Божий глашатай

Школа пахнет известью, пылью и ржавчиной, скрипит, порошит глаза блёкло-голубыми стенами – спокойно-унылая, тихая и на первый взгляд совершенно безобидная, но Хагги-грош цена тому, кто по жизни ограничивается первым взглядом. Дремот спускается по ступеням за одним, другим, третьим поворотом и чует всё больше крови с каждым шагом. Запах старый, но двуслойный, годичной давности и несколькомесяцовой: законсервировавшись в себе, Школа ещё находила, откуда брать кровь. В этом месте он не бывал слишком давно – успела пройти жизнь, и если бы Прототип не отправил его за архивами теми и туда, откуда они их ещё не забрали, возможно, он вообще бы не вспоминал, что запертый полуподвальный отсек с кирпичным фасадом можно, оказывается, открыть. То, что здесь происходило... предпочтительнее было сделать вид, что ничего не было и больше не будет. Потому что они видели: когда остальные убивали, оставляя мясо... учительницы не оставили ничего. Абсолютно ничего, что можно было запасти на чёрный день, ничего видимого взглядом. И не делали различий между сотрудниками и учениками. Теми несколькими, кого не успели выдернуть Зверята или вытолкнуть на улицу взрослые. Мисс Скромность, Мисс Приятность, Мисс Находчивость, Мисс Терпимость... Он помнит их, включая десять глупых имён, но, вероятно, это знание больше никогда ему не понадобится. Провернув ключ и распахнув последнюю дверь, Дремот почти сходу находит этому подтверждение процентов на десять: подтверждение не разложилось за месяцы потому, что часть его навсегда останется мёртвым пластиком, а другую часть старательно вынули, выскребли из первой, оставив высохшие ошмётки фарша. Белобрысый скальп валяется поодаль, на другом конце кровавой полосы, и он не человеческий, хоть и изображает таковой. Многообещающее начало... Но, по сути, ожидаемое. Вдали слышится какой-то шорох. Дремот вздёргивает треугольные уши и сжимает лапу, в которой держит кое-что маленькое. Звук не повторяется, но его уже было довольно. Месяц назад он слышал здесь движение, сухой шелест, скрип шарнира о шарнир, но никто уже не колотился в дверь изнутри, как в самые первые дни, не шлёпал туфлями по коридору, убегая или преследуя, не кричал. Он ждал, как было велено – а звуки всё ещё не исчезали до конца, хоть становились слабее – и подготовился к разным случаям. Месяц. Сколько уже месяцев – тридцатидневок – он свободен? Сколько месяцев забиты холодильные камеры на самом дне, но он не имеет право открывать их самостоятельно? Сколько дней сироты спят в прозрачных льдистых капсулах и видят во сне маки? Сколько часов отдаются в ушах речи Прототипа, слова, которых становится всё больше, приказы и советы, вопросы и подсказки? Это хороший мир – их собственный, вырванный у чудовищ в халатах и форме, отвоёванный честно и с ликованием, и он правда не понимает, почему столько спасённых испугались перспективы. Может понять шок – среди них всегда хватало хлюпиков – но не осознанное противление. После эйфории наступило у кого прояснение, а у кого и помутнение: как-то быстро оказалось, что далеко не все свободные игрушки умеют и хотят себя контролировать. Пока Прототип приводил в порядок их новый-старый мир, пока Дремот метался между Тюрьмой, лабораториями, моргом и Приютом, эта неблагодарная мелочь расползлась по всей фабрике, дрожа и пересказывая друг другу дикие слухи. Кто-то крушил всё, что попадалось, не утихомирившись после всплеска агрессии восьмого августа. Кто-то скулил целыми днями и отказывался есть дары, которые Дремот приносил от Прототипа. Кто-то и по сей день спрашивает "когда мы пойдём домой?", хотя приковыляли бы они в Дом-милый-дом и Игровую, если б не считали своим единственным домом их? Шли бы задавать такие вопросы Пеклу – только Дремот и так уже знает, что правды тот не скажет. "Я НЕ ГЛУП. Я ЗНАЛ, ЧТО СТЕНЫ НЕ РАЗОЙДУТСЯ И НЕ ПРОПАДУТ В НЕЗЕМНОМ СИЯНИИ, ЧТО ПРЕДСТОИТ ЕЩЁ МНОГО РАБОТЫ. ЕСЛИ БЫ ОНИ ВСЕ НЕ ДУМАЛИ ТОЛЬКО О СЕБЕ, СВОИХ ЧУВСТВАХ И СВОЁМ ЖЕЛУДКЕ, КАК ДАЛЕКО БЫ МЫ ПРОДВИНУЛИСЬ!" Некоторые были настолько искалечены снаружи и внутри, что вообще не поняли, что произошло, и горько, что таких оказалось много: Дремот видел эти потерянные души, которые никогда не выйдут из своих клеток и лабораторий, и сожалел об упущенном потенциале и о том, что о подвиге Прототипа им вовек не станет известно. Многие отчего-то попрятались, забились в норы из картона и металлолома и бормочут глупости, если вообще подают признаки жизни. Это ничего не меняет: Прототип знает точное число игрушек на фабрике, и в нём больше шести цифр; Прототип знает, кто из них силён и самоотвержен, а кто хил и ленив, и кто как может послужить их будущему; Прототип знает, как поступят и уже поступают люди снаружи, не достучавшись в запертые двери фабрики, и какой ответ они получат. Разве возможно скрыться от него? Кстати о дверях. Батареи, которых можно касаться только ХватПаком, встроены в половину механизмов, но запасные выходы есть везде, а потому ни один класс не закрыт от Дремота – был бы только в них смысл. Фальшивые окна, которые никуда не ведут, все серы от пыли. К лапам липнет пыль, хвост тащится по пыли, раскрытая пасть втягивает пыль, и всё это мерзко, но в целом Школа сохранна, и её не сравнить с тем, во что превратились те же Офисы. Кадки с искусственными растениями, разлапистыми, болотно-зелёными и пыльными, почти все целы. Тут и там – забытые рюкзаки, разорванные тетради, разбросанные карандаши, но такую картину можно было увидать и в жизни до Часа, выйдя в коридор на перемене. Распахнуты и перекошены некоторые шкафчики, валяются одна-две коробки, разбиты две-три лампы. И, конечно, осталась кровь. Там, где кого-то тащили. Грызли. Разрывали. Если он и находит что-то с человеческими очертаниями – палец, челюсть, разбитый торс – то это обманчиво: людьми их бывшие владельцы перестали быть очень давно. Но внутри этих манекенно-шарнирных уже-не-тел когда-то циркулировала кровь, сокращались мускулы, пузырился маковый гель. Люди не могли это сотворить: никто не продержался дольше двух минут от начала Часа Радости. Значит... Класс биологии. Класс математики. Класс музыки. В одном из кабинетов Дремота встречает удушающая смесь мела и мяса, причём тухлого, но он, отфыркиваясь и рыча, всё равно лезет в его глубину, потому что ему почудилось там движение. Быстро выясняется, что это покачивается подвешенный за леску к потолку кролик Бонзо – возможно, пустышка, обычная игрушка, не ставшая кому-то телом. Важнее то, что валяется в углу, словно отъевшийся хищник, урча и порыкивая, стаскал в одно место всё, что не доел или не смог прокусить – метафорические кости и шкуру, в реальности – волосы, кожаные туфли, обрывки ткани, отдельные части корпусов. Всё окровавлено, опустошено, на краях дыр в пластике свернулась буро-чёрная жижа. Дремот брезгливо лавирует между останками, мысленно считая целые части. Поднимает кукольную руку с торчащей из неё костью – и слышит, как резко останавливается кто-то за стеной, не успевший ступить шаг в шаг. Это те же шаги, что он слышал через дверь. Крадущиеся шаги единственной пары ног. В другой комнате, пахнущей не столь насыщенно, Дремот находит целый стог искусственных волос, лоскутья фартуков в горошек и несколько ног в туфлях и понимает, что правильно начал вести счёт. Собирать в голове этот мерзкий конструктор, чтобы понять, кто из десяти протянул дольше всех. Она жива, он пришёл не то рано, не то вовремя; во всяком случае, так было угодно Прототипу, а ведь Дремот с великой радостью взял на себя дарованную ему роль глашатая. Провозвестника. Посланца. Только он сможет растолковать суть вещей этой последней из заблудших, усмирить и приручить, для этого даже не нужен дар оратора – разве он не справлялся с сией ролью и с тем клочком голоса, что у него был, со своими когтями, со своим умом? И он следует дальше по пыли. Его шаги не становятся тише и мягче, чем были прежде, а изо рта не плывёт красная дымка, потому что ему искренне интересно, что раньше него предпримет она. Если предпримет, если решится. Завернув за угол, он едва не впивается когтями свободной лапы в пол, ведь целая человеческая фигура слишком бросается в глаза после россыпи фрагментов. Прочие валялись в беспорядке, словно переломанные стихией. Эта – стоит. Вес перенесён на одну ногу, голова безвольно откинута назад – так часто остаются стоять мёртвые игрушки, на восемь месяцев отказавшиеся от еды. (Но ведь у этой куклы еда была, когда бы та ни решилась её взять.) Судя по криво прицепленному банту, либо мисс Приятность, либо мисс Терпимость, различить эту десятку всегда было сложно даже детям. Скользкий блеск перекатывается по изуродованному лицу: пластик наполовину сорван с мяса, обнажив зубы и дёсна. Глаза блестят более тускло, неподвижно, тушечная клякса зрачка в молоке белка. В одной руке зажат какой-то шипастый шар на длинной рукояти, со второго взгляда оказавшийся мессивом из линеек, ручек и пластилина – если это учебный материал, то интересные дела творились в последние дни функционирования Школы как Школы... Находка не движется. Не покачивается в своей не самой устойчивой позе, не дрожит от напряжения, не дышит. Не дышит ли? Из-за треска ламп и зудения электричества Дремот не уверен наверняка. Мертва. Или очень похожа на мёртвую. Или хочет казаться мёртвой. Потому что те, в предыдущих комнатах и коридорах, выглядят ещё мертвее, и уж точно это не они крались за ним за стенами. Теми мягкими, скользящими шагами в разношенных туфлях. Вот что. "Замри-отомри". В арсенале игр Пекла была и такая, только правила, видимо, с тех пор изменились по замыслу мисс Приятность (скорее всего, мисс Терпимость всё-таки была та, три кабинета и коридор назад, на которой мяса не осталось совсем даже в таком виде). Но кое-что она не продумала. Деталь номер раз – запах: мёртвая плоть на его нюх отличается от живой, пусть увечной, пусть отравленной металлом и пластиком. Деталь номер два – пыль: её попросту нет в сочленениях и на лице, да и на полу – её пока не столь много, чтоб в ней пропечатывались следы, но это единственный труп, вокруг которого не далее чем вчера-сегодня ходили. Кто, если учительниц было десять, и останки позади вполне сложатся в девятерых? Дремот обращает внимание на мелочи, что дано не каждому – обращает и сейчас, делая выводы. И, фыркнув разрядом статики, заключает: – ТЫ НЕ МЕРТВА. У мисс Приятность едва заметно дёргаются зрачки. Другой бы даже не понял, что ему не померещилось, но здесь-то сейчас он, а не другой. И хотя это слегка забавляет то ли наивностью, то ли храбростью попытки, ситуация не располагает к баловству. – ТВОЙ ТРЮК... НЕ ПРОЙДЁТ. Дремот подбирается ближе, неторопливо, занимая собой пространство между фигуркой и миром, зажимая её в её углу. Без опаски выпускает то, что нёс, и вытягивает лапу для толчка – пока лишь толчка, потому что интересно, как долго кукла вытерпит правила собственной игры. И счётчик обнуляется тут же – нервы мисс Приятность сдают ещё до того, как Дремот её касается. Но вот целиться в нос этой шипастой штукой было напрасно. Может, урон могло бы нанести попадание в глаз, если бы она каким-то чудом дотянулась до зрачка, но шансов у мисс Приятность не было – слишком высоко замахиваться, а времени на вторую попытку он ей, разумеется, не даёт. Он валит её на грязный пол без усилий, и рваные конвульсии её тела никак не замедляют атаку. – Пусти! В соломенных волосах осевшая пыль и засохшая кровь, разукрашенная маска не выражала ничего, пока не была сорвана через боль хотя бы на треть, и сейчас за потрескавшимся пластиком "биологический донор ресурсов" пребывает в ужасе и ярости. Вертится, брыкается, норовит ткнуть вперёд своё орудие: – Ты нас не съешь! Не съешь! Жало встанет тебе поперёк глотки, и мы не умрём! Кукла неприятно напоминает человека, но он ещё не опустился до того, чтобы только за это её карать. Даже если она выглядит как человек, освежёванный заживо, то есть уже не жилец. Шарнир было бы легко сломать с хрустом, лишь надавив чуть сильнее, однако Дремот ограничивается тем, что прижимает лапой её орудие к полу, вместе месте с рукой, не выпускающей древко. Цель – оборвать попытки к бегству, но не жизнь. Всё же она затихает лишь в момент, когда он, рассчитавший, что для удержания ему хватит и трёх лап, подбирает то, что выпустил. Даже даёт мисс Приятности подняться на локтях и сесть, скорчившись в углу, чтоб перестала пинаться и пищать и взглянула на то, что для неё – не лично неё, впрочем – он сюда и тащил. В лапе зажато маленькое, четырёхдюймовое тельце Хагги. Без головы, но не тронутое ничьими зубами, пахнущее тёплой кровью – "донор ресурсов", которому повезло меньше. Одна из многих возможных будущих жертв на пути к завершению Плана, и они, конечно, не будут забыты. На этот крохотный объект мисс Приятность таращится, словно он редчайший артефакт давно утерянной эпохи; смотрит резко замершим взглядом под костяной стук обнажённых зубов. Вожделённо. Да. Теперь, месяцы голодания спустя, она смотрит на это как на еду. Как на источник мяса, что прячется под шкуркой – сколупни искусственный мех и вознагради себя за терпение. И, как уже выяснилось, на еду, сохранившую бóльшую человекообразность, она также смотрит без отвращения. Значит, план удался. – Я... – Она издаёт звук, похожий на сглатывание или на скрип. – Дай. Исполнять просьбу (и звучит ли это как просьба?) Дремот не спешит, игнорируя и тянущуюся к нему руку в хлопьях пластика; напротив, задирает выше лапу с игрушкой. Не всё сразу. Никаких речей он не продумывал, да и полагаться на голос всегда было бессмысленно, но начатую дрессировку надо привести к какому-то логичному финалу. Расставить точки, а заодно и границы. – ОН ПОСЫЛАЕТ... ТЕБЕ ПИЩУ, – рокочет он, переводя на себя остановившийся взгляд мисс Приятность, закрепляя внимание на себе, касается когтем полумесяца на язычке молнии. – ОН ПОСЫЛАЕТ... ТЕБЕ МЕНЯ. С ПИЩЕЙ. Мисс Приятность медленно, по дюйму в год, подтягивает ноги к груди, подбирает измятую юбку. Работа мысли отображается на её внутренней, мясной – лишённой мимики, но не жизни – части лица. – Он. Ты говоришь о... Дремот нетерпеливо дёргает левым ухом. О ком же ещё он может говорить? Разумеется, о том, кто подарил им Час Радости, не ограничившийся часом. О том, кто научил их кормить себя, определяя меру. О том, кто отдал Приют во владение своему вернейшему стороннику и позволил распоряжаться его судьбой единолично (потому что Пекло пропустил почти всё веселье – и сам виноват, надо было вернее распределять приоритеты). О Спасителе. – Значит, он не забыл о нас? – шепчет мисс Приятность, и свободная рука её, сжатая в кулак, тянется к груди. – Он скажет, что нам делать теперь? Такой подход Дремоту нравится, определённо. Уже показывает, что одичавшая недо-игрушка не безнадёжна. – ТЫ ЖДЁШЬ? ТЫ ВЕРИШЬ? – вкрадчиво вопрошает он, не отводя далеко обезглавленного Хагги. От ответа зависит многое. Учительница поднимает на него пластиково-стеклянный взгляд, осознанный до такой степени, что почти выглядит затравленным. Жирно блестит расколупанная плоть. – Я... чувствовала его. Как и все мы, трудно не верить в то, что происходит внутри тебя и снаружи, – мисс Приятность подбирает слова аккуратно, на последних же на миг срывается в смешок, краткий и слишком нервный, чтоб быть искренним. – А что до "ждать"... Кажется, я только поэтому ещё и жива. Ведь так? Ведь должен был быть... смысл? Сойдёт. С натяжкой. Ниточно-перекрученное синее тельце падает ей на колени, в выемку, образованную юбкой, и не задерживается там. Утробные звуки сопровождают начало трапезы. Хоть мисс Приятность и закрывается боком и локтем то ли из остатков приличия, то ли опасаясь, что отнимут, но у Дремота, равнодушно отступившего в коридор, нет желания пялить глаза на то, как последняя из игрушек-учителей пытается прорвать ткань пальцами без ногтей или через дыру выцарапать, выдавить, как из тюбика с пастой, ошмётки мяса с ватой вперемешку. Несколько минут она будет занята, и ладно. Чертовски странно, что для него не ощущается это чертовски странным – то, как он смотрит на неё сверху вниз. То, как легко её уронить и смять, то, как она оказалась в его власти – во власти его тела (Большого Тела с заглавных букв, смешно-смешно). Не контактировали же ни разу – издалека виделись. Он уже настолько привык? Учительницы этой партии пропорциональны взрослому человеку до мелочей, а ломать взрослых людей ему за эти месяцы доводилось часто. К чему привыкнуть было некогда, так это к низким потолкам и узким коридорам Школы, но тут хоть просторнее, чем в Доме-милом-Доме. Ещё б не мешали опрокинутые шкафчики, перевёрнутые урны и разбросанные вёдра... Час Радости будто прошёл лишь вчера – только кровь, засохшая слишком давно, рушит иллюзию. – Стой! Мисс Приятность догоняет бегом, шлёпая мягкими подошвами туфель, и холодный свет ламп бросает блики на её разбитое лицо. – Это же... не может быть вся еда, какая осталась снаружи? Я... надеялась, что не придётся привыкать... Она почти хватает его за мех на лапе, одумавшись – или оступившись, двигается она ещё шатко – в последний миг: – Что там сейчас происходит? Почему из восьмерых пришёл ты? Её голос как будто бы звучит менее глухо, чем в его слабых прижизненных воспоминаниях – он может ошибаться, а может и быть прав, ведь с тех пор другие, более важные вещи затмили бессмысленные мелочи. Но и её внутренний рот, теперь весь в крови и клочках синего меха, совсем не артикулирует, зубы трутся ряд об ряд в нервном ритме, не совпадающем с произносимыми словами. Выходит, и ей вживили звуковой модуль. Ублюдки из "ПотехиЧас" перекраивали нутро даже тем, кто сохранил человеческое подобие – из прихоти, потому что могли. Чему он, впрочем, удивляется. (Это не сочувствие. Просто напоминание, что боролись они против общего врага.) Дремот игнорирует вопросы, на которые не может и не хочет отвечать, жертвуя временем и сухим воздухом. Обзор кабинетов занимает его больше. В покинутых классах он быстро заглядывает в учительские столы и парты, в коридорах косится на шкафчики учеников. Минует столовую, распахнутую и грязную, почти без столов и с висящими на ставнях дверцами пустых шкафов. В одном углу пылится ополовиненный кулер с водой, в другом мерцает коротящей подсветкой автомат с напитками. На жажду выжившие не жаловались так, как на недоедание? – Здесь ничего не осталось, как ты мог заметить. – Кукла следует за ним по пятам, давно оправившаяся, утолившая первичный голод, пробудившая в себе любопытство. – Иначе мы бы... – Я ПРИНЕСУ. Мисс Приятность спотыкается на полуслове. Дремот шествует дальше, никак не комментируя своё обещание, и далеко не сразу учительница, сбросив оцепенение и поняв услышанное, влетает вслед за ним в очередной кабинет: – Но я могу сама!.. Надрывный, ржавый скрежет опять не даёт ей договорить. Решётка опускается за ними – несерьёзная преграда при наличии запасной учительской двери (и вентиляции, в которую пролезет даже Гигант), но показательный знак – Дремот отнимает лапу от рычага, работающего параллельно замку на электрической батарее, нарочито медленно, давая разглядеть, что именно он сделал. Мисс Приятность недовольно сопит, точно в её внутренностях засорился какой-то мотор. – Почему ты не желаешь, чтоб мы вышли? Ты открыл дверь! Ты знаешь, кто закрыл её тогда! Ты... Её взгляд останавливается. В глубине чёрных кругляшков вспыхивают крохотные белые огоньки. – Конечно, ты знаешь. Воздух между их телами наполняется озоном – чем-то холодным, странно пахнущим, покалывающим кожу и шерсть. Глашатай воли Прототипа, полуобернувшись, выдерживает её взгляд – смеряет её ответным, столь же долгим и недвижимым. Не ухмыляется лишь потому, что дальше некуда. Да, он знает. Знает и она. Интереснее теперь, что она с этим знанием будет делать дальше. Что до него, то он обследует класс за классом, шаря взглядом по всем углам и досадливо дёргая хвостом, когда в очередной раз неловким поворотом опрокидывает какой-нибудь стул. Но ничего, что следовало бы для общего блага отсюда забрать, не попадается. На стенах и досках недописанные арифметические примеры чередуются с восторженными "Час Радости здесь" и паническими "Спасите!" Некоторые объявления висят ещё с восьмидесятых, приглашая учеников на давно прошедшую лекцию по безопасности или концерт в честь Дня единства, он же "Остановим-травлю-вместе-мы-за-принятие-и-уважение-к-каждому!" (на этом воззвании спотыкается и шаг, и взгляд, но воспоминания бледно маячат где-то слишком далеко и глубоко, чтобы им предаваться, а внутренний голос сухо подмечает "ДА, БЫЛО ДЕЛО", и больше Дремот к этой глупости не возвращается). Пока будет работать электричество, будет и возможность перегораживать решётками коридоры, включать и выключать лампы, заряжать током подставки для батарей. Неплохое место, чтобы долго держать оборону – и неплохая же ловушка, если не прихватил запасные ключи с ХватПаком в придачу. Как-то так он себе и представлял состояние Школы, прежде чем зайти сюда, и мысль о том, что разбираться с этим местом в одиночку – затянуть дело и застрять здесь надолго, всё отчётливее формируется в голове. В данный момент эта мысль его собственная, и воображаемую карту помещений она не загораживает. Скоро должен быть чулан с хранилищем батарей и питающим отсек генератором. Ну-ка, а тут у нас что? Учительская внутри выглядит не лучше и не чище прочих помещений, часть столов перевёрнута в явных попытках собрать баррикаду, корзины для мусора опрокинуты, кадки с искусственными растениями разбиты в крошево. Принадлежность уцелевших столов разобрать несложно: тут треснувший глобус, здесь стойка с пробирками, там макет человеческого тела в разрезе, органами наружу. Компьютеры отключены, но свет в помещении есть, и очередная решётка под потолком тускло блестит. Гигант дёргает ушами: комната, в которой работали взрослые, найдена. Может быть полезнее предшествующих. Шлёпающие шаги, потяжелевшие, тянутся от входа и приближаются к нему, пока он, изогнувшись, лезет в крайний справа стол. Оставленная далеко позади, она всё же последовала за ним. И стоит молча, пока он изучает лоток с бумагами, а он, не видя и, конечно, не чувствуя её взгляда, пытается не растерять сосредоточенность. Замахнётся? Это было бы глупо, но ожидаемо. Проще продумать реакцию в ответ на действие, чем на мёртвую тишину. – Так... что же будет дальше? Нет, мисс Приятность стоит спокойно, скрестив руки, перенеся вес на левую ногу и отставив бедро, и хватка на самодельном орудии не похожа на отчаянно сжатую перед ударом. – Значит, у него ещё есть какие-то планы? И эти планы включали моё выживание, иначе ты так и не пришёл бы, – глаза её не оставляет серебристый блеск, тон шершав. И рассуждает довольно разумно для той, кто пытался притвориться мёртвой, зная, что её за минуту до того засекли. Голосовая коробка скрежещет нечто неразборчивое, но по сути своей утвердительное. Дремот выразился бы яснее, но в этот момент занят созерцанием чего-то, что наконец похоже на документацию. Фирменные бланки от "ПотехиЧас" усеивают учительский стол и торчат из ящиков, исписанные разными стержнями и почерками. Если и не здесь хранятся самые важные сейчас для Прототипа документы, тут может быть информация об учениках? Ходивших в Школу до последнего дня, до памятного кроваво-макового восьмого августа? – А что ты там смотришь... Эй! – Мгновение, и мисс Приятность быстро и шумно оказывается перед ним, чуть ни ныряя в ящик вслед за документами. Зашипев, Дремот выдёргивает из-под её отсутствующего носа часть бумаг, но оставшиеся кукла загораживает собой, судорожно то ли раскладывает, то ли расшвыривает на прежние места: – Эй-эй! Это планы будущих уроков! Ты мне тут всё перепутаешь! Наивно-нагло настолько, что даже не приходит на ум отбросить её в стену как досадную помеху. В голове только удивление – а она в самом деле верит, что тут ещё когда-нибудь будут проводиться уроки? Суетливо-тревожное выражение сменяется озадаченным. Учительница с распахнутыми глазами прислушивается к чему-то, хотя в воздухе не слышно ничего громче зудения ламп. Внимательно – напряжённо, но понимающе. И в миг, когда Дремот почти готов уверовать, что она слышит того, кто сам решает, когда и с кем заговорить – почти, потому что шанс на это ничтожен, как сама личность мисс Приятность – она осторожно, покачивая на руках, как куклу, подносит к лицу своё нелепое орудие: – Что? Жало, дорогуша, но мы не можем так просто... Я не уверена! Нет, мне недостаточно того, что он открыл дверь, когда мог её не открывать, ведь мы... Её речь становится оживлённее и эмоциональнее, спор с собеседником, который не отвечает словами, вынуждает её отвернуться от бумаг и Гиганта, увлечься до такой степени, чтоб вообще отойти в сторонку, что-то с жаром объясняя, время от времени бегло поглядывая назад и не сдаваясь в попытках донести свою точку зрения. Дремот взирает на это с подобием белого шума в голове, не берясь даже представлять, как выглядит со стороны. Мило. Омерзительно мило. Он знает всё о воображаемых друзьях, чтоб снова в это вписываться. Есть вариант, что это ещё один "ловкий" трюк – притвориться безумной, но... тогда она вжилась в роль очень заранее, не с одной репетиции. "Ты нас не съешь! Мы не умрём! Почему ты не желаешь, чтоб мы вышли?" Возможно, ему стоило прийти раньше. Или позже. И ему придётся иметь дело с чокнутой в одиночестве, ибо нет здесь Пекла, умеющего найти подход даже к самым безнадёжным и глухим. Нет никого из этих, мохнатых, говорливых и шумных, но особенно нет Пекла с его обилием жестов и тёплым голосом... Впрочем, нет. Дремот не одинок и никогда не будет, ведь с ним Прототип. В нём, в его разуме, в его сердце, наблюдает и одобряет, незримо контролируя и тем самым даруя спокойствие за свою жизнь и деяния. Эта мысль придаёт сил, поэтому Дремот уже знает, что сказать, когда Мисс Приятность изволит вновь обратить на него взор – взбудораженная, но по-прежнему скорее тревогой, чем злостью. – Жало тебе не верит, и я его понимаю. Мы теперь вообще никому не можем доверять! Я верю... ему, да, но как убедиться, что ты пришёл от его имени? Звучит нагло, однако на сей раз Дремот прощает. – ОН ВОЗЖЕЛАЛ. ОН НАШЁЛ КЛЮЧ. ОН СПАС ВСЕХ. УБЕЖДАЕТ? – Подумав секунду, вспоминает важное – для любого Большого и Малого Тела – и добавляет: – НЬЮМАН... МЕРТВА. УАЙТ... МЁРТВ. КАЗНЁН. Мисс Приятность вздёргивает руку, чуть не донеся до рта. – Вот оно что... Это она тянет почти удовлетворённо, что не удивляет. Пока она переваривает новость, Дремот всё-таки подцепляет когтем стопку документов, бегло их листая, не задерживаясь взглядом на фотографиях, даже узнавая их. И, не сдержав разочарованного выдоха, бросает на стол. Это уже не нужно. Информацию об успеваемости хранили дублем в Офисах, равно как и информацию о результатах тестов и физических характеристиках. Всё это он давно отнёс Прототипу и наблюдал за тем, как он извлёк из кипы бумаг, скоросшивателей и кассет один лишь компьютерный диск, а затем раздавил клешнёй, оставив нечинимый искристый сор, чтобы никто и никогда не узнал содержимое. Остальное с тех пор хранится у него, вся картотека, все прошлые и будущие записи о жизни "ПотехиЧас" и её жертв – это правильно и логично, как и его доверие Дремоту в том, что он принесёт всё ещё не собранное и не присвоит себе лишние знания. Однако сегодняшняя вылазка не задалась. Зато вместо документов он нашёл... это? Эту? "ДОЛЖНА ЛИ ОНА ОСТАТЬСЯ? ТЫ ВИДИШЬ, ТЫ СЛЫШИШЬ? ТЫ СКАЖЕШЬ?" – Ты больше меня здесь не оставишь, понял? – Пронзительный голос врезается в мысленный призыв, опрокидывая и рассыпая звуки. – Мы с Жалом не согласны! Мы тоже хотим видеть, что, в конце концов, происходит, а не томиться в очередной клетке без... Мысль озаряет разум вспышкой, и Дремот практически уверен, что она его собственная, но правильная. – НЕ КЛЕТКА. ТЕРРИТОРИЯ. Вольер размером со Школу, почему бы и нет – только для неё одной, со всеми знакомыми уголками, чтоб было куда возвращаться после обхода, было где затаиться. Ему вот такие щедрые условия в своё время не предлагали. Место, в пределах которого она может заниматься чем душе угодно, а выход за пределы не останется незамеченным – удобно. Безопасно для всех, включая неё. Но кукла так не считает. Со скрипом сочленений уперев кулаки в бока, она смотрит настороженно и с толикой вызова: – А вы, ваша компания, вы будете бродить по Приюту, первыми узнавать новости, первыми собирать урожай? Нечестно! Дремоту впервые за визит по-настоящему хочется усмехнуться, и, кажется, это намерение настолько яркое, что заменяет исполнение – серебряный свет его зрачков отражается в черноте огромных кукольных глаз Мисс Приятность, и, поймав в себя этот свет, та вздрагивает. – ТЫ... СЛАБА. Учительница молча смотрит на него, дыша с присвистом. Затем вдруг хмыкает и комкает свободной рукой подол фартука. – Ну естественно. Они предали меня... хотели, чтоб я умерла от голода первой, заблокировали доступ к продуктам! Это было несправедливо! Я ничем не заслужила такого отношения! Обида стремительно переходит в гнев, и о причине, по которой вообще пришлось ограничиваться в еде, кукла, жестикулируя, тряся головой и стуча зубами, уже не вспоминает. Дремот же следит за ней со всё нарастающим интересом. Значит, изгой? Незаслуженно обиженная, обездоленная, отвергнутая теми, кто должен был счесть её равной? Это звучит знакомо, о, слишком знакомо, и он продолжает слушать, не пропуская слов – и как оказалось, правильно делает: – ...просто из них всех я одна точно знала, когда в результате голодания наступают необратимые последствия для организма, и когда необходимо поесть немедленно! Я и взяла-то совсем немного! Что, это разве был повод лишать меня с тех пор доступа ко всем запасам? Она горячо растолковывает это то ли ему, то ли Жалу, то ли самой себе или вообще воздуху, и делает это достаточно эмоционально и убедительно, чтобы что-то, поднимающееся если не в сердце, то в голове, с разочарованием увяло. Нет, ничего схожего. Совсем-совсем. Эгоизм – это скверно. – Хорошо, что хоть Жало было со мной, когда было особенно тяжко, – Мисс Приятность нежно, насколько это возможно, проводит пальцами по рукояти орудия и между остриями. – Такая умница... Дремот кривит ту часть морды, что способна хоть на какую-то мимику. Отворачивается и медленно идёт по коридору, возвращаясь в начало, к главным дверям. В чём теперь его миссия? Она вообще есть? Наверное. Попытаться приручить ту, что уже приручила сгусток карандашей и линеек и считает его лучшей подругой. Ладно, он воображал это немного не так. "ОНА УГОДНА ТЕБЕ?" Но его мысли по-прежнему остаются его мыслями. Никаких признаков, что их вдумчиво читают, перебирая стальными пальцами – и нет, это не значит, что Спасителя здесь нет. Может быть, Дремот не чувствует этого, потому что взвинчен; может быть, Прототипу угодно не являть себя сейчас звуками и ощущениями. Прототип обещал призвать его немного погодя, когда покончит со своим последним опытом, тогда-то Дремот и расскажет всё. Как сумеет, словами и мыслями, и отдаст всё, что нашёл, документы и кассеты, вместе они распотрошат Приют и не оставят от мерзкой человеческой работы ни буквы. А Мисс Приятность в своей ограниченности никогда не поймёт и не узнает, какое важное дело свершилось на её глазах. – Так, значит, мы делим территорию? До тех пор, пока Он так хочет, будем друг друга терпеть? – В её голосе брызжет уже бóльший энтузиазм, а "Он" произносится с чёткой большой буквы, и это, несмотря на всё прошлые явления со скрежетом зубов и болтовнёй с Жалом, неплохой итог. – ИДЁТ, – подумав, соглашается Дремот. – ТЫ... ЖДЁШЬ. ЕГО. И МЕНЯ. ЗДЕСЬ. Учительница хихикает, крепко обнимая Жало, не замечая, что пропарывает фартук на груди, и следует за ним почти вприпрыжку. – Чудненько. Кабинет спустя её осеняет вдруг: – Только, не знаю, предупреждай тогда заранее, если захочешь заглянуть в гости... Или я прошу слишком много? А ещё через несколько шагов и комнат в тишине: – По крайней мере... ты можешь ответить, что сталось с детьми? Гигант останавливается. Вопрос столь внезапен, что быстрого ответа на него не нашлось бы, даже если б он захотел его сложить. Он поворачивает голову – Мисс Приятность испытующе глядит на него, стараясь поймать направление зрачков. Опять. Ещё одной подавай информацию, которую она не факт что имеет право знать. – Пожалуйста... Скажи, где они. Они же не... – Её голос вдруг дрожит. По ней заметно, что она в самом деле боится как услышать ответ, так и не получить его. – Они что... теперь там же, где сотрудники? "В НАШИХ ЖЕЛУДКАХ, ТЫ ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ? В ХОЛОДИЛЬНЫХ КАМЕРАХ ЛАБОРАТОРИЙ, В ПЕЧАХ, РАЗМАЗАНЫ ПО СТЕНАМ И ПОЛУ? МОЖЕТ, ТРЯСУТСЯ В КЛЕТКАХ, СИДЯ В ГРЯЗИ, ЧТО ПРОИЗВОДЯТ ИХ ТЕЛА, И ЖДУТ, КОГДА ПОСЛЕДНИЕ ИЗ НИХ ОТПРАВЯТСЯ НА СТОЛ – ОБЕДЕННЫЙ ИЛИ ОПЕРАЦИОННЫЙ?" Каждый взрослый человек на "ПотехиЧас" это заслужил. Но дети – иной случай. Детям – по милости Прототипа – сейчас намного, намного легче. – НЕТ, – Дремот бросает ей собственную милость ошмётком ответа, и кукла коротко выдыхает. Через трещины на пластике маски это звучит так, словно отключился какой-то насос. – Так они в безопасности? – ДА. Подробности ей ни к чему, и незаслуженная честь знать хотя бы два сих простых факта, но Мисс Приятность её не осознаёт. Одной рукой она цепляется за локоть другой, обводя пальцами шарнир, растерявшая всю уверенность: – Могу я... их увидеть? Дремот не колеблется ни секунды. – НЕТ. Очаровательная двойственность. Тех детей, что заперты в тюрьмах своих тел, она видит, но не узнаёт – смотрит сквозь тем же взглядом, каким она видит Жало живым существом. Помнит ли она, кем была сама? Каким взглядом смотрела на тех детей, которых они, в отличие от полностью опустевших Игровой и операционных, не успели вытащить из Школы восьмого августа? – Да ладно тебе, – Мисс Приятность пытается рассмеяться прежним заливистым смехом, но он фальшив и надломлен. – Да, может, сейчас я не в лучшей форме, но я... я смогу восстановиться! Жало в меня верит, мне всего-то нужно немножко времени! Я так хочу увидеть их вновь... Даже тратить на неё скепсис кажется, как и с воздухом, напрасным действом, но она правда не понимает. И продолжает окликать, разбрызгивая по его тощей спине знаки вопроса: – Ты передумаешь? Он передумает? Но Дремот больше не оборачивается, покидая коридоры и мягко толкая дверь, которая не будет заперта, но ворота самого здания – будут. Если Прототип скажет – лишь на день, до возвращения с едой, а потом всё повторится снова. Сейчас у каждого из них есть власть над другим, и это не тот результат, каким он планировал закончить встречу. Кукла всё ещё не безобидна. Слишком непредсказуема. Определённо принимает Час, но показала, что, впав в буйство, не прислушивается к чужим голосам, даже самым убедительным, самым величавым. Подпускать её к другим нельзя. Ни сейчас, ни, видимо, потом. Но можно сделать её полезной иначе, в другой роли, если Прототип даст добро, если простит ей её безумие. Он часто говорит о том, что даже увечные тела и умы могут быть полезны для Плана – того глобального действа, для коего Час Радости был лишь одной из важных точек. Хорошо бы и Дремоту обучиться видеть ресурс в том, что кажется безнадёжным или, того хуже, ненавистным. Тела не сакральны. Тела – всего лишь ещё один материал, временное пристанище, ведь из одних их уже вырвали, так что и новые порой не ощущаются последней стадией (Лучшее Место мерцает в голове буквами, на сию пору слишком абстрактное и непознаваемое, но Прототип обещал показать его однажды зримо). Тела удобно нанизывать на когти, играть ими, болтающимися на верёвках, когда выел всю начинку и оставил полую оболочку из пластика и плюша. Пусть выбираешь не сам, но караешь тех, на кого укажут, на жестоких, на неблагодарных, на жадных. С такими они не на одной стороне, таких не жаль. Только есть ведь ещё семь тел. Больших. Он мог поступить с ними так же, сохраняя ресурсы, сокращая риски, но не поступил – и не собирался. Улыбчивые были другими. Не факт, что остались другими, но, видит Прототип, их хотя бы всегда было легко прочитать и предсказать, и они многократно доказывали, что умны и способны – и не предадут План, если правильно, дозированно выдавать им его детали. Кто-то из них уже пробовал мясо. Хоть, как он знает, часть этой идее нелепо воспротивилась и, подавая пример, то ли жрёт картонную еду из автоматов, то ли ничего не жрёт вообще. Но... ("Я так уступаю вам ресурсы, если что. Они всё равно же мертвы, что за разница? Я что, похожа на чокнутую хищницу, которая ради какого-то особенного вкуса будет гоняться за живой плотью?" Пусть не мнят себя брезгливыми. Он слышал это чётко.) Кроме того, у них есть лидер. Лидер, кажущийся здравомыслящим, лидер, принявший Спасителя ещё до Спасения – когда просто согласился выслушать Дремота, в двух телах прошлого и настоящего заклеймённого сумасшедшим, и принялся рассуждать, как они могут помочь Прототипу, и кто освободит детей. Ещё жив шанс, что их можно окончательно вшить в ряды приближённых, объяснив суть хотя бы ему. Как-нибудь. Учитывая, что с этим самым лидером они не говорили словами уже долгое, долгое время. Пекло плохо реагирует на человеческие трупы, но Пекло любит жизнь и своих друзей. В последние дни они страдают ерундой, проводя в Доме-милом-доме почти всё время, туда вернулись даже те, кто помогал Прототипу зачищать людские укрытия – сгребли туда подушки, аптечки, стопки бумаги, тряпьё, пока ещё рисковали заходить в Офисы. Когда бы Дремот ни подлез послушать их тихие, настороженные переговоры, голос Пекла он слышит всегда. Слегка охрипший, но звучный – и он говорит о настоящем, о том, как прокормить Зверят, как подсчитать, как понимать безгласных, как лечить покалеченных, чем заниматься, пока Прототип не даст им новые команды. Это допустимые речи. Это правильно – заботиться о тех, кто не предал доверия, но по происхождению своему слабее физически или отдал слишком большую часть себя Часу. Конечно, не ему решать, но отчасти он надеется встретиться с ним поскорее, чтоб это совпало с поручаемыми ему задачами. Потому что ему почти нравится, как сильно, до хруста вздрагивает Пекло, подняв случайно голову и завидев в семи футах над собой два неподвижных белых зрачка во тьме. * Освещение стабильно: "день" перетекает в "вечер", мягкие оранжево-розовые сумерки облегают купол, кривятся тени на стенах, беседках, мёртвых деревьях, сползая ниже, на проржавевшие от времени разводы на камне и отпечатки тел. Ничего в этом фальшивом пейзаже ненастоящего "вечера" вроде бы не выбивается из привычной взору картины, но один-единственный её элемент цветом и формой отвлекает Дремота, и он останавливается на полушаге. Когда он спускался в Школу, эта скамейка была чиста. Теперь же к спинке привалилась маленькая мягкая лиловая игрушка, пустышка, неживая. Рядом, почти у неё под боком, жестяной сосуд в цветах и логотипах "ПотехиЧас": не бутылка, не стакан... термос, вот как это называли – штука, чтоб сохранять температуру жидкости. Не так уж много местных существ могли бы его притащить – да и вообще поднять. Длинный хвост игрушки обвивает его, остатком свисая со скамейки и даже так практически доставая до земли. Занятно. Дремот протягивает лапу, кончиком когтя тычет пустышку в лоб, между чёрных глаз – фетр и искусственный мех сливаются по цвету. Садится на землю и смотрит поверх, на монумент, семь (давно не восемь) статуй с белыми глазами и распахнутыми ртами. Искусственная трава слегка примялась на склоне. А из-за пристройки, являющейся пьедесталом, доносится меньше звуков, чем отовсюду, как будто именно в этом месте некто усердно старается не шуметь. Ага. Воздух неподвижен. Где-то капает вода. Плёнка снова и снова запускает одну и ту же птичью трель. Дремот смотрит. – Ну ладно, ты всё правильно понял, – бурчит спустя вечность Пекло, вылезая из-за пьедестала, где он, скособоченный, прятался невесть сколько времени. – Никогда я не выигрывал в гляделки... Дремот это не комментирует. Пекло шуршит искусственной травой, съезжает с холма на дорожку и осторожно опускается на скамью рядом с находками – его вес она выдерживает, как и должна, чтоб Гиганты могли и сидя взаимодействовать с детьми. Когда здесь жили дети. – Знал, что это привлечёт твоё внимание, – усмехается солнечный пёс, дёрнув уголками губ. Поводит лапой в сторону термоса: – Нашли тут... в Офисах, в кабинете мисс Грейбер. Это чай, он всё ещё тёплый. Мы разделили заварку на восемь частей, всем хватило по нескольку глотков, и это – твои. Дремот медленно моргает, силясь понять, для чего вообще ему эта информация, потому что, лишь разобрав мышление Пеклопса, можно попытаться предсказать его дальнейшие поступки. Столько месяцев они не пересекались, и обе стороны старались чуть ли не инстинктивно держаться дальше друг от друга: непонимание мотивов превратилось в неприязнь, а то и зависть, ведь из Улыбчивых лишь Дремот допущен к самой глубине, к сакральному, к ядру планов и действий Спасителя. И вдруг... это. Что такое теперь для него чай? Не еда, питьё, горячее, со вкусом – это тело может воспринять тонкий вкус напитка и вообще разобрать его в кипятке? И зачем так размышлять, будто он собирается его пить. Сказано было чётко: или-или. Человеческая еда или человеческий ресурс. Не стоит привыкать к тому, что конечно и невосполнимо. Что производили те же руки, что отливали шприцы и скальпели. И потом, ещё до Часа он успел позабыть вкус их еды: что бы ни входило в состав питательных смесей, которыми его пичкали (когда просто, а когда и через зонд), и кому бы ни принадлежало сырое окровавленное мясо с лохмотьями мышц, люди обычно такое не ели. А Гигантов выписали из людей давным-давно. – Может, ты и не считаешь себя частью банды... но я-то тебя считаю. И это было честно – делить всё пополам, – Пекло смотрит светящимися зрачками из огромных вислых глазниц, смотрит привычно открыто, и Дремот правда не знает, как ему быть. Он понимает, что термос не возьмёт, и помнит, что никогда не было проблемы с тем, чтоб разочаровать Пекло, что продолжает видеть в нём кого-то маленького, нуждающегося в поддержке и опеке – вопреки реальности. Тогда в чём дело?.. – Это твоё. Подвоха нет. По-моему, мы забрали последний, в автоматах остались только холодные шипучки... и поди выковыряй их оттуда... Голос тухнет, поскольку реакции так и не следует – Дремот находит её излишней. Вот в чём сложности разговаривающих: нужно продумывать речи целиком, до финального взлёта-падения голоса и вздоха, чтоб не получалось таких недоговорок. Вот почему глашатай ценит свои слова и выдаёт их аккуратно, вот почему ценит своё время – он-то не может позволить себе тратить воздух на обрывки мыслей. Странно это. Он только что думал об их с Пеклом потенциальной встрече, но вот она настала, и всё идёт как-то криво. Один говорит не о том, другой не о том думает. (Сидеть с ним рядом беззвучно, по крайней мере, не дискомфортно. После Мисс Приятность столкнуться с кем-то, от кого не исходит угрозы, ощущается как забиться в свой укромный угол и до отбоя думать о чём-нибудь хорошем.) Пекло стискивает пустышку-Дремота в защитно-греющем жесте, покачивает игрушку в ладонях, не сильно-то, похоже, понимая, что делает. – Ты теперь ешь только то, что он велит, и когда он велит? – тихо спрашивает он, на что Дремот настоящий уклончиво пожимает плечами. Скорее, теперь, когда на краткий срок ему впервые дали насытиться вволю, он наконец понял – ему показали – цену пищи, что значит добывать её, что значит самому распределять припасы для себя и других, зная, что они конечны. И воздерживаться, когда есть вещи важнее голода. Уроки Прототипа – косвенные и прямые, когда он нисходит до речи – лучшее, наивысшее, что случалось с ним. Даже терпеть лишения – не то же самое, что страдать по прихоти тюремщиков. Но попробуй объясни это, толком не говоря, тому, кто толком не слушает. Пеклопёс всё ещё блуждает в тумане, но не красном, не может и не пытается открыть душу их избавителю, и в его мигающем взгляде слишком много тревоги. – Ты ещё сильнее похудел, чем раньше. "ТЫ ПРОСТО ЗАБЫЛ МЕНЯ, ГЛУПЫЙ ПЁС. ДАВНО НЕ ПОДХОДИЛ КО МНЕ БЛИЗКО." По невидимому сигналу вокруг загораются лампы-Броны: из их светильников-черепов льются вниз потоки света, вырисовав на земле десятки маленьких круглых солнц. Без лучей, как то, что висит под горлом у Пекла. Дремот фиксирует их боковым зрением, гранью зрачка, не переводя взгляда с лидера Улыбчивых зверят. Тот собирается с мыслями дольше, чем ему свойственно, и как будто бы хочет подвинуться ближе, но так этого и не делает. Даже хвост, индикатор настроения, лежит на скамье спокойно. – Дремот... Есть ли хоть маленький шанс, что ты вернёшься? Я не... В трудные времена проще держаться вместе. В ответ на такой абсурд Дремот уже не может отговориться тишиной. И возмущённо скрипит, сверкнув на Пекло зрачками: – РАЗВЕ ОНИ ТРУДНЫ? СВОБОДА... ПРИШЛА. СПАСЕНЫ. Пекло на удивление вздрагивает не на первых словах, но на последних. – Я рад, что ты не сдаёшься. – Но радости в его голосе не хватает, и на дефекты в динамике это не списать. – Но... ты не можешь не признать, что мы говорили о другом. Нам обещали другое. Он запрокидывает голову, мотнув ушами, и смотрит на подвесные облака и огромный вентилятор, то, что в их мире заменяет уже, честно говоря, забытое небо. – Всё идёт совсем не так, как мы надеялись. Это свобода от людей, но... Волей-неволей Дремот навостряет уши. "Но"? Тут вообще может быть "но", тем более такое печальное? – Ребята напуганы. Рожка... она до сих пор не в себе, Свинка хотя бы держалась до последнего, но Рожка с самого... Часа Радости... – Не слишком ли сдавленно Пекло произносит два этих прекрасных слова? – ...не может оправиться, даже на речь почти не реагирует. А прошло уже сколько... Сейчас март или апрель? – Он вздыхает тяжко. – А ты ведь даже не знаешь о нас. Ты и мы как будто по-прежнему живём в разных клетках... – ПОЧЕМУ НЕ ЗНАЮ? – перебивает Дремот, искренне изумившись. Разумеется, он следил за ними, когда возвращался с нижних этажей. Произошедшее с Рожкой его даже не удивило. "Зачем думать о большом мире, когда целый мир у вас в головах?" восклицала она на занятиях с детьми, и это всегда вызывало чувство, что она повторяет внушённые, вбитые в её мозг слова, а потом, когда произошло что-то, к чему она не успела морально подготовится, потому что витала в облаках, она оступилась и провалилась в свою голову так глубоко, что не смогла или не захотела выкарабкаться. Он понял бы печаль Пекла, если б та была только из-за Рожки – ведь эта заблудшая душа теперь никогда не оценит благодати, которой её осенили. Он мог бы понять печаль Пекла, если б та была только из-за отстранённости – он упустил момент, когда нужно было быть совсем близко к Прототипу, готовым на всё, быстрым, свирепым и точным, и остался далеко позади избранных: теперь Дремот управляет всеми процессами Приюта, а Пекло просто оберегает своих дружков, ведь нет рядом детей, среди которых он имел хоть какой-то авторитет. Но печаль Пекла слишком тяжела и многословна, чтобы истолковываться так просто. – Что бы он ни планировал сделать... почему не закончил? И почему то, что должно было нас сплотить, нас разделило? Отчего-то Дремот, только что так ладно расписавший всё у себя в голове, начинает раздражаться. – ГЛУПЕЦ. МЫ ЖДЁМ! И Я ЖДУ, И ВЫ ЖДЁТЕ! ПЛАН... ЗАМЫСЕЛ... СЛОЖНЕЕ ТВОИХ ЖЕЛАНИЙ! – Очевидно, что Прототип умнее любого из них, знает и рассчитывает последствия каждого их шага, чтобы вести их к самому счастливому исходу. Ему видна целостная картина, им – обрывистые мазки; он особое существо, коему истина открывалась постепенно, через муки, и как вообще можно это игнорировать и предъявлять какие-то глупые претензии, Дремот не понимает в упор. – Я ВЕРЮ. Я... – вдруг ловит из хаоса мыслей более подходящее слово, чтобы твёрдо заключить: – ...ВЕРУЮ. И ТЫ ДОЛЖЕН! В зрачках Пекла что-то будто на миг замыкает. Излом вечно открытой пасти, обрамлённой светлым мехом, слегка искривляется. – Это трудно, учитывая, что теперь, когда сотрудники не мешают ему... нашими стараниями... ему будто больше нет до нас дела. По позвонкам ползёт холод, Дремота передёргивает от этой сводящей мышцы волны, жуткой своей внезапностью и силой. Тревожная, гадкая мысль, Пекло не должен был так говорить. Он допускает, что Прототип слаб и не мог сделать что-то без них? Он сомневается? – Он нам не показывается. Он ничего больше не обещает и не объясняет. А дети? Он же знает, что мы не навредим им, но всё равно не пускает нас к ним! – с нотой искреннего отчаяния восклицает пёс. Чтобы освободить лапы для как обычно бурных жестов, он сажает пустышку обратно на скамью (в этом весь Пекло: её можно просто бросить, ей не больно, но он будто видит в каждой из них живое существо, ребёнка или персонажа). – Когда ты последний раз видел его? Уверен, что он не бросил нас на этом дне? – ВИДЕЛ, – отрезает Дремот, вновь вспоминая, что был избран ещё задолго до Часа, и никому уже не превзойти его как минимум в близости к Спасителю. Но Пекло уже переключается на другое: – А еда тем временем заканчивается. Даже если рассматривать самый мерзкий из наших ресурсов – он тоже не вечен, а нас здесь – десятки тысяч! – ВАС... СЕМЬ. – О чём он вообще толкует? Глашатай практически теряет нить смысла, зацепившись за эту явную оговорку. – Я и малышей имею в виду! – Пекло уже заводится, соскочив со скамьи и взмахивая лапами. – Мир не сомкнулся на нас! А Кисси и Хагги? Доуи? Брон? Мамочка, Бонзо, ПиДжей? А чем, по сути, большинство из наших отличается от тех детей, которых Прототип надеется спасти своим методом? – Он качает головой. – Мы не можем их предать! Мы их уже предали, каждого из них, когда скрывали от них их будущее, отводили на процедуры, сдавали учёным и обещали, что их непременно скоро усыновят... Это правда. Но правда прошлого, которую надлежит забыть, ибо к этой боли нет возврата, и настали счастливые времена. Считает ли так Пекло? Очевидно, нет. – Я даже не знаю, что говорить ребятам, на что надеяться и чего ждать... – МНЕ... ХВ..ТАЕТ... СЛОВ... СОДЕ...ННО...ГО! – От волнения, лихорадочно-неприятного, голос коротит в разы сильнее обычного. Голос Пекла тоже становится глуше, налитый горечью: – Поппи бы до этого не довела. Да к чертям твою Поппи, хочется взвыть Дремоту, потому что не хватало ещё вмешивать эту мутную девчонку – а кто иначе мог внушить Пеклу, что двери "ПотехиЧас" откроются изнутри? – но вообще уже ничего не успевает вставить. Горечь Пекла льётся из его пасти и взгляда, почти видимая, и он практически кричит страшное, глядя в глаза: – Мне лгали всю мою жизнь, и теперь лгут снова те, из-за кого мы перевернули мир! Ради чего это было, Дремот? Акт мести, который утащил за собой и нас? – БЫЛО... НУЖНО! Ему – значит, им всем! – хорошо там, где есть Прототип и нет людей, а в мире наверху будет наоборот, он даже насчёт Лучшего Места не уверен, учитывая, что у Прототипа здесь слишком много работы. Как можно мечтать о мире, где всё придётся начинать с начала, где каждое существо будет смотреть на тебя с ужасом и брезгливостью, что бы ты ему ни сказал? – ЛЮДИ! НАС! НЕ ПРИМУТ! – Ну теперь-то конечно! – Пекло всплёскивает лапами. – Ты правда не поймёшь? Мы мечтали о свободе, но получили лишь клетку побольше размером. И непомерную тяжесть вины за содеянное... – ВИНЫЫЫ?! Динамик взвивается до скребущих ультразвуковых высот, и сам Дремот взвивается с места, едва не опрокинув лапами скамью. Пекло восклицает что-то ещё, но ужас и злость не дают его расслышать, да и больше вообще не важно, что ещё он сможет из себя извергнуть. Ему жалко людей!.. Он сожалеет об убитых убийцах!.. Он отталкивает высшее благо, дарованное им высочайшей ценой! Он и все они – как они непроходимо тупы, неблагодарны, порочны... И Пекло вынудил его слушать этот вздор, надеялся задурить голову и ему, сделать его предателем добродетели! Это подло, подло... – ГОВОРИШЬ... О ДАРЕ... ПЫТАЯСЬ... ПОДКУПИТЬ МЕНЯ! – На термос он не может теперь смотреть без отвращения, не швыряет его через всю поляну Приюта лишь потому, что одно касание противно, будто наступить в нечистоты. Шерсть вдоль хребта, как бы мало её ни было, встаёт дыбом, хвост судорожно дёргается. – Ох, да нет же! – Пекло быстро мотает головой, путаясь в ушах. – Святые кости! Ладно, я беру слова назад, если тебе так легче! Я вообще не хотел сегодня говорить о том, что думаю про Час... Но, значит, хотел когда-нибудь позже – когда усыпит бдительность. Когда глупенький Кот-Дремот забудется, провалится в ностальгию, и можно будет аккуратно подменить понятия, подкинуть мысль, что благо вовсе и не благо, а лучшее, что он сделал за четыре года, было – стыдно и думать – преступлением. Ясно. Всё ясно. Ох, как всё ясно. – БОЛЬШЕ... КО МНЕ... НЕ ЛЕЗЬ, – сплёвывает глашатай слова, точно куски падали, надеясь попасть в Пекло и стереть из его искусственных зрачков это гадкое выражение испуганной жалости. – И УНЕСИ... СВОЙ "ДАР"! И бросается прочь, таща за собой бесконечный лоскут хвоста и чувство крайней досады, а оборванный разговор, который начался и закончился не так, который вообще не должен был состояться, который осквернил его, грязной жирной плёнкой повисает над вечерней лужайкой Приюта. – Как связаны моя позиция и мой чай?.. – растерянно вопрошает Пекло, ещё не понимая, что отныне говорит с пустотой: таких Дремот слушать не будет. Да и далеко уже. – Я его не отниму!.. Если захочешь, забери!.. – доносится следом и медленно тает в воздухе. Дремот напоминает себе, что должен стараться лучше. Почему ничего не изменилось даже теперь, когда никто не сомневается в реальности Прототипа, когда он совершил им высшее благодеяние, когда их спасли? – потому ли, что они неисправимы по натуре своей, или всё-таки есть шанс их починить? Но он же не виноват, что даже слушать такие мерзкие вещи больно! Надо изменить тактику. Хватит с ними расшаркиваться. Если понадобится – он защитит и слухи о нём, пока его не будет рядом, заставит их заткнуть рты, заткнёт их сам – силой, чтоб из них не лились гадости. Какая ограниченность! Территория есть дом. Тело есть дом. То, что принадлежит отныне тебе, не ненавистным людям – твоё. Несовершенное, и искалеченное, и пахнущее пылью и ржавчиной, но пока это уже большее, чем было до Часа Радости, и лишь слепые и неблагодарные не могут этого понимать... Надо быть снисходительнее, у них ведь не было веры, к ним не спускались сияющие мудростью сверхсущества, чтобы протянуть заботливые руки – но проявлять снисхождение трудно. Вот только... "Учись терпению. Умей ждать." Никто не уйдёт от целиком заслуженной участи. Никто. Но время исправиться есть, и не Дремот дарует его, но тот, кто находится выше. ...А термос и впрямь стоит ещё четыре дня. На пятый его уже нет, не то чтобы Дремота интересовала его судьба, но его слегка это забавит – у Пекла ведь его "принципы", это точно был не он, а мелочь не сумела бы уволочь жестянку и тем более вскрыть. Если б Гиганты могли, как маленькие пустышки, хранить ароматы, следы бы пахли цитрусом – несомненно. Кто из них самый бережливый, знающий толк в запасах, и кто определённо считает лишним награждать редким ресурсом пропащую, по их мнению, душу? К тому дню Дремот наконец находит слово, которого ему мучительно не хватало; теперь ему ведомо, как называются те, кто бесчестно выступает против истины, кто разносит свою мерзкую, опасную чушь. Еретики.