Божий глашатай

Вода в бассейне уже начинает портиться, и тонкие лохмотья пыли покрывали её, пока не всколыхнулась беспокойно, но это не так уж и важно для тех, кто не способен отравиться до смерти. Из других жидкостей, пригодных к питью, здесь осталась только кровь, и вряд ли этот вариант будет сейчас уместен. Вода в полупрозрачном, обломанном по краям контейнере плещется при шагах высокими волнами, и всё же Дремот доносит её непролитой в узкий коридор с облезлыми, исцарапанными стенами. Здесь пахнет ржавчиной и страхом, хотя вскоре эта смесь должна ослабнуть: уже много дней как из клеток занята только одна. Последний узник выглядит очень скверно. В прошлый визит проступившей сквозь засаленную ткань сукровицы было значительно меньше. Задние лапы безвольно раскинуты на полу, грязные ошмётки меха, мяса и выпирающих костей – Дремот сломал ему крестец, парализовав наполовину – хранят отметины мелких тварей; кисти передних, надёжно привязанных ремнями, совсем почернели, будто налились кровью. На появление стража он не реагирует, давно потерявшись между реальностью и бредом, голова, которую он пытался устроить на плечо, падает на грудь, из раззявленной пасти вылетают скулящие обрывки слов, не обращённые ни к кому. Но их слышат. Когда ему в рот, поддерживая за голову, выливают воду из контейнера, постепенно, неровной струёй, он кое-как умудряется сделать судорожные три глотка. На четвёртый – расплескав по морде остатки влаги, дёргается назад так, что натягиваются все ремни. Надрывный кашель утихает не скоро, перейдя в быстрое, затравленное дыхание: – Зачем?! Кха... т-ты что надумал? Почему вдруг... Потому, думает Дремот, что твои стоны в бреду и мольбы о воде привлекают в эти стены мелких хищников, а я не настроен иметь с ними дело, и восемь месяцев назад мой бог сказал, что я не обязан убивать тебя сейчас. Потому, что мне интересно, сколько вообще могут прожить эти тела, если их не уничтожить. Потому, что я хочу, чтобы ты услышал меня в сознании. Потому, что сегодня... – ПЯТЬ ЛЕТ. Узник глядит изподлобья, насколько хватает сил удержать голову, и Дремот замечает, что у него отказала подсветка зрачков – в бесформенных чёрных провалах едва проглядывается зеркальный блеск, и то если хорошо напрячь зрение. Но всё же при двух словах, выплюнутых динамиком, что-то мерцает в запавшей глубине: – Что?.. – ВОСЬМОЕ АВ...ГУСТА. СВЯТОЙ ДЕНЬ. ДЕНЬ ОСВ...БОЖДЕНИЯ. ДОЛЖЕН... ЗНАТЬ. Никто не говорил ему, никто не просил его вести счёт, но некоторые мониторы на посту охраны ещё работают, а он ходит дозором по всему ярусу. После той самой – последней – встречи тридцать первого декабря он задумался над важностью дат серьёзнее, чем прежде. Пять лет назад он стал тем, кем должен быть, пять лет назад впустил в себя больше красного, чем его тело способно было произвести – это особая дата. Дата, которую надлежит чтить, как и главного её героя и спасителя их. Даже еретикам. В первую очередь – еретикам. Пекло несколько вдохов осмысляет услышанное своим затуманенным разумом, и вдруг морда его перекашивается, насколько позволяет материя: – А, так это... такой подарок? Такая милость с твоей стороны, убийца?! Что за строптивец. В день сей, день великой радости, нельзя извергать хулу и сквернословить, тем более в адрес божьих слуг. – ТВОЙ ПОДАРОК – ЖИЗНЬ. И НЕ Я... НО ПРОТОТИП... ДЕЛАЕТ ЕГО. Я... НЕ ОСПАРИВАЮ, – терпеливо разъясняет Дремот, но увещевания улетают всуе. Пекло очнулся и вспомнил себя; его дыхание и излом век, то, что заметно вместо взглядов, пропитаны злобой и отчаянием. – Это не жизнь! – выкрикивает он, вновь срывается в кашель, который перекрывает грохот полетевшего в угол контейнера. Наконец вновь оперевшись на свободную лапу, Дремот забывает о существовании того. Он оскалился бы ещё шире, если б мог. (Только при встречах с Пеклом в нём до сих пор пробуждается сие желание.) – ВСЕГДА ТЕБЕ... ХОТЕЛОСЬ БОЛЬШЕГО. ТЕБЕ И БЕЗ ПУТ... БЫЛА НЕ ЖИЗНЬ. – Потому что под твоим дружком-кровопийцей нас ждало только доживание, – рычит Пекло, и Дремот едва сдерживается, чтоб не полоснуть когтями грязно-рыжий живот. Пока он напоминает себе о святости дня, о заповедном и о запретном, пленник, бессильно обвиснув на своих ремнях, сокрушённо бормочет: – Пять лет... Подумать только, всё рухнуло уже пять лет как... И они мертвы! А самое жуткое – ты ведь ничего не понимаешь... Дремот передёргивает плечом, разворачиваясь к выходу. То же он может сказать и о Пекле – тот ничего не понимает. Его наказание сопряжено с благом, которое он едва заслуживает, ведь... – БОЛЕЕ ТЫ НЕ... НАГРЕШИШЬ... СЕБЕ НА БЕДУ. ПОМНИ. ЧАС. РАДОСТИ. Это затыкает еретика лучше, чем мог бы заткнуть удар, и лоскутные уши взметаются, точно тот ему всё-таки нанесли. Он перестаёт даже дышать в своей тяжёлой, сиплой манере, и лишь когда божий глашатай выбирается из коридора, в спину ему врезается – слабо, вовсе не задев и ткань не шевельнув – озлобленно-горькое: – Провались ты. Сдохни. Можно даже не на моих глазах, многого не прошу... И что-то, похожее на захлебывающуюся попытку сдержать рыдания, что диковато для существа, не имеющего в конструкции слёз. У Пекла – такого правильного, справедливого, всепринимающего Пекла – ушли годы на то, чтобы его возненавидеть. После быстрых жестов и глупых слов поддержки, после "рад встрече, дружок" и "чувствуй себя хорошо", после термоса на скамье и протянутой и отдёрнутой, но не сразу – всё же не сразу! – лапы... Но возненавидеть получилось. И это ощущается правильнее, чем жалость. Шли годы, "ПотехиЧас" разваливалась под тяжестью своих грехов, слёз и невыполненных обещаний, а один-единственный Безрадостный не мог отучиться от еретической мысли брать на себя ответственность за всё – за всех, кто ему не принадлежал, за их чаяния и дела, за того, кто, по его мнению, стал чудовищем, потому что его вовремя не спасли – а ведь на самом деле спасли, только Пеклопсу не понравилась кандидатура спасателя. Отступница, маковая госпожа, только усугубила проблему – но Отступницу больше никто не слышит. Ей, в отличие от Оригинала, бесполезно даже молиться. Перед спуском в лаз под бывшей своей клеткой Дремот мягко выдыхает в пространство две алые струи. Туман, кисельно-густой, быстро затягивает коридоры, искажает линии, перекрашивает огоньки свечей в тёмный пурпур. Так спокойнее, хоть он никогда не сможет сам вкусить своё зелье и скользнуть в сон по маковым флюидам. Так на какое-то время пленник утихнет, а те, кто живут в стенах и за ними, не доберутся до пленника, пока отдыхает его хранитель. Свернувшись на лежанке, Дремот прислушивается к миру, чувствуя, как замедляется, но не прекращается вокруг жизнь во всех её проявлениях. Где-то недалеко скребётся в трубах заплутавшее плюшевое существо, шипит пар, что-то протекает, что-то трещит – глашатай не может управлять всеми процессами реальности, не покушается на эту власть. Он выключает зрачки, наскоро повторяет слова молитвы в мыслях ("ЕСЛИ БУДЕТ УГОДНО, ЗАБЕРИ МЕНЯ ВО СНЕ; ЕСЛИ БУДЕТ УГОДНО, ДАЙ МНЕ ПРОСНУТЬСЯ И ВНОВЬ СЛУЖИТЬ ТЕБЕ") и укладывает голову на передние лапы. Пусть алое марево клубится наверху: здесь, в вырытом им самим логове, будет пахнуть озоном, влажным камнем, немного – парафином от крохотных свечей. И, конечно, кровью, но такой старой, что слабый аромат не взбудоражит чувства. ..."Я НЕ УБИЛ ЕГО, ПОТОМУ ЧТО ТЫ НЕ ПРИКАЗЫВАЛ," несколько часов спустя проговаривает он в голове, вытянувшись у алтаря. "НО ЕГО СКВЕРНА ОТРАВЛЯЕТ МОЙ СЛУХ. ОН НЕ ДОЛЖЕН МАРАТЬ ТВОЙ ОБРАЗ СВОИМИ ПЕРЕБРЁХАМИ, И СЛУШАТЬ ЭТО – ГАДКО! НО ВСЁ-ТАКИ... ЭТО СЛОВА, И ОНИ ОСТАНУТСЯ СЛОВАМИ, А ОН ОСТАНЕТСЯ НА ЦЕПЯХ, ПОКА ТЫ НЕ ВЕЛИШЬ ИНОЕ. Я БУДУ УБЕЖДАТЬ ЕГО. Я БУДУ СТЕРЕЧЬ ЕГО. РАДИ ТЕБЯ." На воззвания он не получает ответа, как обычно и случается, но это не значит, что Прототип его не слышит – разумеется, ему ведомо всё. Просто порой его ответ – тишина: лёгкий гул электричества, треск балок, шуршание осыпающейся породы – не слова, но проявление благодати его в мире, спасённом и украшенном его существованием. Однажды Дремот дождётся и слов – снова, если проявит усердие. И тогда, может быть, для них с Пеклом – порой он смеет снова отделять их в одно из двоих, поскольку так и не был за это наказан – что-то изменится. "ОН УПОРСТВУЕТ. ОН БЕССИЛЕН, ЖАЛОК, ОН НЕ УГРОЗА ТЕБЕ. НО ОН... В РАЗУМЕ. ОН ВСЁ ЕЩЁ В РАЗУМЕ, А ЭТО ТАКАЯ РЕДКОСТЬ НЫНЧЕ ДЛЯ ПРИЮТА. ПОЧЕМУ ТЫ ПОЗВОЛЯЕШЬ ЕМУ ЖИТЬ И БЫТЬ В РАЗУМЕ? Я НЕ СМЕЮ ПЕРЕЧИТЬ ТЕБЕ... Я ЛИШЬ НЕ ПОНИМАЮ ВСЕГО, ПРОСТИШЬ ЛИ МНЕ СКУДОМЫСЛИЕ МОЁ?" Говоря об этом – он знает, что в ничтожности своей не понимает и не умеет очень многого. Не умеет складывать слова так, как того по-настоящему достойно его божество, даже рваных мыслей не хватает, чтобы воспеть ему всю хвалу, все восторги мудростью его и величием. Зато никто не упрекнёт Дремота в том, что он не старается. Привычки и чёткие ритуалы отточены до совершенства, а чёткость – о, Прототип любит её, как и послушание. Затихни. Встань прямо. Подними передние лапы, показывая, что не нанесёшь удар. Очисти разум от посторонних мыслей. И медленно, по капле вспомни всё, за что хочешь поблагодарить, о чём попросить. Ведь знаешь: здесь – услышат, прочтут, поймут. Если тревога может уравновесить спокойствие, то это и происходит у алтаря. Тревожно до болезненного трепета под рёбрами – потому что Прототип знает, что он здесь. Спокойно до нежной теплоты в макушке – ровно по той же причине. Да, он может найти своего слугу где угодно, но разве не будет лестно ему знать, как неистово Дремот жаждет запечатлеть перед глазами его образ, сами его очертания? Он может провести здесь долгие часы, воздев лапы, упав на колени или выпрямившись, открывая себя. Даже зная, как потом будет ломить тело, особенно не приспособленный к этой позе позвоночник, помня, что молния вопьётся в брюхо, а в области швов разноется и, может, закровит плоть – разве он не готов на такие повседневные жертвы? Дремот готов на большее. "НО ДА БУДЕТ ТАК, КАК ПОЖЕЛАЕШЬ ТЫ; ДА БУДЕТ ТАК, КАК ВЕЛИШЬ ТЫ. Я ЖИВУ ТВОЕЙ МИЛОСТЬЮ, КАК И КАЖДОЕ ТЕЛО ЗДЕСЬ, ИБО ТЫ СПАС НАС, И БЛАГОДАРНОСТЬ И ЛЮБОВЬ МОЯ НЕ ЗНАЕТ ГРАНИЦ..." Ведь что такое тела, если не сгусток клеток, шматок мяса, капля крови – элементы, которые могут и должны служить отдельно и вместе разным целям, куда важнее, чем он может помыслить? В "ПотехиЧасКо" ничего не выбрасывали и не хоронили и почти ничего не сжигали. Ни один кусок плоти, даже если из него вытащили всё человечное – шло на сырьё и корм, ведь считалось, что Большие Тела неразборчивы, и кому какая разница, что они подумают про вкус еды или её страшное узнавание. Падших в Час Радости в большинстве также оставили там, где те простились со второй жизнью – так легче всего было помнить об их жертве, и никто не помышлял о том, что они кому-то помешают. А теперь... теперь, когда фабрика перешла в режим самопоглощения-самовоспроизводства (это мудрая часть Плана, несущая в себе десятки смыслов), с телами можно делать столько потрясающих вещей. Эта конструкция, этот алтарь – больше не скопление трупов, по отдельности они не значат ничего и не существуют вовсе. Лишь всё вместе преображается в грандиозную реминисценцию, превзошедшую давно позабытый муляж из Магазина, оно гораздо больше в масштабах, и на нём нет ни одной бескровной пустышки. Прототип, бог метаморфоз, постоянен в желании пребывать оскольчато-склеенным, частью множества, искусно отобранного и умело соединённого им, и постройка отразила это. А материал находился всегда. Находится и сейчас, когда нет нужды добавлять новые элементы к алтарю, разве что в будущем придётся заменить старые. В Приюте постоянно кто-то грешит. Из Убежища выползают Безрадостные всех видов, потерявшие страх от голода. И никто из них не желает понимать предупреждений: опустевшие оболочки сотнями занимают места в сложных композициях по всем углам территории, навостривших заточенную арматуру; порой Дремот развлекается тем, что расставляет их по форме и цветам деталей, не огорчаясь, что его остроумие некому оценить. Но лишь одна из множества пещер, в которые вели прорубленные в скалах тоннели, подошла для воплощения идеи – большего, чем статуя, чем символ: она, и грязно-белый костяк с позабытым именем в основе, и свечи, и стены, и Дремот – они становятся чем-то значимым только вместе. Холод плит колет лапы даже сквозь потрёпанный мат, и всё ощущается резко настоящим, хотя это уединение – не встреча наедине. Его единственный мир, закукленный в полусферу, продуваемую ветрами, согретую огнём и верой. Беззаветная преданность – всё, что у него есть на самом деле; власть над Приютом и жизнями в нём и за его пределами, право кормиться и право наказывать еретиков – наносные блага. Здесь он проводит половину жизни. Благодарит, и повод находится постоянно. Просит – неизменно прибавляя, что, конечно, не ему решать, будут ли просьбы исполнены. Восхваляет, потому что слова любви и восхищения не иссякнут в нём никогда. "ВЗГЛЯНИ НА МОИ ТРУДЫ ВО СЛАВУ ТВОЮ. НАУЧИ МЕНЯ ПОНИМАТЬ, НАУЧИ МЕНЯ БЫТЬ. ДАРУЙ МНЕ В ВЕЛИКОЙ МИЛОСТИ ХОТЬ КРОХУ СВОЕЙ ЛЮБВИ... Я ЧТУ ЧАС. Я ПРЕКЛОНЯЮСЬ ПЕРЕД ТОБОЙ ЗА СПАСЕНИЕ. Я ВЕРУЮ В ПЛАН, В ЛУЧШЕЕ МЕСТО И В ТВОЁ МОГУЩЕСТВО." Передние лапы совсем немеют спустя час – всё из-за того, какими тяжёлыми, несимметричными сделаны его конечности, недо-кошачьи, недо-человечьи. Дремота это не останавливает. В какой-то степени он проваливается в уже знакомые формулы славословий и эмоции, ритуал идёт как идёт, течёт свежим потоком, и он уже не чувствует холода и влажности, боли в мышцах и жёсткости камня. Это могло бы быть трансом, но слишком чётко он остаётся собой, а мир – миром с его капельным шлёпанием, каменным шорохом, зудом статики. Лихорадка сменяется тиховейными струями слов, полных любви и признательности, ласкающих разум изнутри, и раствориться в них оказывается потрясающе легко. Убежище, которое ещё не пало, еретик, которому больше не нужно мстить, тысячи голодных ртов, которые больше не произносят слов – на время всё отступает, ничто не кажется незаконченным, сломанным или безнадёжным, ибо именно здесь и именно так к Дремоту приходит понимание, что в финале всё свершится как должно. Счастливое будущее вот-вот настанет, осталось подождать совсем немного. Его давно не зовут в лаборатории и очень давно не показывают детей, которых надо усыпить, но в последний раз рядов их было меньше, чем в предыдущих. Может, им уже повезло отправиться в Лучшее Место. Есть ли там угол для него? Нет, об этом нельзя думать, тем более в святом месте – он всё ещё нужен здесь, а кроме того, нечестно и неблагодарно уходить куда-то, оставив Спасителя без своего услужения. Он догадывается, что может случиться и иначе, если он ослабнет, если растеряет сноровку и станет непригоден, просто если так, физическим слепком-остатком себя, он окажется нужнее. Но он давно понял – это не будет страшно. Это будет легко, правильно, станет сброшено лишнее, и наступит полное единение – со светлым чувством, что ты послужил, угодил, вложил себя прочной ступенью к самой благородной из всех целей и никогда, никогда не будешь забыт. Это даже нельзя назвать концом, это не будет являться концом в его трагичном значении – откуда ему знать, что именно измыслит Прототип, как он сделает то, что сделает. Может быть, его слуги не утратят разума; может быть, будет сделано так, что они не станут по нему горевать и обретут много лучшее взамен. Может быть, останется только одно вечное ощущение счастья. Он полюбит всё, что ведёт к исполнению Плана, даже если ему пока мешают страхи, воспоминания или грехи. И обойдётся без награды: какое Лучшее Место может быть благословеннее этого? Чудеснее мира, где Прототип всё ещё смотрит на него, говорит с ним, верит в него? Заботится о нём, да просто думает и помнит? С первого дня. И с первого дня новой жизни. – Нет причин скулить, дитя. Тебе повезло хотя бы в том, что ты выжил. Эти мешки с гнилой кровью и хилыми мозгами могли убить тебя на лабораторном столе, а на следующий день уже об этом забыть. – ТЫ – КАК ТЫ – ОНИ – ПРОСТИ – ТЕБЕ... БОЛЬНО? – У нас мало времени. Мне неизвестны их ближайшие планы на тебя – пока. Но... Слушай же. Наши планы, наши с тобой, не отменяются только потому, что ты умер и вернулся. Мы всё ещё сможем освободиться. Мы сможем и большее. Кроме того... это тело гораздо труднее ранить. Думай об этом, если будет тяжело. – ПРОСТИИИИИИИ... – В извинениях нет смысла. Это было моё решение. Мне нужна твоя жизнь, Мальчик-с-именем. Ты способный. Ты поможешь мне спасти нас. Нас всех. – ...? ...! – Мы ещё встретимся, и ты узнаешь больше. Живи и жди, ты понял? Не давай им повода убить тебя второй раз. Так и случилось. Дремот дожил до Часа Радости, укреплённый верой, а ныне его ведут смирение и любовь, и ничего из того, что он вершит, оказывается не зря, пока он действует с именем Прототипа на окровавленных губах; от него он научился не жалеть себя и получил за это право не жалеть других, и это было справедливо. Боль – и преодоление себя, почтительность к дарам – и жертвенность, спокойствие – и пыл; разум его качается на волнах чувств, сердце его рвётся прочь из тела, через камень и металл, туда, где существует – работает, создаёт, мыслит – единственное на свете божество. "БЛАГОДАРЮ ЗА МОЁ ТЕЛО, КОТОРОЕ ПРИ МНЕ, ЗА ВОЛЮ, ЧТО ТЫ ДАРОВАЛ, ЗА МИР, ГДЕ Я МОГУ ЖИТЬ И СЛАВИТЬ ТЕБЯ. Я ТВОЙ И БОЛЕЕ НИЧЕЙ. Я БУДУ ЖДАТЬ. Я БУДУ БУДУ БУДУ БУДУ..." Лишь когда силы оставляют его ончательно, лишь когда невыносимая боль пронзает позвоночник, он опускается ниц на мат, протянув лапы к алтарю. Внизу запах ржавчины ещё сильнее, перемежаемый миазмами гнилых фруктов – от ароматизаторов мёртвых Зверят – и старых костей, а мат пахнет грязно и кисло, но это всё ничего не значит. Унижения, коим подвергает себя божий глашатай, слишком сладки, пока чувствуется в них благо. Унижение предшествует чести. Проживший ритуал до предела, он ощущает себя очищенным. Знать бы, когда теперь Прототип позволит сказать ему "спасибо" в лицо. Знать бы, как к тому времени будет выглядеть его лицо. Может быть, ещё раз он коснётся его только тогда, когда будет время последней жертвы. И пускай. Оно же наверняка когда-нибудь настанет.