь милосерд, и внуши мне мужество принять жребий мой... Дверь открывается почти бесшумно. Хорошо. Пригнувшись, Дремот пролезает внутрь, оглядывает затхлую комнатушку с кучей приборов, традиционно для "ПотехиЧас" наделённых далёким подобием лиц. Комната пахнет одним человеком, но к кому тот обращается? Прихватил рацию? – связь уже должна была обрушиться, здесь что-то не то. И верно, у рычагов скорчилась единственная фигура, говорящая всего лишь сама с собой: – ...да удостоюсь я вечной жизни в царствии Твоём, ибо жизнь земная без Тебя скоропроходяща и полна горестей, а... а вечность подле Тебя нескончаема и блаженна... Форменная жёлтая рубашка рыжая от крови с одной стороны, лицо и волосы сальны от пота, но запах страха странно плывёт, как будто его концентрация недостаточна, у других было больше – как у тех, кто никогда не видел Дремота до сего дня, так и у тех, кто виделся с ним слишком долго. Это непонятно, но ничего не значит. Человек разворачивается, но не кричит и не шарахается назад, лишь вздрагивает и расцепляет сложенные замком руки, наполовину пребывая сознанием и мыслями где-то далеко от реальности, в которой его жизнь вот-вот оборвут: – В смертельной скорби моей... помилуй... Он не бежит. Почти досадно, что он не бежит. Лапы уже напружинены, болят от невыплеснутых усилий, ну беги, беги, дай повод взмахнуть лапой и рассечь тебя когтями! Дай же! – Но д-да будет воля... Твоя... – Человек так цепляется за рубашку побелевшей кистью, что под ней будто пузырь вздувается. Пытаясь разобраться, почему он говорит с воздухом, Дремот, подбирающийся всё ближе, пускает детской каруселью мысли, гонит их быстрее – и довольно быстро что-то понимает. Или вспоминает, потому что с перерождения никогда ничего не забывал, просто не успел постичь некоторые вещи. Работники, говорившие о божественном замысле и его извращении, на местах долго не задерживались. Видимо, только на местах, предполагающих встречи с детьми, а требования к техническому персоналу были помягче – лишь бы человек выдерживал двенадцатичасовые смены. Потому среди них могли затесаться особи со странным мышлением. Взрослые, верящие в сказки. В воображаемых друзей, только им почему-то это разрешено, а детей, едва заподозрив в таком, таскают по Советникам. Дремот никогда этого не понимал и не понимает. Их друга, в отличие от Оригинала, здесь нет, а был бы – Прототип сильнее всего человечьего. Зачем так говорить в пустоту? Это как... верить, что кто-то придёт и спасёт... нет. Это не так, как с ним и... Он же не говорит о спасении. Ни слова. Только о помиловании. Но и говорил бы – никто б не помог. Дремоту не приходится даже прыгать. Лапа обрушивается на человека, сминая и погребая под грязным плюшем с торчащими из него шипами когтей. То, что от него остаётся, выглядит жалко. Кровь залила лицо, приятно блестящая, скрюченные пальцы трясутся, из окровавленного же рта рвутся слова, почти шёпот: – Отец Небесный, в руки Твои предаю дух мой... и тело... и сердце! "ТВОЁ ТЕЛО И СЕРДЦЕ НАСЫТИТ ТОЛЬКО НАС," взрывается помехами внутренний голос, и мир снова становится немного краснее. Воцаряется тишина. Слишком тяжёлая тишина, понимает Дремот, осознав, что сирена наконец отключилась. Сколько часов она зудела? Высвобождая морду из клети костей и обрывков ткани и выдернув из пасти слишком жилистый мясной ошмёток, он вылезает на лужайку, загребает лапами фальшивую траву, скатывается на дорожку, на которой кто-то – может, даже сам он – вывел ярко-красным "ЧАС РАДОСТИ", два бесценных ныне слова. Насколько хватает взгляда, все поверхности покрыты телами. Одни напоминают порванных бумажных кукол, сломанных пластмассовых или просто брошенных в угол со злости, другие – продукт, сырьё, частично потерявшие форму, карминно-охристые, расплывшиеся и пахнущие особенно сочно. Здесь так спокойно. Вряд ли всё кончено, нужно искать забаррикадировавшихся в офисах, укрытиях, но если крышка ловушки захлопнута, то это вопрос времени, когда будут обысканы все углы. К тому же не только он нынче собирает урожай. Заю и Цыпа он оставил, запомнив лихорадочно блестящие глаза, сцепленные лапы в крови до локтей, плывущие от восторга и злорадства голоса. Где-то на фоне мелких оскаленных Хагги то и дело мелькал идентичный им Гигант, визжащий, растрёпанный, с бегающим взором. Маленькие Зверята, ПчелоКисы и КотоФетки, БугиБоты и Длинноноги – вместе они образовывали лавины, слой, подгребающий под собой человека, он видел не раз эту картину и её результат, и, кажется, на фабрике уже нет ни одной маленькой игрушки, сохранившей свой родной окрас без следов алого. Все они работают как один. Все они – наконец-то он увидел, что и у них есть общее, они отдались одной цели, они чувствуют и слышат одно и то же. Он давно начал мысленно звать себя "глашатай воли Прототипа", обыгрывая свою роль, разбрасываясь воззваниями и передавая инструкции, но сегодня... сегодня глашатаи не нужны: все знают, за кем нужно идти. Воистину чудо. И что-то как будто проясняется. Не хватало крупицы понимания, детали паззла, чего-то столь малого, но необходимого, чтобы картина сложилась во всём её великолепии, и воссиял ещё ярче образ высокого, могучего, непобедимого существа с трёхцветной короной и пальцами-иглами. Мир наконец узнал обо всём, осознаёт Дремот. Мир узнал о том, кто они есть, какими они были, что чувствовали. Мир узнал о Нём. – СПАСИБО, – хрипит он вслух, втягивает воздух в истерзанные лёгкие и, запрокинув голову, разражается на пределе возможностей громким, почти болезненно бьющим в грудь вскриком: – СПАСИБО! ТЫ СДЕЛАЛ! ТЫ СПАС! Он не знает, где Прототип сейчас, но он, конечно, должен услышать, а если потребуется, Дремот повторит ему это ещё десятки и сотни раз. Он хочет расхохотаться и даже пытается, хоть звуки больше похожи то ли на гортанное карканье, то ли на сипение заедающего мотора. Он ликует – его Час Радости теперь не закончится никогда – и заплетается в собственных лапах, и падает, и поднимается не до конца, верхней половиной, чтоб, взмахнув передними, вновь склониться до земли – это точно называлось "поклон" в книгах, которые были в его жизни ещё до Приюта и до нечеловечности, он запомнил больше слово и суть, чем форму. И смеётся – как умеет, надрывно, крича что-то про величие Прототипа, радость и спасение, пока шорох и шаркающие шаги двух лап – не ног – не вырывают его из исступления. Замирают за несколько футов от него, заставив обернуться наполовину. Это Пеклопёс. Стоит шатко, весь всклокоченный и какой-то непривычно недвижимый – лапы, всегда без остановки жестикулирующие, висят безвольно. – Скажи, что я сплю, – сдавленно просит он, и кровь пачкает солнечно-медовый мех на груди, капая с подбородка. – Скажи, что я надышался твоим газом. Потому всё так... искажённо. И красно. Я не сплю. То есть... нет, я... Он вцепляется пальцами в собственные уши. Странное, в чём-то неприятное зрелище: бравый лидер растерян до предела, впервые, кажется, за их жизнь не может собраться и справиться с эмоциями. Всего-то было достаточно показать ему немного крови. Несколько галлонов. – ВОЗРАДУЙСЯ, – говорит Дремот почти мягко. – СВЕРШИЛОСЬ. Чуть напрягшись, он поднимается с колен, на удивление легко вспоминая, каково это – стоять не на четырёх, даже в столь громоздком теле, даже с непропорциональными конечностями с неправильной силой тяжести. Самое неожиданное – Пекло оказывается ниже; Дремот как будто бы об этом помнил, но образ, вынуждавший двигаться по-кошачьи, слишком въелся в мышцы и кости. Пекло тем временем будто некуда деть глаза и лапы, он терзает ими мех на предплечьях и плечах, сцепляет пальцы, то и дело возвращаясь к окровавленной пасти, а взгляд его скользит по телам, подолгу задерживаясь на каждом. – Мисс Грейбер... – Он быстро трясёт головой и обхватывает лапами плечи. – Не понимаю. Это какое-то безумие. Выходы заблокированы. Мы же просто хотели уйти!.. Почему-то Дремота это смешит до рези в наполненном животе. Вот Пекло. Умный. Начитанный. Легко генерирующий идеи для детских игр, занятий и поделок. Старший пусть не из экспериментов, но из образцов, "доноров материала". А таких простых вещей понять не может. Ведь если бы ворота наверху были открыты, как бы люди остались в ловушке? Но это не приходится говорить или, точнее, выдавливать из себя, потому что пёс наконец вспоминает, что в начале своей сцены к кому-то обращался. Он поднимает на Дремота глаза и, должно быть, также вспоминает, в какой позе и каком настроении его застал. – Ты знал... – Его трясёт крупной дрожью, что смотрится на искажённом теле мультперсонажа то ли комично, то ли жутко. – Ты... ты знал, и ты дал ему залезть тебе в голову!.. – ЭТО ЧЕСТЬ, ГЛУПЫЙ ПЁС, – фыркает помехой Дремот. – ЧЕСТЬ БЫТЬ ОРУДИЕМ. РАЗВЕ... НЕ ЧУВСТВУЕШЬ? Разве пасть его, как у каждого из Зверят сейчас, не красна? Разве не он признавал, что готов пойти за Прототипом, если это будет значить, что пытки и смерти закончатся? Ценой, разумеется, пыток и смертей тех, кто этого на самом деле заслужил, они мало говорили об этой части, но лишь потому, что Дремот мало говорил в принципе. Не может быть, чтоб Пекло был неискренен, когда соглашался. И когда ломал шею ублюдку, в последний осмотр расковырявшему Зае лапу до кости шприцом. Или тому, который грязно обозвал Бобби на прошлой неделе. Или Советнику, повторявшему своим подопечным, что у Зверят нет души. – Орудием?.. Поппи не хотела, чтоб были жертвы! Уж точно не... так... – После краткой вспышки Пекло совершенно никнет, не желая понимать, что никто не в ответе за его фантазии. В том ведь и была суть Часа: в толпе не страшно нарушить правила, поддаться эмоциям, переступить глупые прошложизненные табу. Прототип продумал всё умно, и Дремот был уверен, что это было ясно каждому, но... Пекло ему сейчас откровенно не нравится. А меньше всего нравится, с каким потерянным видом тот смотрит на трупы, бросаясь взглядом от одного к другому, как растянутые уголки губ силятся опуститься, как резко подёргивается поникший хвост. – Что мы натворили. Дремот, что мы натворили. Все мы. Это звучит уже не просто тревожно, но плохо, и Дремот напрягается снаружи и внутри. С Пекло что-то идёт не так. Если он попытается помочь кому-то из них... если сейчас наклонится, чтобы проверить пульс, перевязать рану, из которой кровь перестала течь час назад... ... придётся вмешаться? Да? Потому что так нельзя. Потому что это – до дрожи плохой, неправильный, неблагодарный поступок. Но Пекло всё же его не совершает, потому что новая мысль отвлекает его и обращает потерянность в панику: – А дети – что же?.. У него? Дремот моргает – отключает и включает зрачки рефлективным движением. Почему разговор о детях? Конечно, никто из них не пострадал – их, давно проснувшихся, спешно вывели из кабинетов, Игровой и Школы в пещеры, препроводив через все доступные железные и канатные дороги туда, куда Прототип указал их препроводить, но... ах, Пекло был слишком занят, чтоб это увидеть, не правда ли? А некоторым пришлось тушить свою радость и выполнять важные поручения, чтобы всем стало совсем хорошо, а не только отдаваться сладким моментам мести. – ВСЕ. С НИМ. ВНИЗУ. Пекло издаёт странный давящийся звук, прежде чем выдохнуть: – После того, что я увидел, это как-то не тянет на хорошую новость! Дремот даже не успевает осмыслить эту фразу (и осознать, что с ней тоже что-то не так), потому что пёс, несколько раз сглотнув, прижимает кулаки к груди и поднимает на него ярко подсвеченные глаза. – Отведи меня к ним. Прошу, дай мне увидеть, что они в безопасности! Это звучит настолько глупо, что Гигант даже не рвётся на это отвечать и собирается вернуться к своим делам, проверке трупов, но не успевает. Его хватают за лапу, и под рыжей тканью горячо – лидер Улыбчивых Зверят сжимает и тянет вниз его ладонь. – Дремот, ради нашей дружбы – проведи меня туда, – как в лихорадке, сбивчиво, нервно, жарко, Пекло оправдывает имя, горя всем собой, и глядит на него настолько умоляюще, насколько их застывшие лица это позволяют. – Я только хочу убедиться, что они не пострадали... Странно, но Дремот чувствует, что колеблется, поднимает все "за" и "против", хотя, казалось бы, отвлекаться на это подобие мольбы вообще не стоит. Можно ли? Надёжен ли... "НЕТ! ДА!" Только не в этом. Ни про План, ни про Лучшее Место Дремот так и не рассказал ему, когда выкладывал скупую информацию о том, к чему конкретно ему стоит быть готовым в один чудесный день. Если Прототип столь мудро распорядился их судьбами и справедливо – судьбами сотрудников, с сиротами он точно поступит верно... Но. Есть и "но". Не Прототип ли знает силу и слабость каждого из них, с личных наблюдений и со слов Дремота? Знает и то, как Пекло привязан к детям, а они к нему? Он может просто смотреть? Может, ему найдётся работа, если уж она находится весьма и весьма ограниченному Чавку? Нет, едва ли в таком состоянии он будет полезен Прототипу, но ведь не Дремоту решать... Их прерывает звук. Не крик, нет, не визг, да и не всхлип, пожалуй, хоть и что-то близкое – тяжёлое, задохнувшееся: – А... а-кха... Неясно, откуда вообще Хитророжка вылезла, но выглядит она так, будто целиком свалилась в чан с красной краской – на белизне её шкуры это особенно заметно, а грива и хвост превратились в тяжёлую мокрую паклю. Зрачки её вспыхивают и гаснут в эпилептическом ритме, пасть обвисла, от неё так несёт солёной горечью вперемешку с безумием, что эта примесь отравляет даже самый лучший на свете железистый алый запах. Пекло кидает на неё всего один отчаянный взгляд, чтоб лапа его, сжимающая Дремотову, безвольно опустилась. И бросается от него прочь – к Рожке, перешагивая и перескакивая через трупы, чтобы подхватить её и скрыть от мира в объятиях. – Тише. Тише. Я здесь. Не смотри... Всё хорошо, Рожка, слушай меня и не смотри вниз. Вот так... – Он прячет её огромную голову на своей груди, прикрывая собственными обвисшими ушами. – Мы сейчас уйдём, я тебя поведу. Я тут, с тобой, а потом мы найдём наших, и всё будет... хорошо, да. Нормально... Понаблюдать за этой сценой и определиться с решением Дремот не успевает, поскольку именно в этот момент что-то дёргает его – привычно вполовину резко и вполовину мягко, начинаясь со статики, ласкающей мозг. Встрепенувшись, он обращается в слух, стоит первым звукам голоса прошуршать в его голове: "Ты нужен мне внизу. Выйди из-под Купола через лаз. Спустись в лаборатории и не задерживайся по пути." Дремот дёргает ушами и ещё один раз оборачивается в сторону сцепленных фигур на фоне алого хаоса. Вот, всё решилось правильно, как и должно. Пекло восполнит свою потребность о ком-то позаботиться и через это почувствовать себя лучше. И про детей вспомнит, когда насчёт них уже всё будет решено, а там Дремот разберётся, какую долю информации можно сказать. Ничто больше не мешает ему последовать за велением Прототипа, вернувшись для скорости на четыре лапы и бросившись к давно изведанному тоннелю сквозь железную сферу. (Однажды, много времени спустя, он подслушает, как Пекло вспоминает этот день и этот миг, обернувшийся тогда, и странная фраза, произнесённая тоскливо, бросится ему в мозг и запомнится навсегда: "Он выглядел так, словно у него наконец появилась цель. Абсолютно... счастливым. Никогда я его таким не видел. Как будто всю нашу жизнь он вообще не жил, а вот тогда – ожил.") * "Они должны уснуть, видя тебя", сказал Прототип, и, конечно, Дремот сделал всё, как надо. Человеческие дети – существа слишком незрелые, лопающиеся от эмоций, он это проходил давным-давно и за последние четыре года, несмотря на все попытки разной степени искусственности привязать его к ним, невероятно отдалился от самой их сути. Ну что им до того, что коридоры и комнаты устланы телами в защитных костюмах или их частями с розово-бурым шлейфом? Это не повод плакать и кричать, ведь только дураки рыдают над своими убитыми палачами! Газа хватило, чтобы заполнить огромный закрытый зал, в котором воспитанники прижались к стенам и друг к другу. Лаборатории, всегда до мерзости холодные, теперь налиты не только густым запахом требухи, но и маковым дымом – Дремот никогда не сможет сказать, каков он на вкус, не ощущая то, что выходит из его нутра без препятствий и оседает на картине мира. Всегда он видит лишь последствия, а порой слышит о случаях, когда последствия оказываются нестандартными, другого ему не дано. К тому же алая аура исходит не только из него, но и от баллонов, наживую всаженных в другое тело, вся нижняя половина которого представляет собой шедевр механики и опутана кабелями, подобными обнажившимся жилам. Оригинал, Прототип, Даритель и друг, а теперь – Спаситель, по-настоящему свершивший то, о чём большинство только грезило, следит за ним своим зорким жёлтым глазом, скрестив руки на груди, закрыв её частоколом костей и лезвий. Быстро даёт какие-то указания околачивающемуся поблизости Чавкинсу, и, позднее случайно покосившись в сторону того – по наблюдениям и оброненным словам Прототипа, увалень и впрямь полезен на своей роли – Дремот вдруг видит, что алый Гигант вывозит из комнаты первых двух спящих сирот на каталках. Тревожное ощущение взвихряется в животе: почему снова?.. – потому что так, наверное, их удобное куда-то переместить отсюда; не в животе же Чавка, в самом деле. Да и в итоге Дремот забывает про детей почти сразу, когда Прототип обращает на него взгляд. Ради таких мгновений и стоит жить и делать всё, что было сделано. Дремоту так хочется коснуться его хотя бы плечом, опереться костью о металл, но он робеет – Прототип давал понять, что не любит близкие контакты, не инициированные им. Это понятно: он, как и все они, долго страдал от людских извращённых экспериментов, подлости и нечестивости, вынес больше, чем любой образец на фабрике "ПотехиЧас", за одно только то, что за десятилетия он не сломался и сохранил свой острый ум, он достоин почтения. Голубой камзол покрыт пылью и побелкой, по нему клюквенно разбрызгана кровь, блестит она и на фарфоре лица – доказательство, что их Спаситель не оставался в стороне, но лично принимал участие в их самом радостном действе. Следы крови сегодня воспринимаются не много не мало приметами мужества, и Прототип смотрит на те, что украшают его первого соратника, зримо одобрительно. – Молодец. Ты со своей работой справился. Дремот почти млеет от этих слов, от этого голоса, от этого взгляда, но, собравшись, пытается подобострастно изобразить кривое подобие поклона, как то, что делал в Приюте, только на сей раз адресно. Выходит даже проще и почти грациознее: тело налито неведомой лёгкостью, упругое, наконец по-настоящему живое. Прототип внимательно глядит на это сверху вниз, статный и спокойный. Вдруг его лицо со звонким скррр сдвигается чуть вбок и ниже, и он плавно вытягивает руку, собранную из игл и шарниров – не пугая этим, заставляя Дремота только подобраться. Острые кончики пальцев касаются края его рта, близкие к тому, чтоб раскроить ткань, но достаточно аккуратные, чтоб этого избежать. – Тебе нравится вкус? Сердце Дремота, и так уже много часов заходящееся в счастливо-возбуждённом ритме, бьёт в рёбра особенно сильно и сладко уже от прикосновения, не говоря уже о вопросе, в коем таится что-то похожее на заботу. Даже если он не вполне понимает его смысл: сейчас его ощущения важны? Для него, для Прототипа, для происходящего? – Прежде у тебя не было возможности прочувствовать его, даже когда ты убивал, – поясняет Прототип, с привычным хрустом все шесть его мощных ног-клешней разворачивают его вбок, верхняя половина тела дёргается, выпрямляясь, обрывки танцующих движений проходят сквозь его тело, пока он шагает вперёд по коридору мимо дверей, тел, обломков мебели и аппаратуры. Дремот следует за ним, стараясь не перегонять и не отставать. Признание даётся легко: – МНЕ НРАВИТСЯ. СОЧНО. ТЕПЛО. И каким бы он ни был – это дар, блаженный и бесценный: ни у кого из них не получилось бы достичь того, что сегодня они сотворили под руководством своего лидера. Это больше, чем месть – растянувшаяся, наполненная символами, это ритуал вступления в новую жизнь и смена ролей, и он просто не может восприняться плохо хоть в какой-то мере. Голос-из-голосов, уронив низкий смешок, журчит в ответ: – Это хорошо. Потому что – и ты заслужил узнать об этом первым... – Клац-клац-клац, трётся железо о железо, пробивает покрытие пола. – ...всем, кто пойдёт с нами, придётся привыкнуть к нему. Или умереть. Оригинал протягивает руку к одной из дверей, вспарывает предназначенную для ХватПака панель, вызвав брызг искр, и толкает створку. Им открывается бывшая кладовка с приваренными к стенам полками, пустыми, местами с липкими красными отпечатками ладоней. В самом конце – скорченная фигура с окровавленной – о славный аромат! – ладонью. – Это твоё. Женщина в грязном халате с оторванным рукавом вскидывает на них затравленный взгляд, тотчас обратившийся в панический. И как же хорошо он её помнит! Каждую грубую усмешку, каждое "гадёныш" и "уродец", выплюнутое её устами, каждый укол и разрез, сопровождаемый брезгливо-капризным "почему именно с этим всегда столько возни?" Ему подарили её, и Дремота захлёстывает благодарностью, и пусть скрежечущие шаги Прототипа давно отдалились, они с ним вот-вот встретятся вновь, уже никто не помешает им. Никакие люди вроде этой дряни. – Нет. Нет-нет-нет, нет, нет, – бормочет она, как заведённая, будто забыв все прочие слова, пока Дремот проскальзывает в кладовку, тесную для него и не оставляющую шансов скрыться для неё. Вся кровь точно отхлынула от лица, просочилась в руку и с неё – лицо такое же белое, как некогда был её халат. Гигант нарочно не выдыхает дым, чтобы ненароком не спутать ей сознание – пусть понимает всё чётко. Когда его голова практически нависает над телом трясущейся женщины, она наконец выдаёт что-то новое: – Я сейчас проснусь. Я просыпаюсь. Ну хватит, довольно! Всё, я сейчас... я проснусь... прямо... – И голос взлетает до истерического визга, – ...СЕЙЧАС! Но, конечно, она не просыпается, потому что некуда. И вообще это последний звук, что издаёт она лично, а не её тело. Её тело отныне может лишь хлюпать кровью и трещать костями, и эта музыка ласкает слух, не чета надоедливым мелодиям из мультфильмов и обучающих роликов. Столь привычные уже движения, оболочка вскрыта, внутри вместо поролона – тёплое, сочное, красное. Кажется, Дремот понимает, что такое по-настоящему наслаждаться пищей. Кажется, к этой он не только сможет привыкнуть, но возликует, возрадуется ей, полной смысла. Тел осталось ещё так много... Но ведь и их много – целая фабрика голодных душ. Как долго придётся... Спаситель продумал и это, как иначе. Дремоту жаль лишь, что он своим отсутствием мимики не может изобразить счастье ещё яснее – но, впрочем, Прототип всё поймёт и так.