Будет больно. Потерпи.

-Джун? -М-м? -Я хочу… я хочу изменить что-то. В наших отношениях. -Я тоже, белочка. – Намджун обнимает крепко Хосока, целуя его в висок, сидя у побережья: совсем недалеко от них Чимин и Тэхён клубочком свернулись, словно они действительно какие-то мышата, прячась от вечернего ветерка под одним пледом, хихикая о чём-то своём, полностью абстрагировавшись от всего мира. -Я хочу здоровые отношения. Намджун посмотрел на него, понимая, о чём говорит парень. Все эти перебранки, привычки, грубые выходки Намджуна, абсолютно всё кричит о том, насколько он огромный красный флаг для чуткой, всепрощающей души Хосока, которая уже потерялась в ощущениях, теряя грань между нормой и перебором. -У меня идея. -М? – Хосок играет с плоским камешком, прежде чем запустить его в воду с булькающим звуком, когда Намджун встаёт, целуя его в щёчку нежно, доходя до машины Чимина и доставая рюкзак. -Только не говори, что привёз с собой какие- то игрушки, - Хосок закатил глаза, любуясь закатом и своим парнем на его фоне, закрывающим своей широкой спиной в данный момент солнце. -И не подумаю, белочка. Держи. -Лист? – Хоби смотрит на Намджуна непонимающе, когда тот протягивает ему вслед и ручку. -Мне сложно говорить словами, белочка. Но думаю, мы могли бы написать друг другу о том, что хотели бы изменить в наших отношениях? -Мы правда это сделаем? – Хоби прищуривается, снимая колпачок с ручки, облизывая пересохшие от ветра губы, когда Намджун опускается напротив него, предварительно поцеловав его со всей нежностью, на которую способен, большим пальцем поглаживая гладкую щеку парня, прикрывшего глаза от удовольствия. -Да, белочка. И они писали. Сидели друг напротив друга, выписывая свои мысли витиеватыми строками, ажурными завитушками чернил прописывая о своих страхах, своих ожиданиях. Обо всём, о чём они так хотели говорить, но один не умел, а другой- необъяснимо боялся. Они писали, смотря друг на друга, прислушиваясь к плавным накатывающим волнам, смотря на то, как солнце окончательно скрывается смущённо за горизонтом, предоставляя им ночь в пользование: светлую, тёплую, полную умиротворения и душевной близости. -Ты закончил? -Да. -Я тоже. Намджун сложил вдвое свой листок, взволнованно протягивая его Хосоку, который смотрел так преданно на него, так кротко и с таким безграничным доверием, что Ким почувствовал дикое желание сорваться с места, утянуть его в самое безопасное на свете объятие, в самое нежное и заботливое одеяло его сложной, нераскрытой, столь противоречивой любви. Хосок протянул ему лист, колышущийся на ветру, как и его раскрытое нараспашку Намджуну сердце, подстёгнутое непримиримыми обстоятельствами их совместной жизни и необъяснимой тягой к парню с драконьими глазами напротив. Его сердце дрожало точно так же, как и листик на ветру, стыдясь своих признаний, желаний, воспоминаний. “Я никогда не умел правильно излагать свои мысли, белочка. Я никогда не умел показывать своих настоящих чувств к тебе, являясь самым последним кретином, ревновавшим тебя абсолютно ко всем, кроме твоего друга: будто чувствовал, что его судьба рядом с моим, хах. Вот такой я у тебя идиот, белочка. Вот такой я у тебя кретин с университетским образованием, однако с пустым багажом познаний в романтике, в которой ты, моя белочка, так сильно нуждаешься. Которую я мечтаю тебе дать, но не даю, так как не знаю, как это сделать. Не умею, и заставляю тебя ходить по краю изо дня в день, ненавидя себя за каждый маленький шрам на твоём теле и каждый огромный шрам, полоснувший тебя по душе благодаря мне. Мне так хочется научиться высказывать свои мысли тебе верно, не спеша, не прыгая в омут с головой, давая тебе время решить за себя… Но я такой эгоист, что никогда не даю тебе право выбора, белочка. Такой идиот, который знает, что если бы дал тебе выбор, ты бы оставил меня в первый же день, во благо себе. Я так боюсь этого, что делаю из тебя замученного, затравленного человека, тогда как ты- солнце, освещающее мою жизнь. Единственное, что держит меня на этом свете в балансе со своими мозгами, и единственное, что срывает мне крышу одним своим существованием, становясь главным противоречием моего сознания, которое я, сволочь невоспитанная, так и не научился контролировать, фильтруя свою речь так, чтобы она не причиняла тебе боль. Я увидел тебя два года назад у холла, прыгающего на месте от счастья, увидевшего своё имя в списке поступивших. Увидел и обомлел, забыв о девчонке, которую держал за руку в тот момент. Ты выглядел настолько настоящим, настолько счастливым, настолько несовершенно совершенным, что я не знал, что говорить или делать: стоял там, как дебил последний, смотря на тебя. Ты был один весь первый год. Я следил за тобой, сам того не желая, проклиная себя из раза в раз, когда ходил за тобой по пятам в общежитие, в котором сегодня мы делим не только общую комнату, но и общую постель. Ходил с замиранием сердца: не дай Бог меня, Ким Намджуна, самого натурального из натуралов, кто-то бы заметил ходящим по пятам за худосочным парнишкой с широкой, солнечной улыбкой. Я не мог никак объяснить этого ощущения: во мне всё горело, когда я видел тебя вначале. Абсолютно всё горело, и я не умел контролировать это. Я считал, что схожу с ума, не знал, что делать с собой: подойти к тебе? А что бы я тебе сказал? Здравствуй, мол, я такой весь натуральный и брутальный, но что-то в тебе есть, чего я сам не знаю? Я ведь не мог даже и в себе разобраться, белочка. Такое слово, как любовь, отсутствовало в моей жизни, с какой бы девчонкой я не проводил время. Я спал с ними. С разными, без зазрения совести. Был с каждой из них груб, показывая свой характер, а они всё лезли ко мне, считая это привлекательным, пока я не прицепился к этой мысли и сам: будешь грубей- все тебя сами захотят. Все к тебе сами прибегут. Только бежали девчонки. Но никогда не бежал ты. Даже шага в мою сторону не делал, а я всё фотографировал тебя маниакально на каждом шагу, чувствуя, что в конце дня, я всё равно потянусь к этой чёртовой скрытой папке, не отдавая себе отчёта в том, что именно я делаю и как именно моё поведение обозначается. И я не злился на тебя с одной стороны, не зная о твоей ориентации. Не злился, пока не увидел однажды в торговом центре, в который я последовал за тобой, как щенок, втихую, боясь себя выдать. Я увидел тебя там с ним. С каким- то парнем, которому ты так преданно смотрел в глаза, как смотришь на меня сегодня, о чём я тогда и мечтать не мог. Ты так нежно обнимал его, что мне становилось тошно от этого, что я хотел умереть на месте, но разорвать его, твоего бывшего в клочья на месте, обозначая свою необозначенную, абсолютно ничем не заслуженную территорию. Ты был прав, называя меня кобелиной. Видимо, именно таким я и был, а может, есть и сейчас, моя маленькая тактильная белочка. Я сфотографировал вас тогда вместе: целующимися. Моё маниакальное собственничество не знало границ, и я действовал, не отдавая себе отчёта в том, что именно вытворял, позволяя эмоциям брать над собой верх. Считая, что если тебя кто-то в университете начнёт гнобить, это сыграет на руку мне. Что ты придёшь ко мне за помощью, что попросишь защитить, что посмотришь на меня однажды такими же полными ласки светящимися глазками, как на того урода, который тебя по итогу и не стоил даже. Но не мне судить, белочка, верно? Я и сам тебя никогда не буду достоин. Я всё ещё не достоин ни одного твоего взгляда, ни одного твоего прикосновения, и моё сердце колотится бешено каждый раз, когда ты приближаешься ко мне, глядя мне в глаза. Ты так и не подошёл ко мне. Мой план рухнул в тот день, перечёркивая твоё свободное, счастливое существование в этом проклятом университете, который я хочу сжечь, чтобы заставить тебя забыть о том, что я с тобой натворил. Но в таком случае мне придётся в первую очередь поджечь себя. Над тобой стали издеваться, а я наблюдал. Спокойно наблюдал, как тебя разрушают на частицы, высчитывая с надеждой моменты до того, как ты бросишься мне в объятия, хоть я и ничем никогда не давал тебе понять, что они для тебя распростёрты. Мне казалось, если бегут ко мне все эти глупые девчонки вокруг в поисках защиты, то чем ты от них отличаешься? Но ты отличаешься, и сегодня я вижу чем. Я решил идти в наступление, начиная с малого: давая тебе пощёчину, гнобя за то, что ты – гей. Видя твои стеклянные глаза и желая вывести тебя на эмоции, чтобы ты хотя бы ударил меня в ответ, но ты никогда не делал этого. И меня злило, бесконечно злило твоё бездействие и твоя стойкость. Меня выводила из себя сама мысль о том, что я даже не понимал, что именно к тебе чувствую, каким именно я чувствую себя. Я ненавидел себя. Не принимал, понимая, что с каждой ночью, проведённой со всеми девками, которыми я нагло пользовался, перед моими глазами вставал твой образ, твой стеклянный взгляд. Это злило меня, я не хотел принимать этого, я отказывался понимать это. Я отказывался принимать себя, мстя тебе за твою чистоту. За твою стойкость и силу, которой я завидовал. За твоё умение выдержать всё, что я творил с тобой, принимая себя… словно одержимый психопат, когда после этого я возвращался в комнату общежития, громко захлопывая дверь и крича на себя, выпуская свои эмоции, выпуская ненависть к себе за такую неоправданную, за такую совершенно безнаказанную и незаслуженную тобой жестокость. Я исчез на неделю после того, как Арм заставил тебя есть червей с моей подачи лишь потому, что наглотался таблеток, а вездесущий носик Чимина, лежащего за нами, вовремя вернулся в комнату, за шкирку таща меня в ванную проблеваться, засовывая в меня свои пальцы. Стоить ли быть ему благодарным за то, что он спас меня в тот день, давая мне звонкую пощёчину за то, что я рассказал ему о тебе? Я ненавидел себя, смотря в твои глаза и видя в них абсолютную пустоту, желая сломать тебя, чтобы ты сдался, а я нашёл свой покой, который потерял, встретив тебя. Я мстил тебе за то, что так сильно желал тебя. За то, что ты был целью недостижимой, необъяснимой. А ты всё равно стоял на своём. Всё дошло до такой точки абсурда, что я уже и не собирался менять тебя, пытая тебя так жестоко. Я пытался поменять себя. Доказать себе, что я- натурал. Словно быть геем- что-то грязное, что-то позорное, что-то непростительное. Я сам себе противоречил, начиная за здравие и заканчивая за упокой. Я сам себе противоречил, начиная всё это для того, чтобы ты потянулся ко мне, считая, что грубость тебя привлечёт как влекла всех моих шлюх, в итоге приходя к тому, что не переносил себя на дух за своё же желание, со временем осознавая его, отвергая его, и так страстно желая тебя с каждым днём всё больше. Я унижал тебя, не умея вести себя подобающе, издеваясь над тобой и не понимая, как меня вообще можно переносить. Ты был так прав, говоря, что я омерзителен, моя белочка. Я настолько омерзителен. И я настолько благодарен тебе, что ты всё равно принял меня. Я думаю, нет. Я уверен, что я никогда не смогу заставить тебя забыть о том, что сделал с тобой. Но мне так хочется, так хочется переписать нашу с тобой историю заново. Я специально заставил тебя раздеться в той проклятой раздевалке, дрочить на меня, чтобы получить садистское удовольствие, граничащее с сумасшествием. Я не смог придумать никакого другого повода, чтобы увидеть тебя обнажённым, чтобы получить хоть какую-то близость, которую я так жаждал получить, и которой я так сильно боялся, за что я наказывал тебя, такого невинного, лишь за то, что такая последняя скотина как я, влюбилась в тебя, ненавидя себя за это. Стоит ли говорить о том, что я ушёл, не оборачиваясь, лишь потому, что я возбудился от тебя в тот день, словно ты был каким- то наркотиком, до которого дорвался подросток? Я мог думать только о тебе после этого. Только ты, ты, ты. Только твои глаза. Только твои ненавидящие меня, потускневшие от бессилия и мучений глаза. Я так хотел сделать хоть что-то, обнять, извиниться, упасть перед тобой на колени и позволить избить себя, что угодно, лишь бы ты простил меня. Но всё, что я сделал- лишь ушёл, оставив тебя, униженного, как трус. И это всё ещё преследует меня, когда я закрываю глаза. Это всё ещё преследует меня каждый раз, когда ты закрываешь глаза, и я панически, до ужаса боюсь, что, открыв их, ты вновь посмотришь на меня тем стеклянным взглядом. Я такой эгоист, такой одержимый тобой имбецил, что даже не понимаю, как ты всё ещё терпишь меня рядом с собой, но молюсь на тебя каждый день. Я задышал по-новому, оказавшись с тобой в одном лагере, довольно, как психопат, поймавший жертву в свою клетку, изучая каждое твоё движение. Я никогда не прощу себе того, что сделал с тобой в ту ночь. Я не заслуживаю жить после этого, моя маленькая, настрадавшаяся белочка. Как же ты простил меня? Откуда в тебе столько сил, чтобы быть рядом со мной даже после этого? Я бы уничтожил себя сегодня за одну только идею так поступить с тобой, и осознаю в полной мере, какой похотливой сволочью я был, заставляя тебя пробовать себя на вкус таким извращённым, таким отвратительным методом, при воспоминании о котором у меня трясутся до сих пор руки. Я должен был уничтожить себя в тот день, белочка. Я пользовался нашими моментами сполна, приближаясь к тебе всё ближе и ближе, не найдя в себе сил словами высказать о своих чувствах, которые сам же в разврате и издевательствах измазал в самом чёрном дёгте. Я пользовался каждым моментом, не оставляя тебя в покое, особенно- после разговора с Чимином, который открыто заявил мне, что пора уже принимать себя. Я не могу сказать, что это создало какой- то невообразимый эффект, но сблизиться нам с тобой это определённо помогло, когда я наконец решился сделать хоть один шаг, сохраняя лицо отвратительной твари, раздеваясь и притягивая тебя к себе. Я всё ещё помню этот запах яблочного шампуня, который вдыхал с твоих волос в первую ночь, дорвавшись наконец любыми путями до твоего тела, но так и не дорвавшись до души. Мне казалось, это придёт само. Но само в этой жизни ничего не идёт. Ты спас меня. Спас Чимина. Спас Тэхёна. Не раз. Не два. Ты спасал из раза в раз каждого, кроме себя. И я ненавижу себя за то, что только я и был тем, от кого тебя надо было всё это время спасать, тогда как ты вернул меня в жизни, помогая почувствовать себя твёрдо стоящим на земле впервые в жизни, принимая себя. Принимая то, что мне больше никто кроме тебя не интересен. Мне больше никто кроме тебя не нужен. Я так боялся, что ты оставишь меня, узнав о беременности Соми. Так боялся, что то, что у нас только начало зарождаться, рухнет, словно карточный домик, что грубил тебе, язвил, используя лишь один известный мне метод извращения и садизма, подчиняя себе. Используя тебя в твой первый раз, подгоняя под свои идиотские желания называть тебя “малышкой”. Я не хочу этого делать больше. Не хочу. НЕ ХОЧУ. Я полюбил тебя всей своей ненормальной душой, раскрываясь тебе постепенно нараспашку, словно ты- мой воздух. И даже не словно. Ты и стал моим самым настоящим воздухом, Чон Хосок. Ты стал тем, кто заставил меня осознать, кто я на самом деле, кто заставил меня принять это как истину, веря в меня тогда, когда я абсолютно не заслуживал этого. И ты тысячу раз будешь прав, если не простишь меня. Но я молюсь на тебя всем богам, в которых никогда не верил. Я благодарю все существующие и несуществующие силы изо дня в день, когда имею возможность держать тебя крепко в своих объятиях, вдыхая твой аромат. Лучше любого, что я когда- либо знал. Ты- лучше любого, кого я когда- либо в этой жизни знал, белочка. Я не хочу больше называть тебя крикливой чайкой, лесной поганкой, и всеми теми идиотскими прозвищами, за которыми неизменно скрывалась только одна фраза, которую я не находил в себе силы выдавить из себя, если только мы не попадали в экстремальную ситуацию, где я чувствовал, что умру, и лучше её произнести. Я хочу произносить эту фразу гордо, чувствуя, что живу, что ты- всем сердцем рядом со мной, и можешь вдыхать и выдыхать воздух спокойно, без страха, чувствуя себя в безопасности рядом со мной. Неизменно рядом со мной, но с новой, чистой страницы. Я записался к психологу сегодня. И я пройду все нужные сеансы, чтобы прекратить то, что мучает нас обоих. И если ты бы хотел, мы могли бы записаться на парные терапии. Чтобы лучше узнать друг друга, чтобы стать ближе, моя маленькая, тактильная белочка. Я люблю тебя. Я люблю тебя всем своим поганым сердцем, и готов любить тебя до конца своей жизни, не видя вокруг себя никого, кроме тебя. Если только ты дашь мне шанс. Я до ужаса боюсь, что ты мне откажешь. Но я понимаю, что так не может больше продолжаться. Я не стану привязывать тебя к себе насильно никогда больше, если ты сам этого не захочешь, моё яркое солнце. Если ты дашь мне шанс, мы сможем пройти снова наш путь, переписывая нашу историю, вступая в новые, здоровые отношения, полные гармонии и нежности, как у тех мышаток за нашими спинами сейчас. Чтобы мы заканчивали наш день лишь одной неизменной фразой, которая перечеркнула бы наши перебранки, которой ты можешь манипулировать мной, как тебе того захочется. Я сдаюсь тебе, Чон Хосок. Ты победил. Я люблю тебя. Ты дашь нам шанс попробовать всё сначала?

(Да) (Нет)

“Я смотрю в твои глаза, и вижу в них твою душу сегодня. Вижу настоящего Намджуна, которого ты наконец показал мне. Я так ненавидел тебя с самого начала нашей идиотской истории, окончившейся задницей в песке на сегодняшнем берегу, что уж никак не предсказывал себе такой финал. С кем угодно предсказал бы, но не с тобой. Когда я увидел тебя в первый раз, меня предупредили, что ты гомофоб. Что ты ярый гомофоб, и что лучше не показываться тебе на глаза, что я успешно и делал, избегая тебя, насколько мне это казалось возможным. Мне хотелось спокойной жизни, хотелось, чтобы рядом был просто надёжный человек. И мне казалось, что я нашёл его, когда влюбился без оглядки в своего бывшего, который избил меня, расставаясь, заставляя сказать, что я виноват в том, что люди узнали об его ориентации. Он избивал меня нещадно в тот день, выбивая из меня последние, как мне казалось, внутренности. И мне хотелось сдохнуть там же, где он меня бросил, если бы я не встретился с Тэтэ. Тэтэ выходил меня, подселившись ко мне в комнату, а позже мы стали сближаться всё больше и больше, доверяя друг другу свои страхи и свои надежды. У нас был специальный общий гель даже, обезболивающий, представляешь? Который мы скупали в аптеке за углом пачками, чтобы восстанавливать себя после побоев. Но я не понимал, чего ты хотел от меня. Возможно, даже сейчас не понимаю. Я всегда был тактильным, искал человека, который бы любил меня без остатка, как я умею. Я знаю, что умею. И мне так хотелось встретить такого человека однажды. Пока я не встретил тебя, Ким Намджун. Ким Намджун, которого я боялся до дрожи в коленках, стараясь обходить стороной за километр. Ты давил мне на горло своей натуральностью, пытаясь подавить во мне меня, и я отказывался, до последнего отказывался понимать, в чём провинился. Мне было страшно. Мне было так страшно, что порой я просто подолгу запирался в ванной комнате, включая воду и слушая её часами, лишь бы заглушить поток бессвязных мыслей от очередных воспоминаний, выблёвывая все свои внутренности после того, что Арм заставил меня сделать. Я не злился на Арма. Я ненавидел тебя. Я знал, с чьей подачки это происходит. В тот момент мне хотелось впихнуть тебе в глотку всех этих червей, которых я выблевал. Я старался сдерживать себя, быть выше того, что ты творил, даже когда ты заставлял меня так позорно кончать, впервые в жизни раздеваясь перед кем-либо, считая, что раз я гей, то сразу- шлюха. Стереотипное мышление. Я считал тебя бараном. Но и сам был таким же бараном, не отказываясь от того, кем являюсь, зная, что это принесёт мне ещё больше боли. Я понимал, что начинаю обращать на тебя внимание, стыдясь этого. Мне было страшно даже представить себе, что я засматриваюсь на такого монстра, на такое чудовище. Я старался скрывать это язвительными выпадами, всё время изощряясь, насколько мог, лишь бы случайно не притронуться к тебе. Я не дурак, Ким. Я постепенно начал видеть в твоих глазах то, чего ты не замечал. Я стал видеть в них желание, не только ненависть. И я понял, в чём твоя проблема, провоцируя тебя своим упрямством. Только ты так настойчиво не желал признавать себя, что я практически сдался. Ты оставлял на мне эти ожоги, с каждой сигаретой выплёвывая слова, которые, я знал, ты адресовывал не только мне, но и себе. Тебе было противно не от меня. И я стал видеть это лучше. Тебе было противно от себя. Только почему- то страдал от этого я. Я стал терять связь между тем, что чувствовал, боясь себе в этом признаться, и тем, что видел, когда мы попали в лагерь и ты… ты сам знаешь, что сделал. И если я нашёл объяснение всему, что ты со мной вытворял, я никогда не захочу намеренно искать тебе оправданий за эту выходку. Потому что она сломала меня, сломала, как человека, заставляя плавиться в твоих руках. Возможно, от страха, а возможно оттого, что я боялся, постоянно боялся, что это повторится. Я не думал ни секунды, высасывая яд из твоей ноги. Мне казалось в тот момент, что вместе с ним я высосу и твою ненависть ко мне, к себе, ко всему, что между нами происходит. Но ты продолжал упрямо придумывать мне идиотские прозвища, не оставляя мне выбора и надежды. Я чувствовал, как во мне зарождаются к тебе чувства, страшась их. Пытаясь бежать от них, как от огня, когда ты обрабатывал мою ключицу, вкладывая незнакомую мне раньше нежность в каждое своё движение. Я чувствовал, как устал гадать, что происходит в твоей голове, когда ты шантажировал меня, одновременно с этим утягивая в объятия, из которых я не хотел вылезать. Объятия, в которых я, может и сошедший с ума мазохист, стал внезапно чувствовать себя, как дома. Как тебе удалось? Я не знаю. Я понятия не имею. Но мне было так хорошо. Так хорошо и так плохо одновременно, что я чувствовал себя ходящим по краю человеком, которого достаточно тронуть лишь пальцем, чтобы сбросить в обрыв. Когда ты выжигал на себе те сигареты, я горел изнутри, понимая, что хочу, хочу чтобы ты чувствовал то, что чувствую я. Хочу, чтобы ты начал чувствовать меня, как я научился видеть тебя сквозь пелену нашего общего сумасшествия, нашей общей токсичности и несовместимости. Я так хотел, чтобы ты видел меня. Пока ты не умер. Я думаю, что часть меня умерла в тот день рядом с тобой, пытаясь привести тебя в чувства, пытаясь заставить твоё глупое сердце биться, потому что ты не мог. Не мог так умереть, только начиная становиться человеком. Моим любимым человеком, изнурившим всю мою душу вдоль и поперёк, насильно перевязывая мне руки своей необъяснимой нежностью, перекрывая мне воздух. Не давая мне ни единого шанса. Беременность Соми уничтожила меня. Уничтожила меня, напоминая о моих прошлых отношениях, откатывая меня назад, туда, где мой бывший бил меня со всей силы по животу, словно беременным был я, а не та девчонка, с которой он, как оказалось, переспал незадолго до нашего первого поцелуя, узнавая о её беременности после того, как наше фото было выложено, виня меня в том, что я испортил его будущее. Как оказалось, я ему нахрен был не нужен. Я был так, опытом. Чтобы научиться, как правильно, в то время как я любил его всей душой. Беременность Соми откатила меня в точку страха, в точку потери и ненависти, в точку, где я думал, что лучше умереть, чем вновь терять любимого человека по одной и той же причине, проживая болезненные воспоминания вновь. И я стал так одержим тобой, стал так одержим мыслью, что я могу быть лучше, чем девчонки, с которыми ты был раньше, лишь бы ты смотрел на меня. Лишь бы ты увидел, наконец, меня. Мне так хотелось стать чем- то больше для тебя, что я позволил тебе называть меня так, как тебе угодно, лишь бы ты был рядом. Но я не хочу этого больше, любимый. Я наконец понял, что я не лучше. Не лучше кого-то. Просто другой. Я – Чон Хосок. И мне не надо быть кем- то ещё, чтобы быть любимым. Я хочу перешагнуть через это. Я понимаю, что это совсем не здорово. Я понимаю, что мне надо лечиться. Я понимаю, что нам обоим надо лечиться. Но если бы нам пришлось откатить время назад, я бы хотел начать всё с самого начала, Ким Намджун. С самого начала, с чистого, белого листа. Я смотрю на тебя сегодня, и понимаю, что счастлив рядом с тобой. С тем, кто выбрал меня. Кто принял себя. Кто не позволил моим истерикам взять верх над тем, что мы, как неуклюжие дети, построили из шатких палок, называя своим домом, называя своей любовью. Я хочу вылечиться от этого, Намджун. Я хочу начать ходить к психологу, чтобы научиться отпускать прошлое, не сверяя его лихорадочно с настоящим. Я хочу смотреть в твои глаза, держа тебя за руку. И я хочу, безумно хочу, чтобы мы оба прошли через это лечение, потому что оно нужно, необходимо нам обоим для того, чтобы мы могли двигаться в верном направлении, не разрушая изо дня в день друг друга, учась верно выговаривать свои мысли и чувства. Я смотрю на тебя сегодня, и не жалею о том, что ты не позволил мне уйти от себя, привязав к себе навечно, но я научился понимать твоё мышление в минуты покоя, Намджун. Я отлично знаю, что ты смотришь на меня сейчас, дописывая своё письмо, выпрашивая шанс. Это видно по твоим глазам, Ким Намджун. И я буду последним лжецом на свете, если скажу что мне это не нравится. Я буду чертовски не прав, если не дам тебе этот шанс. Если не дам нам обоим этот шанс. И если ты готов лечиться вместе со мной, я пойду за тобой на край света, мой любимый Ким Намджун. Это будет сложно для нас обоих. Будет больно. Потерпи.“ Они сидели, прислонившись к спине друг друга, сцепив пальцы одной руки, читая письма друг друга, затаив дыхание, когда ветер кружил над обоими, унося прочь обиды на прошлое, волнами, прибивающимися всё ближе давая надежду на новую волну счастья, новую страницу жизни для обоих. Они закончили читать одновременно, положив голову молча на плечо друг другу, запрокидывая её, становясь опорой друг для друга, чтобы одновременно посмотреть в ясное, как никогда небо. -Я люблю тебя, Чон Хосок. – Намджун прошептал это тихо, сливаясь нежно с заботливыми волнами, подступающими всё ближе, как и слёзы на глазах Хосока, что крепче сжал его ладонь в своей худенькой: -Я люблю тебя, Ким Намджун.