Божий глашатай

"Спаситель, Спаситель, Спаситель. как я тоскую без тебя, вернись ко мне, снизойди до меня... ты велик, ты невероятен, ты прекрасен, ты совершенен! сокрушаешь врагов своих, слугам же своим даруешь милость, и я – я буду следовать за тобой и любого, на кого укажешь, ввергну в прах!" Горячечные страстные слова, которых нет. Которые не будут произнесены, но останутся начертаны на изнанке мозга и будут перегонять по буквам кровь и ликвор. Дремот повторяет их сейчас, пока бежит по коридорам нижних цехов, с каждым годом всё сильнее облезающими краской и осыпающимися кирпичом. Он повторяет их по утрам и вечерам, когда особенно тяжко становится в одиночестве без голоса-из-голосов в голове, и чудится, будто тонкая нить протягивается от разума к разуму через все стены и перекрытия, образовывающие их старый-новый-единственный дом. Да, Прототип хранит его; да, его любовь и заботу он чувствует в себе незримо каждый миг, где бы ни находился – и всё же каждое приглашение вниз возрождает какую-то часть него, об угасании которой он даже не ведал. И он знает: спускаться следует готовым и очищенным. Особенно теперь, когда есть вещи, с которыми он не может справиться сам. Когда нужно, чтоб разрешились сомнения, пришёл покой в разум, забрезжило единственно верное решение диллемы. Привычка говорить, зная, что тебя услышат, но не ответят (если не случится чудо), обретает причудливую, но, несомненно, правильную форму. Мысли, которые хочется выплеснуть, выкричать, для которых недостаточно увечного динамика и заострённых когтей, в процессе рождения окрашиваются в невероятные оттенки, блестящие, как мыльные пузыри. Дремоту кажется даже, что этот поток слов струится по клеткам мозга без помех, хрипа и скрежета, и это не его голос, но какая-то не существующая лучшая версия его выпевает звонкие, сверкающие слоги. Он хочет оставить это, беречь, развивать, распространять. Что-то вроде постоянного подбора слов, и запутанная память за вуалью из грёз и кошмаров, принадлежавших иному телу, подсказывает тишайшим шёпотом, что это называется молитвой. Не этот ли сгусток памяти взвихрил и выбросил на поверхность слова "еретики", "алтарь", "благодать" и "грех"? Таятся ли в глубине другие, такие же возвышенно-прекрасные, едино подходящие Спасителю? В таком случае это всё, что стоит сохранить из той жизни. "я твой. я твой. каждой костью, каждым швом и каждой каплей крови, все мои помышления о тебе, все мои деяния в угоду тебе. волею твоей живём мы, ибо ты спас нас – изо дня в день ты терпел муки и всё же не сдался, помня о нас. все мы, рождённые в муках, ничто перед страданиями, кои ты перенёс. только ты достоин любви и почитания, жизнь без тебя темна и несчастна, и сердце моё всевечно открыто тебе..." Складывать из чёрточек рисунок, складывать из слов молитву – всё одно. Это заметнее, чем монумент – алтарь, вот чем стала новая постройка, она по-особому пахнет и ощущается – и сложнее, и это чувствуется правильным – прилагать больше усилий. Ум, чувства и воля объединяются в служении, и из правильного рождается святостное, из горячего желания – пылкие поступки, и всё это приближает к Прототипу и его спасительному свету. Так думает Дремот, пока минует баррикады из стульев, канистр и выломанных решёток, пока протаскивает себя через обвалы, пока спешит на заветную встречу через половину "ПотехиЧас". Коридор за коридором – груда обгорелого плюша с воткнутыми в неё вилами – обрушенный кусок стены с разбитой панелью для ХватПака – обглоданный скелет в обрывках жёлтой формы – ярко-жёлтая же полоса вдоль пола, вертикально делящая его пополам. Как канат над пропастью, ступай осторожнее, "не коснись трещины", "пол это лава", детские суеверия. Чужие владения, под оком Прототипа хранимые, честно отвоёванные у тех, чьи кости гниют теперь по углам. Патрулируемые кем-то другим. То ли целеустремлённо, то ли неприкаянно слоняющимся по бывшей (и лишь отчасти нынешней) Тюрьме и каменно-земляным тоннелям. Дремот скребёт лапами, тормозя, поскольку явно чует постороннюю примесь в затхлом воздухе. На его тонкий нюх это и не запах – вонь. Очень грязная и очень химическая – будто её владельца регулярно обливают спиртом, или он трётся о металл и лижет его – хотя тот, о ком Дремот думает, не имеет языка – или вообще и то, и другое. Чем ближе он к люку воздуховода, словно специально заточенного под его (на самом деле не его) габариты, тем сильнее становится запах. Но через это место так удобно срезать путь, что с неудобством он готов смириться. Намерен смириться. Едва ли неудобством станет то, что принёс запах – крадущийся за стеной ком шерсти и пряжи на крупных лапах. Осторожно обогнув вяло искрящийся кабель, Дремот подбирается к люку, изъеденному ржавчиной. А через пару мгновений понимает, что, если бы не кабель, успел бы в него залезть до того, как показался из-за угла страж яруса – пыльное, но всё ещё яркое пятно на фоне грязно-графитных стен. Судя по недовольному ворчанию, всё, что надо, оно тоже учуяло. Круглая лупоглазая голова – это существо слепо, и ему всё равно, что намалёванные зрачки смотрят в разные стороны – покачивается, принюхиваясь вертикальной щелью-пастью, и пытается удержать истерзанные останки неопределённого цвета и запаха. Но челюсти хлопают звонко, пасть – словно мусорный бачок с лезвиями шредера, больше рвёт, чем кусает. Мессиво мяса и плюша в итоге влажно валится на пол, и когтистая лапа, грязная и исцарапанная, нервно подгребает его под брюхо – будто Дремот претендовал бы на эти объедки, право слово. – Рррау-ррах! – Ярнаби выгибает спину, распушившись до размеров кресла-мешка из разноцветной пряжи. Из её недр доносятся несколько ритмичных трелей, кои сопровождаются пощёлкиванием зубов, когда половинки лица трутся друг о друга, и в проёмах вздуваются и лопаются кровавые пузыри. Рот Ярнаби всегда в крови – чужой и своей. Дремот смотрит на него свысока (а как иначе, в любом из смыслов), эти попытки казаться большим и грозным сработали бы на мелкой игрушке, но не на нём. Что ж, он мог забыть прижизненную личность Пеклопса ("НЕ ДУМАТЬ! НЕ СЕЙЧАС!"), но точно не Квинна, если ещё и присовокупить, что и сам Квинн никого не забывал. Наиболее лестная характеристика, что приходит в голову – "тихий псих", причём иногда переходящий в "громкую" стадию. Теперь же... его можно даже немного пожалеть, ибо в эту несуразную голову ожидаемо не вместились мозги – и это значит, что ему никогда не удастся объяснить истинный ход вещей. Ярнаби – самый злосчастный и счастливый из еретиков на фабрике, навеки преданный не богу, но дьяволу, падшему, пленённому, презирающему их всех, включая свою сторожевую зверюшку. Участь незавидная – была бы его воля, Дремот, может быть, и избавил бы его от страданий жизни без Спасителя, как избавлял ПиДжеев, Бронов и прочих КотоФеток. Зашиб бы этим трёх птиц одним камнем: Сойер остался бы без слуги, население завода без пищевого конкурента, Оригинал и его подчинённые без потенциальных проблем. (Этот огрызок от Квинна так жалок со всеми своими спутанными нитками и кровавыми потёками, что мир Плана прекрасно обошёлся бы и без него.) Увы, приходится соблюдать грань. Терпеть и покушаться разве что на целостность, но не на жизнь. Ярнаби и не понимает, что защищён, пока работа Прототипа и его узника не завершена, пока действует договор с честными условиями – хоть это больше, чем Сойер заслужил, зато показывает благородство Спасителя. Не неприкосновенный, но – весь срок, что жив и полезен Доктор – пасть от лапы Дремота не должен. Прототип выразился ясно на этот счёт. Ждать. Не забегать вперёд. Прекрасно, что к самому Доктору – к его телам в грязных балахонах – это не относится: пусть тем не больно, когда им отрывают конечности, бьют мониторы, выкорчёвывают провода до плеска масла, но это всё ещё месть. Всё ещё напоминание, как уязвим последний на "ПотехиЧас" человек-нечеловек, годами калечивший их тела и души, а ныне неспособный даже лично покинуть комнату, ощутить вкус еды и мягкость материи под пальцами. И к такой твари Ярнаби привязан до визга! Это к нему он побежит, когда наиграется, наплевав на то, что, будучи человеком, тот его предал. Свою жалкую добычу предложит ему, забыв, что ей побрезгуют, как и всегда. Ради него территорию от вторжения он пытается защитить по мере всех своих нелепых сил, отчаянно пыхтит и качается на лапах в подобии ложных выпадов. Не может же он позволить, чтобы пришелец воспользовался его проходом при нём! Но позволить придётся. Дремот не дожидается, пока Ярнаби наберётся храбрости на настоящий бросок, потому что он должен понять, что кара последует вне зависимости от того, атакует он или нет. Три алые струи вмешиваются в воздух, растекаются клубами – лев рвано взвизгивает и отшатывается назад всей своей лохматой тушей. – Ррррау! Вррр... рьяу... В его глотке что-то клокочет, и он, загребая лапами, бросается прочь, так и не подняв плюшево-мясные ошмётки. Понятный рефлекс – бежать от макового дыма, потому что тот убивает. На этом ярусе водится лишь такой, усыпляющий навсегда, его жителям достаточно почуять мак и увидеть красное – тем, кому есть чем видеть – чтобы остеречься и долго ещё не соваться в "заражённый" отсек. Игрушка Доктора не исключение. Пусть жмётся мордой в пол и скулит, беспомощно слушая из-за угла, как скрипит крышка воздуховода. Конечно, он чему-то учится. Однажды он окажется недостаточно расторопен, вдохнёт слишком много дыма и, заснув, проснётся, и это будет переломным моментом, после которого рисковать он станет чаще, поняв, что его пока не пытаются именно убить. Но на него всегда будет находиться управа. И что вообще о нём думать. Где, например, будет его хвалёная преданность, если однажды Прототип позовёт его тем самым голосом, на который он с такой готовностью бежит? Он ведь даже не поймёт разницу. Дремота окутывает гордость за то, что у него всё совсем, совсем по-другому – выше, честнее и правильнее. "Спаситель, Спаситель, мой всевечный Ангел-избавитель. скажи мне, что твоя мощь растёт день ото дня, скажи мне, что я угодил тебе, скажи мне, что План исполнится, когда и как ты того захочешь. только волею твоей мы живы и свободны, и всего лишь одного я смиренно попрошу сверх: научи меня всегда следовать тропой твоей, уповать на тебя, служить тебе телом и разумом, ибо это есть наивысшее благо..." Все разумы и сердца открыты ему, а Дремот открывает с особой охотой. Так было сказано – много лет назад, когда даже до людей дошло, как отвратительно и подло разлучать его со Спасителем, и Дремот увидел его вновь. Якобы укрощённый, безобидный, после жестокой борьбы отдавший право на имя, он переживал новую Тюремно-лабораторно-Приютную жизнь от встречи до встречи, от явления до явления. Когда под надзором людей случилось первое, он едва поверил, он бросился к тому, кого был лишён целую ледяную вечность – и, к бесконечному ужасу своему, не сумел выдавить ни слова из недоделанного голосового аппарата. Тот перемкнуло, как перехватывает дыхание у живых, и звуки стали столь же недостижимы, что и слёзы. Но Прототип, как всегда, оказался мудрее. И мягко прошелестела по изрезанному черепу статика. "Говори в голове. Говори у себя в голове, Мальчик-с-именем. Я прочту тебя – так будет проще, чем надрывать дефективный аппарат." "ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ ВСЕГДА?" "Конечно. Я знаю всё, что с тобой происходит. Ты сомневался? Напрасно." Воспоминания придают Дремоту силы пробуриваться в глубину фабрики, перепрыгивать ямы, наполненные арматурой и костями, следуя по навсегда запечатлённому в голове маршруту. Через тоннель из обломков перекрытий, провалившихся кусков стен, раздавленных шестью клешнями приборов, потом вдоль ленточной дороги, потом через капсулу, где брызжет фальшивый дождь, мелкий и какой-то жёсткий, пахнущий железом. Потом становится светлее – в новой секции много льдисто-голубых ламп, а стены побелены. Здесь могло бы быть неуютно, тоскливо или даже страшно, но каждый миг пребывания здесь напоминает, что эти места больше не принадлежат людям – трещины в разбитом полу от тяжёлых острых шагов, затянутые пузырчатым гелем инструменты на столах и брошенные халаты на стульях. Непохоже и на Приют, Тюрьму или Ничейные земли. Тут всё пропитано особым духом, привкусом, которого не было в дни мучений до Часа. И в тишине мира, где существуют только двое, за неимением привычного фона из скрипов и порыкиваний-визгов-стонов лезут вперёд другие звуки, ненавязчивые, но особо чёткие и непохожие на то, что осталось позади. Гул осушителей воздуха, прерывистый – будто дышат огромные лёгкие. Писк или сухое жужжание приборов, поддерживающих жизнь этого места. Ровно-предсказуемое зудение длинных ламп, каковые заменяют своевременно. А вскоре – кое-что ещё. Некий напев, песня без слов и даже без слогов, "мурлыканье под нос" без способности мурчать и носа, незнакомое – на расстоянии Дремот пытается угадать мотив, но понимает, что никогда его не слышал даже от Прототипа. "Ла‐ла, ла-ла, ла-ла, ла-ла, на-нана, на-нана, на-на, на-на", оно чем-то тревожит, будучи отличным от мелодий "ПотехиЧас", но также и завораживает. Его придумали не здесь, это ясно. Почему-то под него хочется двигаться быстрее – что Дремот и делает. (И потому, что ждать уже невмочь, немыслимо) И вот оно – в конце коридора-за-коридором, внизу – огромный аквариум или стенд, кукольный домик без крыши с прозрачными стенами, тремя с половиной, поскольку другая половина лежит в руинах, вымащенных в лестницу. Серпантин проводов окутывает зависшие в незавершённом падении плиты потолка. Красная дымка стелется по комнате, которая при людях могла быть лабораторией, но по воле Прототипа стала чем-то новым. Ей немного остаётся до тронного зала, мастерской (что не одно и то же с лабораторией) и личных покоев, и закономерно и естественно, что назначения половины предметов и приборов Дремот не понимает. Только здесь по-прежнему движутся центрифуги с кровью, только здесь шкафы есть кому запирать на ключ и отворять. А слоги мелодии звонко стучат по обломкам, набирая силу в вышине. Дремот судорожно вздыхает. Трепетать перед тем, как вступить под око Прототипа, стало привычно, но в прошлые годы он не волновался настолько сильно – до дрожи меж рёбер и покалывания в лапах. Может, тогда он ещё не понимал всего величия Оригинала и всей своей ничтожности перед ним, а теперь прозрел и ведёт и чувствует себя как подобает. Но надо научиться справляться с этим – благоговение должно сопровождать миссию, а не мешать ей. Продолжить подбирать слова? Подкрепить жестами? В праведном страхе, как и в вере, сила его, и в нём нет ничего плохого, когда он уместен. Потому что вот он – во плоти и в металле, Спаситель, всесильнейший. Тот, кто есть, и тот, кто будет. Глашатай издали видит, как блестят его руки, собранные из игл и костей. Блестят латунные бубенцы на колпаке, блестят стержни, выходящие прямо из спины. Он даже пахнет блеском – пронзительно острым, холодным, карающим. Это и запах железа не меняется в нём никогда, хотя прочие запахи переменчивы, как и сам он – фарфором и кожей он пахнет то сильней, то слабей, запах мака Дремот угадывает, но ощутить не может, а запахи ржавчины, требухи и машинного масла проходящи. Он занят: разбирает не органику, но железо – развинчивает и паяет какой-то прибор со множеством осей, оканчивающийся клешнёй. Длинные игольчатые пальцы аккуратно сжимают инструменты и проводят манипуляции так быстро, что глаз едва успевает их зафиксировать, но не осознать. К тому же, хоть Дремот готов следить за этим действом неотрывно, он не может не отвлечься на новые украшения, то ли пришитые, то ли привинченные прямо по позвоночнику, между стержнями. Три головы мелких Зверька – Заи без ушей, Буббы без хобота и кого-то полузнакомого из линейки, никогда не вышедшей из лабораторий – жёлто-чёрная... ящерица? Тревожно-мелодичное "на-на-на-на-на–на-на-на-на-на, на-на-на-на-на–на-на-на-на-на" обрывается, будто отключённое тумблером, когда Гигант решается сделать несколько шагов вперёд и вниз. Он ещё не достигает пола, упираясь когтями в белопыльные обломки, но о его присутствии уже знают. – Вот и ты, – Что-то вроде тусклого света вспыхивает в глазницах и ртах Зверят, а гулкий голос утончается в пределах одного звука, становясь женским: – Хорошо. Замечательно. Но почему-то эти "хорошо" и "замечательно" звучат вовсе не так, как должны звучать "хорошо" и "замечательно"; таким голосом можно было бы вскипятить воду в мензурке. Этот голос Прототип забрал у Джессики Ньюман. Клац-клац-клац, ноги-клешни пробивают пол, переставляют себя правее и ближе, открывая белизну лица, бант на рубашке, потушенный круглый фонарь и нижние рёбра в обрамлении карминового металла. Третья рука, подсаженная под нижние рёбра – с красным мехом, стёртым почти до кожи, если не до кости – извивается, будто не находя себе места, пока не повисает расслабленно, не достигая пола. Глашатай спешно пригибает голову и наполняет её сверкающими словами, пока Прототип смотрит, а потом начинает говорить уже своему слуге в лицо, и трескучие помехи преломляют голос. Не полностью его собственный, что само по себе ещё не знак: – Раз так, то позволь узнать, что ты творишь? Не много ли ты на себя взял? От такого начала у Дремота леденеет всё нутро, и что-то из внутренней электроники испускает слабый писк. Он не посмел бы... Где он ошибся, где согрешил? – Тела Сойера. – Жёлто-оранжевый глаз сияет с высоты. – Я разрешил тебе уничтожить одно. Два. Даже три, наблюдать за тем, как он бесится, было занятно. Но какого чёрта ты настолько увлёкся? Понимание током пронзает нервы, колкими мурашками разбегается по фетру, заставляет судорожно дёргаться голову и плечи. Раздавленный и перепуганный, ненавидящий себя за то, что подвёл, вызвал гнев, что-то испортил, Дремот в лихорадке собирает клочки слов, чтоб оправдаться: – ОН ВРАГ! ОН – БОЛЬ! ПОЧЕМУ?.. Прототип обрушивается на него, сверкающий, оглушительный и, несмотря на почти ровный голос-из-голосов, крайне рассерженный: – Потому что ты ничего не смог поделать с пластилиновым громилой. А Харли – смог. |И, как ты думаешь, каким образом его андроиды должны расставлять по этажу ловушки с азотом, если до цели доходит один из пяти? А благодаря кому так происходит? Среди прочих голосов в речи прорывается и голос Доктора, от которого становится совсем плохо, слишком крепки его ассоциации с удушьем, мукой, скальпелями и зондами. Дремот прижимает уши, припадает к полу, жалея о неспособности просочиться сквозь перекрытия и презирая себя за желание укрыться от взора Прототипа; заслужил... Поддался гневу, точно эгоистичное дитя. Забылся – опять поставил свои эмоции прежде Плана. Ну почему ему никак не удаётся перенять у Спасителя лучшие его черты? Почему он так глуп и неблагодарен? Прототип продолжает хлестать его голосами палачей и собственным, почти разочарованным: – Терпение. Умение выждать и обуздать себя, когда надо. Научись наконец видеть долгосрочную перспективу. Я говорил тебе об этом шесть раз, а теперь тебе понадобился седьмой? Из холода Дремота бросает в жар, точно вскипела вся кровь и выжгло воздух из лёгких – его почти не хватает на вдохи. – НЕТ! ДА! ПРОСТИ, ПРОСТИ, ПРОСТИИИИ!.. – Уймись. Это в любом случае более не важно. Клац-клац-клац, скррр, зззум – клешни переносят владельца на несколько футов, тело скрежечет металлом и шуршит резиной, жёлтые блики пляшут на полу. Прототип, смыкая пальцы одной руки, берёт её в другую, связку лезвий, каждое длиннее человеческой руки. Эти ладони, длани Создателя и Спасителя, отнимающие и дарующие жизнь, ныне покойны и почти мягки в движениях. – Я намеревался сообщить тебе весть. Убежище сильно ослабло после некоторых событий. Ты продолжишь наблюдать за ним и делать то, что делаешь обычно, но... Отступница больше не с ними, и вскоре всё схлопнется само собой. Ещё не оправившийся от стыда Дремот внимает, едва веря ушам. Не верить нельзя, невозможно, но вдруг его подводит слух или разум? Если же нет, то он пропустил нечто очень важное. Очень значимое. Скррр – с таким звуком прокручивается лицо Прототипа, и глаз его смотрит на Дремота искоса – многозначно: – Впрочем, ты ведь и так уже разобрался с предателями из твоей линейки. Действенными методами. "РАЗДЕРИ МЕНЯ ДОКТОР", это констатация факта, а не вопрос! И весть о том, что самый злокозненный из еретиков жив и в плену, застревает у глашатая в глотке. Прототип в любом случае должен знать... не намекает ли он... ведь Пекло!.. ну да, он разобрался и с ним. После смерти Бобби Пекло ничего не говорит, больше не всхлипывает, почти не дышит. Вопрос времени, когда это закончится. И если он об этом заикнётся, закончить придётся немедленно. Но он правда почувствует наконец облегчение, если ему скажут словами, как поступить. Двое других умерли слишком быстро, поплатившись за все преступления против Прототипа, последний же... недавно был жив. Это можно было использовать. Они не говорили о раскаянии, потому что были безнадёжны; не говорили о тайных ходах, паролях и ловушках, потому что не знали? – не потому, что он неправильно спрашивал? Их больше не спросишь. Дремот не знал, угодно ли будет Прототипу спросить лично. Потому что не вызывало ни трудностей, ни радости допрашивать Пекло – не называть имя! – но уже можно? – имя тащит за собой звуки и картины, хруст и влажное хлюпание, и его глаза тоже ещё светились – и глашатай решает ждать, ему хочется ждать, ему кажется правильным ждать. Переложить это на того, за кем последнее слово. Пока еретик, по крайней мере, никуда от него не уйдёт, даже в смерть. Свой промах Дремот уже осознал. Вот только Прототип вовсе не развивает тему, будто ему нет дело до окончательной участи того, мысли о котором его глашатай всю дорогу прятал по углам сознания, боясь омрачить встречу. Он, слегка покачиваясь, смотрит внимательно, но как будто бы насквозь, далеко, через кости и стены смотрит в картины будущего, а не в нынешний Дремотов разум – так, словно его сейчас интересует будущее больше, чем прошлое, какой-то решённый вопрос и остатки последствий, которые скоро будут устранены. – Так что оставь Сойеру его злосчастные игрушки. У тебя теперь хватает и своих, не правда ли? Твоё дело – наблюдать и пресекать попытки безумцев совершить нечто отчаянное из последних сил да следить за Приютом. Ну так и продолжай в том же духе. Чуть смешавшись, глашатай покорно кивает, но в голове его толпятся вопросы. Один из них, возможно, даже не самый нелепый – а Ярнаби относится к таким игрушкам? Но как будто Квинн его когда-то интересовал, как будто Квинн ещё что-то значит – зачем и почему, когда есть этот, сохранивший разум и каждое своё греховное убеждение. Ну почему он так не хочет, чтобы Пекло умер нераскаявшимся? Почему это всё ещё так запутанно? Да и какая разница? Теперь-то точно получится переломить и его, и его упрямство, ведь больше нет того, за что он так радел. То, что Убежище оказалось обречено, прекрасная весть, подтверждающая праведность Плана, так какие ещё доказательства ему нужны? Кроме того, момент упущен. Ему довольно того, что Прототип более не сердится. Если он вновь заговорит о пленных, Дремот подчинится его решению, только тогда. Он волен сделать это в любую секунду – заглянуть в голову своего слуги и отдать чёткий приказ. Он... – Это всё. Надеюсь, ты усвоил информацию. Скррр, клинг, фигура его поворачивается к нему полубоком, и свечение в отверстиях мелких голов угасает вместе с эхом голоса. Дремот почему-то вздрагивает всем телом – до хвоста, валяющегося где-то позади. Ему недвусмысленно дали понять, чтобы он проваливал, верно? И что только такого обращения он сегодня и достоин. Эти встречи с Прототипом стали так редки. Дремот провёл почти весь первый год после Часа у его ног, а теперь видится с ним раз во много месяцев и не смеет смотреть на него дольше, чем длится речь. Молитвы помогают переносить разлуку, но пока не получается убедить сердце и мозг, что это равнозначно. Может, отчаяние, а может, душевная боль толкает его, бьёт прямо в голосовой аппарат, заставив его исторгнуть из себя жалкое: – МОЖНО... Я... ПОБУДУ ЗДЕСЬ? Скрежечущие звуки замирают. Прототип разворачивает к нему чуть склонённую набок голову, и концы колпака с бубенцами почти падают ему на плечо. – С какой же целью? В ожидании новой задачи? Твоё присутствие не необходимость сейчас. Беда в том, что Дремот это прекрасно понимает и не может объясниться. Вряд ли сейчас он вообще заслуживает поощрения... Но он смиренно ждёт. Принимает жёлтый взгляд, ощупывающий его, раздвигающий границы тела и тёплым светом пронизывающий мозг. Высшее сознание, от которого не спрячешь страхи и желания. Сканер, совершенный, безошибочный, справедливый вершитель. "Спаситель. Спаситель. Спаситель. господин мой. снизойди-следовать-ввергну-волею твоей-каждой костью каждым швом..." В безголосой почти-тишине он молится в голове, веруя, что прямо сейчас, если будет таковое желание, Прототип прочтёт его слова или хотя бы их цвета. Ему ничего это не стоит. Должно быть, читает и впрямь. Скррр. Он отворачивается. – Недолго. Если не будешь мешать и мешаться. Он вновь берётся за инструмент, и свет ламп резко бликует на стальных руках и спинных стержнях. Дремот не смеет даже излишне громко переводить дыхание – только навострить уши и чуть склонить голову, радуясь беззвучно и безвидно. Прототип больше не напевает, но отдаётся делу, и прибор становится чем-то больше и сложнее, чем был. Обрастает датчиками, ветвится проводами, один особенно длинный и гибкий отросток напоминает щупальце с чем-то вроде ножниц на конце. На Дремота не обращают внимание, и он рад слиться с окружением, обратиться в слух и зрение, чтобы этот час запечатлелся в разуме. Он пытается даже не думать ни о чём особенном словами, чтобы ненароком не отвлечь Спасителя вспышками своего разума, хотя, разглядывая его силуэт, не может совсем заглушить в себе любопытство. Эти головы – когда их отделяли от тел, они ещё понимали, что их сознание вот-вот растворится среди искр чужого разума? Можно ли назвать это прощением, если им не дали пропасть зря? Раскат голоса звучит посреди механической суеты: – Завтра по человеческому исчислению наступит новый век. Тысяча девятьсот девяносто девятый год сменится двухтысячным. Здесь, конечно, разницы никакой. Это становится для Дремота новостью, и он всерьёз обдумывает её. Последние несколько месяцев он совсем потерялся во времени. Они здесь так долго?.. Сколько ему лет? Сколько лет Прототипу? А две тысячи лет – можно ли вообразить такой срок и наполнить его действием? – Они придумали календарь, потому что хотели контролировать время хотя бы так. Иметь над ним минимум власти, отмеряя один срок за другим. – Прототип не останавливает работу, и из-под рук его тянется тонкой струёй дым. – Им стоило больших усилий договориться друг с другом насчёт того, от какого значимого события всё-таки его вести, да и то некоторые народы по-прежнему хранят своё собственное летоисчисление. Дремот думает, что был бы рад жить по календарю, взявшему отчёт с восьмого августа того самого года. Так было бы честно. Прототип ещё и воистину скромен, раз не стал на этом настаивать. Боббина рука то и дело кладёт на стол новые детали из шкафов и ящиков, и те немедленно находят своё место на всё улучшаемой конструкции. Довольно много времени минует, прежде чем настороженные уши Дремота улавливают в гуле, лязге и взвизгах инструментов негромко-мелодичные обрывки рекламных песенок, среди которых разбирается "Мама Длинноножка хочет поиграть, легко её ты можешь растянуть и сжать", "Д-О-У-И, до смерти с тобой будем дружны" и единожды опять что-то неузнанное – "Сделаю вас лучше, правильными для всех, может, так поймёте суть, с изнанки по-гля-дев". А когда работа заканчивается, и Прототип отходит от стола с готовым механизмом в трёх руках, то одним полуоборотом к Гиганту и ярким взглядом подтверждает, что читает его: – Спонтанный вопрос, раз уж ты здесь, Дремот. Лично ты – ты ещё помнишь какие-либо важные для тебя даты? Дремот дёргается от неожиданности, не ожидавший прямого обращения и вдвойне – такой темы. Следует ответить незамедлительно, но чем? Где взять слова и мысли? Дни, месяцы и времена года стали лишь словами без цветов и запахов, когда их всех замкнуло в мире пластика и камня с фальшивыми светилами и кондиционерами. Он и не отделял бы один от другого, если б иногда не интересовался временем. – ДЕНЬ... ЧАСА? – Восьмое августа. Другая дата "до-и-после" связана с ноябрём, и в те моменты ему было не до календарей, но учёные помногу повторяли числа и название месяца, а он вслушивался в их голоса как в единственный источник объяснения, что с ним произошло. – ДЕНЬ... ПЕРЕРОЖДЕНИЯ. ДНИ. – Потом он дожил до излёта января, после которого мир снова обрёл чёткость, а вторжение в тело и мозг перестали казаться чем-то необратимым, ибо ему напомнили: ты всё ещё ты, но им не нужно это понимать. Притворившись покорным, он получил право покинуть клетку – февраль, возвращение в Приют в новой роли, вернул ему и Прототипа. Это тоже считается и не забудется. – ДЕНЬ РАЗГОВОРА. ДЕНЬ ВСТРЕЧИ. Я ИХ ПОМНЮ. Если он очень постарается, то вспомнит и ночь, в которую они когда-то, совсем до всего, пытались сбежать через огромные врата с электрическим замком – если ему велят это вспомнить, потому что он не знает, точно ли такое воспоминание угодно. Потому что именно в ту ночь он совершил что-то безбожно глупое, что обрекло их на год мучений и разлуки, там совсем нечем гордиться и нечего вспоминать добрым словом. Оригинал этого не требует, однако и прозвучавшего ответа ему, к печали Дремота, оказывается недостаточно. – О, вышеперечисленное для тебя естественно помнить. Но разве твоя жизнь ограничивается этим? – Клешни цепляются за что-то вертикальное, за скобы или выемки на стене, и перетаскивают волной качнувшееся тело наверх, к недообрушенным плитам. Раздвигая их, соединяя, Прототип вводит между ними тонкие полые стержни и прилаживает к трубчато-отросточному механизму, который только что завершил. Смешанные интонации доносятся практически с потолка, и оттуда же летят яркие искры. – Что насчёт Дня рождения? Или дня, когда тебя привезли в Приют? Был ли день, когда ты впервые выиграл в соревновании? Праздник или фестиваль, на котором тебе сделали особенный подарок? И каждое слово впечатывается в Дремота, оставляя след, но не раскрываясь своим значением. Он вцепляется в собственные мысли воображаемыми когтями. Была же какая-то жизнь? Её подобие? Блёклое, бумажное – потому что на белые листы он смотрел охотнее, чем поверх, и старался заполнить их образами, рождёнными в голове. Как в неё могли прийти правильные слова "вера", "молитва" и "божественность", он не представляет. Если он это забыл, значит, он поддался внушениям экспериментаторов, отсёк прошлое и согласился стать игрушкой – а это просто ужасно. Если только... там действительно было хоть что-то хорошее, кроме имени. Он был кем-то слабым и потерянным, и только мудрое наставничество Прототипа помогло ему вырасти, поумнеть, обрести все черты, которые сделали его хранителем Приюта, грозой еретиков, божим глашатаем. День рождения... День прибытия... Гигант вдумывается в эти понятия так сильно, что в голове начинает звенеть. Даты. Отдельные дни. Важные вехи. Значимые для ребёнка события. Жизнь до Приюта и жизнь в Приюте. Как она пахла? Как звучала и выглядела? Он... и правда не помнит. Прошло столько времени. И если по-настоящему он начал жить только когда Прототип нашёл его, то можно ли назвать то, что было до этого, жизнью, достойной памяти? – Я... Я... Кажется, он снова задыхается. Кажется, он снова боится дать неверный ответ. Тело приникает к полу уже абсолютно машинально, и полупаника за недогадливость-нерасторопность чуть было не мешает осознать, что с потолка теперь свисает нечто среднее между клешнёй и щупальцем, что Прототип снова внизу, и что он, сжимая пучок проводов в руке, смотрит прямо на него. – Хватит. Это не допрос и не тест. Это не стоит столь болезненной работы мысли, Мальчик-с-именем. Прозвище почти ласково скользит по его шкуре, напоминая о хорошей части не-столь-давнего прошлого и утешая. Для их с Прототипом связи оно навсегда останется особенным: никто другой тогда не собирался признавать, что у объекта 1188 не вычеркнулось из памяти имя только потому, что его убили на операционном столе. – Это не твоя вина, что не помнишь. Ты и так впереди многих по сохранности сознания. На то есть причины... Первая – меньше стимулятора, чем влили в ту же Леди Паук. Вторая – твоя мотивация. Только с этим, да и то постепенно, Дремот успокаивается. "ПРИЧИНА – ТЫ," думает он коротко, ещё слишком выбитый из равновесия, чтобы сложить многословную яркую молитву. Прототип опускает взгляд на провода в своей руке. Соединяет пальцы другой в пику – и рубит, и лишние провода опадают наземь, оттягиваются к механизму, плюясь искрами, а то, что осталось в ладони, что так напоминает перепутанную шерсть Ярнаби, разглядывает, мелко дёргая лицом. Осколок помехи звучит как полузвериное фыркание. – И впрямь хорошо, что мы больше не люди. Дремоту хочется заглянуть к нему в лицо, улыбаясь так, как умел раньше, коротко и губами, а не раззявленной пастью – но он прав, тысячу раз прав, что жалеть не о чем. Если б сотрудники "ПотехиЧас" не убеждали их так рьяно, что они больше не люди, не всем хватило бы духу продолжать делать то, что начали в Час Радости. Если б Оригинал не объяснил им, что это в самом деле так, но это не плохо, не все из верных смогли бы принять человечину как ресурс. В конечном итоге всё привело их к выживанию, и благодаря Спасителю он научился большему – жизни. – НЕНАВИЖУ... ЛЮДЕЙ. Прототип смеётся коротко-звонко, как звякает бубенец на колпаке – почти не отличить. Приятный звук – все оттенки смеха, что он издаёт, звучат приятно. – Справедливо. – Он сматывает обрывки проводов в кольцо, их красно-сине-жёлтые полосы вспышками мелькают меж пальцами-спицами. – И знаешь, что в них самое мерзкое? Что? – послушно спрашивает Дремот глазами, поскольку именно этого от него ждут. Он не ведает, чем вообще заслужил сегодня столько слов к себе – после разговора о том, как подвёл Прототипа своими нападками на андроидов. Будто сейчас тысяча девятьсот девяносто пятый год, а не почти двухтысячный, и они снова просто проводят время вместе. – Даже не их самомнение, безжалостность или безграничная тупость. В большей степени – их уверенность, что только они поступают правильно. Что у них есть патент на это "правильно", индульгенция, оправдание любых методов... но стоит кому-то перехватить инициативу и пойти их путём, как это резко оказывается святотатством. Оригинал проходится вдоль стены, клац-клац-клац разрезает фоновый гул, по полу молниями бегут трещины. Дремот ёжится, многократно ужалённый воспоминаниями, и хрипит: – ШЕРСТЬ... ДЫБОМ... ОТ МЫСЛЕЙ О НИХ! Отчего-то вслед за этим становится очень тихо. Ни один местный механизм не отключается, просто замирает их владелец, самое громкое и значимое создание в комнате. Оборачивается. Ярко до белизны взблёскивает его глаз. – А с этого места поподробнее! И весь его металл, вся ткань и вся резина вдруг оказываются невероятно близко, становятся миром Дремота ещё в большей степени, чем всегда, и этот мир разглядывает его, точно стремясь охватить всего разом. Что-то происходит там, за сияющей лампочкой правого глаза и серой пустотой на месте левого – рождается и умирает, подсчитывается и сверяется, слепляется какой-то невероятно важный вывод из хлынувших в сознание данных: – Это не была метафора, так? Тело, на котором отражаются эмоции – без мимики и игры голосом. Многоуровневый проект... – Быстро-быстро сменяются голоса, перемежаемые тресками, сигналами, всем, что его тело способно воспроизвести, а блики ламп, когда он жестикулирует, перепрыгивают с одного шарнира на другой. И это фантастическое действо почти похоже на разговор себя с собой: – Физиология. Удивительная вещь. И верно, ты ведь приучился ходить на четырёх лапах за считанные дни... Добились бы они этого, будь ты не тобой?.. Дремот не понимает, не успевает понять и дрожит от уколов этого непонимания. Прототип наступает на него снова, без угрозы, как бы желая рассмотреть ещё пристальнее, всю его наружность и более. Под его рёбрами – нижними, сомкнутыми, монолитно спаянными – что-то будто бы пульсирует и ворочается; вряд ли второе сердце, может быть, сгустки геля. – Значит, когда ты чувствуешь что-то по итогам своих действий... радость... восторг... неприязнь... это отзывается в твоём теле? Это имеет внешнее и внутреннее проявление? Любопытно. Он подносит согнутую руку ко рту, но быстро отнимает её. Делает странное движение одним пальцем, как бы что-то скручивая. И говорит очень спокойно, собой, без чужих тонов: – Ложись на спину. Дыхание Дремота обрывается. Вместе с мыслями. Он падает ниц и переворачивается на спину прежде, чем вышедший из шока мозг генерирует вопрос, для чего вообще Прототипу это действие. Надо. Должен. Делает. Клац-клац-клац. Сердце в такой позе бьётся сильнее, почти перебивая звуки шагов. Поджав лапы, он смотрит в жёлтый зрачок, такой же кольцевидный, как у него, но светящийся неземным, пронзительным оттенком, и почти отключает в себе способность и желание гадать, что будет дальше. Мозг слишком быстро расплёскивается возможными и невозможными вариантами. Его всегда укладывали так. Ему никогда не давали уснуть, потому что иначе он не смог бы усыплять других. Он знает, какого цвета внутри каждая игрушка на фабрике, но прежде всего узнал, какого цвета внутри он сам. Главное – не переставать дышать, и глупое тело поймёт, что это совсем не то и не так. Ему не сделают больно. Безусловная вера сохранит его, так было всегда. Прототип теперь близко, максимально близко. Несколько его ног подгибаются, плавно опуская его во что-то вроде сидящей позы, но и в ней он возвышается над глашатаем. Особенно сейчас. Верхнее тело, покрытое тканью одежды и сегментированное металлом внизу, перемещается ближе, ещё есть куда – красная Боббина рука скользит по полу в поисках опоры. Скррр, щёлкает лицо, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, и оно снова смотрит прямо, хотя вся голова так и остаётся перевёрнутой, и концы колпака висят тяжёлой бахромой. – Что ж... Вытягивается рука – родная, стальная, многосуставчатая – и подбородок слабо колет в пяти точках. Пальцы – ледяные, как скальпели, вымоченные в спирту. И кровь от их касания будто бы разбегается по телу вдесятеро быстрее, но наружу не проступает. Просто чертятся неясные линии по шерсти без направления, остро и жгуче-холодно. Длинно – по горлу, вверх и вниз. Палец-коготь едва не подцепляет и не разрезает шов (так близко, так жутко, это же верная смерть, но Спаситель это знает, и ему угодно –), но проходит мимо. – Ты знал, что они изменили твои схемы в последний момент? Всё из-за эксперимента 1186... этой предательницы, которой лучше бы было не чинить слух и голос. Они решили, что подготовятся лучше. Думаю, отчасти у них получилось. Отчасти. Пальцы ерошат мех, подцепляют отдельные шерстинки, колюче щекочут рёбра, когда перешагивают на них, и дольше прочего изучают швы, огромные и грубые и аккуратные, почти потерявшиеся в шерсти, разные почерки, автографы мёртвых таксидермистов. Это страшная ласка, но всё же ласка, Дремот едва сдерживает судороги, пока точечно-острые игольчатые пальцы блуждают вдоль молнии от ключиц до паха (там ничего нет, потому что он чёртова игрушка – он знает, что еда и жидкость должны как-то покидать тело, но мясо теперь исчезает по-другому, расчленяется на энергию в проводах, перемалывается шестернями – но иногда ему кажется, что он ещё может здесь чувствовать – вспышками – тепло, даже сейчас), и ему наконец не стыдно, что впалый живот совсем влип в позвоночник, мех кое-где выдран клочьями, грязь почти не отстирывается нечистой же водой. Ведь Прототип столь бережен, будто перед ним какой-то очень редкий прибор, почти задумчив, во всём этом есть какая-то цель, что-то, что поможет ему продвинуться в Плане, если даже Дремот не понимает, как именно помогает ему сейчас. Понимает лишь, как важно не шевелиться, не бояться, не трепетать. Как хрупко. – Они так и не определились до конца, кого хотят иметь в своей собственности – животное вида "кошка", человека с чертами животного... вещь с чертами животного и человека. Ты чувствуешь – ты сложный механизм, работающий несовершенно исключительно по их тупости. Но каким ты считаешь себя сам? Речь, сшитая из обрывков голосов мужчин и женщин, учёных и спонсоров, каждый из них знаком, все, кроме одного, принадлежат мертвецам, да и последний – завтрашний мертвец, Дремот давно привык слушать десятки голосов как один и вычленять настоящую интонацию из падающе-поднимающихся помех. Но на контрасте с этими голосами – смысл речи. Смысл пальцев-игл, касающихся аккуратно, бережно рассчитывающих силу, чтобы не повредить, не уколоть слишком больно, не прорезать податливый материал. Неведомый мотор скрипуче тарахтит в груди, хотя хочется затаить дыхание, но Дремоту одновременно жутко и хорошо, как не бывало, наверное, никогда вообще, тем более одновременно. – И даже так – они вшили в свою вещь сложную систему нервных узлов. Не забыли о гормонах, сосудах и мускулах. Чтобы продолжить эксперимент, чтобы подтвердить самим себе свою гениальность... и чтобы сохранить страх перед болью и наказанием, а после – вовсю пользоваться этим страхом. Этот замóк... – Пальцы останавливаются над потускневшим полумесяцем. – Он открывается. Они упростили себе путь, чтоб добираться до твоего нутра, не распарывая каждый раз свежий шрам. Однако... позаботились о том, чтобы тебе было при этом больно. Дремоту видно, как иглы осторожно, кончиками обхватывают медальон, слегка тянут на себя – это больно, кожа тоже натягивается, отлипая от костей-каркаса, и он вжимается лопатками в пол, дальше от этой боли, но под жёлтым взглядом замирает. Недвижим и Прототип, склонённый над ним, и круглое лицо его так близко, так белó и так благословенно, что глазницы сводит ощущением фантомных, давно иссохших слёз. – Но что, если расстегнуть его захочу я? И на сей раз – это его и только его голос, глубокий, как пропасть пещер, трескучий, как осыпающиеся скалы, голос, что отзывается болезненно-сладкой вибрацией в костях. Такой желанный. Смысл сказанного доходит до Дремота на миг позже. – Ты и тогда будешь противиться этому? Может быть, рефлекторно, но твоё тело будет сопротивляться. Ты захочешь закричать... попытаешься выпустить дым... – Прототип тянет это задумчиво, потирая меж тонкими пальцами медальон. Свободная рука, холодные стержни, почти нежно обхватывает правую щёку и подбородок – как сам Дремот делал буквально только что с Пеклопсом, отводя уши с лица и выдыхая маковый пар – и это всё ещё в равной степени некомфортно и желанно, несмотря на леденящий ужас от перспективы распахнуться и подставить Спасителю и воздуху самое нутро своё. – Инстинкты, рефлексы, триггеры. Попытаешься, ведь так? Все силы Дремота уходят на то, чтобы сдержать дрожь, а на то, чтобы думать, их совсем и не остаётся. А чтобы не осталось и страха, он заклинает: не свои не свои моё тело есть твоё тело есть алтарь есть дар есть ресурс... – НННЕЕТ, – вырывается из самой глубины, но это не то "нет", не запрещающее, он не посмел бы – это "нет", отрицающее и мысль о непокорности, прочитай, пойми, молю тебя, ты и только ты имеешь право касаться, коснись ещё, ведь ты не они, ты это ты! – перед глазами плывут какие-то спирали и пятна, Дремот отключает зрачки, спасаясь от перегруза, это ещё один проклятый рефлекс, мешающий лицезреть Спасителя прекрасную бесконечность времени, он только всё обостряет, но будто теперь имеют значение его чувства. – СДЕЛАЮ... КАК... ТЕБЕ... УГОДНО... Несколько мгновений, повисших в пустоте. Внутреннее содрогание. Покорность. Полная, максимальная, с потрясающим все сознание отсутствием чувства безысходности. Потому что с ним всё будет хорошо – с ним всё будет так, как нужно Прототипу для Плана, а это равноценно. Даже если глупое тело трепещет. Если глупому телу это так напоминает страшное причеловеческое прошлое. На то оно и глупое тело. Скрррр, и звук отдаляется вместе с точечным холодом. Руки исчезают. Обе. – Можешь встать и идти. Я найду тебя вновь, когда понадобишься. Зрачки врубаются толчком, импульсом, чтобы увидеть спокойно сидящего, уже вернувшего половину тела в прямое положение Прототипа, его лежащие на нижних конструкциях руки с цветастыми рукавами до локтей, его полинялый пышный камзол, его колпак, его лицо. Неизменное и непостоянное – белое, будто светящееся изнутри, живое при своей застывшести – и блестящий глаз, путеводная лампочка-маяк. Дремот перетекает в полуприсевшую позу, не отрывая взгляда, стараясь удержать это мгновение в воздухе и памяти, но он расфокусирован всем, сознанием и взглядом, затуманен, смятён. Лапы неустойчивы, голова тяжела, всё как в те редчайшие и оттого запомнившиеся моменты, когда он отходил от всё-таки полученного наркоза. Будто сейчас он снова пережил что-то вроде операции. Или теста. Прошёл ли он его? Прототип подхватывает его взгляд и держит цепко, и в дрожащем кольце жёлтого зрачка впервые сильнее, чем свет, притягивает к себе чёрная пустотность в центре. – И... береги себя. Целый ты сгодишься на большее, чем сломанный, так постарайся не нажить себе проблем. В ответ Дремот низко склоняет голову, по-прежнему не слишком уверенно стоя на слабых лапах, но всё-таки возвращая себя в тело, а тело в реальность. Покинуть Спасителя оказывается тяжело не только душевно, но и физически. Холод и болезненность не уходят с затылка, шеи и позвоночника ещё долго, пока он тащит себя через развалины и братские могилы домой, то есть туда, где ему было велено оставаться и придумать себе дом. Никаких мыслей в голове его нет тот же отрезок времени, разве что какие-то вспышки, микровзрывы, разносящие в клочья серую пелену тупой сосредоточенности на ходьбе, вскарабкивании и подтягивании. Содержание вспышек различить он не успевает, только остаётся от них горько-солёный привкус во рту. И лишь много часов спустя, под Приютский вечер, когда мысли вновь обретают буквенную форму, он думает, обращаясь на сей раз не ко всевечно пребывающему на краю сознания Спасителю, но к тому, кто никогда не услышит и не поймёт его: "ОДИН-НОЛЬ, КЛОЧОК ПРЯЖИ. ЕДВА ЛИ ТВОЙ ЛОЖНЫЙ ИДОЛ ДАЁТ ТЕБЕ ДАЖЕ ТАКУЮ МАЛОСТЬ."