На горном перевале

Холодно. Холод пробирает до самых костей, кусает мягкую, податливую плоть и не уходит, сколько не сиди у маленького, готового вот-вот потухнуть, костра, возле которого никогда не унывающий Мушу умудряется совершать бессмысленные попытки, вероятно, вернуть её к прежней жизни. Какую, уверена Мулан, безнадежно пытаясь укутаться в недостаточно теплую ткань и сжаться как можно сильнее на теплом боку собственной лошади, уже не увидит никогда: Ли Шанг не казнил её, но оставил без единой надежды на спасение. Не с её ослабленным погоней и раненным телом, женским, какая ирония, отличающимся от мужского разве что… какая, впрочем, теперь разница? Теперь всё кончено, гунны мертвы, Ли Шанг будет чествован, а она сама умрёт если не от холода, то от полученного ранения, не в состоянии взобраться на лошадь и поехать… куда? Как? Даже если найдёт силы, то её, их, убьёт путь и отсутствие провизии, потому что удача им явно не помощник — так, по крайней мере, заявляет возмущенный Мушу, общающийся с подаренным бабушкой сверчком… Мулан ведь никогда их не увидит, и от этого волком сильнее прежнего завыть хочется… — Э-эй! Не смей мне тут, слышишь?! Не смей! Мулан промаргивается и недоуменно смотрит на Мушу. Чего не сметь? Она ничего не делала, ну, может, задремала на несколько секунд, потому что холод опять прокатился по всему телу, забрав частичку накопленного тепла… А, впрочем, всё она прекрасно понимает — так ведь часто и бывает, что тело позволяет душе (или душа — телу) погрузится в последний в её жизни сон. Должно быть, вот оно… — Я тебе это говорю! Тебе и твоей корове! Мушу запрыгивает на неё, самой настоящей ящерицей перебирает лапками и обхватывает ими лицо, приподнимая его, чтобы посмотреть прямо в глаза. Мулан думает, что глаза у него красивые, таинственные, со скрытым там могуществом. — Оставь это, Мушу. Пожалуйста. Ты же видишь — шансов почти нет, и… — Почти. ПОЧТИ. Поч-ти. Но они есть. Слышишь? И я тебя не оставлю. Никогда не оставлю. И корова твоя не оставит. А может и не корова, а овца. И ты себя не оставляй! Пинг! Мулан улыбается одними губами, сонно, готовая погрузиться в дрёму, но Мушу бьёт её по щеке. Больно, отвратительно больно, из-за обмороженной кожи. — Ай! — Соберись! Пусть Ли Шанг там объедается до отвала, пусть его чествуют, в тепле… в роскоши, пусть… а ты, мы, возвращаемся домой. Впрягаем Зорьку в последний путь и возвращаемся. Мулан не может не обнять его, не прижать крепко-крепко это извивающееся драконье тельце к себе, не ощутить крохотные частички тепла и любви. Встаёт, опираясь на свою верную лошадь, стоит на ногах нетвердо и чувствует что вот-вот рухнет, но всё-таки собирает силы в кулак и удерживается. Идея кажется обреченной, рана напоминает о себе всё чаще резким покалыванием, но всегда есть Мушу, помогающий взвалить на спину лошади ткань одеяла, который обязательно доведет итак умную кобылу до родного края, даже, если Мулан потеряет сознание по пути. — Вот. Это правильный настрой. Просто отличный. Улыбается Мушу, и Мулан готовится ответить ему что-то колкое, значащее, что она всё ещё здесь, все ещё способна по крайней мере сделать несколько заученных действий, но слышит далекий, усиленный эхом огромного горного массива крик, преисполненный ярости и боли. Крик мужчины, крик воина, потерпевшего поражение. Вздрагивает. — Шань Ю? Он выжил? — Если да, то только он один, и то ненадолго, ты… мы… так-у-ую лавину устроили. — А если не один, Мушу? Если выжил не он один? — То что? Несколько человек, откопавшихся из-под снега, Китай не захватят, будь уверена, а тебе надо как можно скорее отдохнуть и нормально, вкусно поесть. Мне, кстати, тоже. Так что не обращай на это внимание. — И всё равно. Нужно узнать, нужно проверить. Мушу не успевает осознать, когда Зорька трогается с места стремительным галопом.

***

Тяжело. Глаза застилает пелена липкого снега, и легкие жжёт при каждом глотке ледяного воздуха. Жжёт сильно, невыносимо болезненно — глотков много, ожившее тело восполняет то, чего было лишено под толщами снега. Одновременно с пересушенным горлом и лёгкими горит и тело снаружи: дают о себе знать многочисленные ушибы и снег, попавший под слои одежды. Но переломов нет. Это радует, это даёт надежду. Осмотреться, оценив обстановку, можно только спустя несколько секунд, а то и минут. Последние силы уходят на удар, сильный, отдающий болью от костяшек пальцев до пальцев ног в плотный белый снег, и на крик, опустошающий практически до самого конца. Вокруг — то, что осталось от его армии. Пустое, безжизненное поле, обломки оружия, части тел: руки или ноги, если не вырванные, то точно сломанные, принадлежащие мертвецам. Лишь где-то далеко, на расстоянии около нескольких миль, удаётся рассмотреть что-то живое, что-то такое же выжившее, как и он сам. Но глаза — уставшие, раздраженны попавшим в них снегом, и рассмотреть тёмную фигуру сразу не удаётся. Шань Ю поднимается на ноги, и это движение даётся ему с трудом. Всматривается. Фигура оказывается лошадью. Идёт куда-то чудовищно медленно, почти не двигаясь с места, противоестественно, неправильно. Шань Ю слегка кривит губы, когда лошадь, у которой наверняка вывернуты в колене задние ноги, падает, не пройдя и нескольких шагов. Вот и всё. Эта лошадь — его войско, грозное, бесстрашное войско наводящих суеверный ужас гуннов, очередное завоевание которых бесславно закончено в горах, под невероятно тяжелыми толщами снега. Если он вернётся, то принесёт с собой позор и боль, выраженную в одних лишь взглядах, матерям, женам и детям. Ничего более. Никого более… Яркой нотой в гнетущей тишине безжизненных гор раздаётся крик сокола, и гордая птица безошибочно пикирует на его выставленную руку. Клюв у неё в свежей крови. Шань Ю принюхивается. Лёгкие жжёт, но тяжелый запах помогает прийти в себя. Он гладит птицу по перьям, и поднимает голову туда же, куда и она. Там слышатся голоса.

***

— СТОЙ ЖЕ ТЫ! СТОЙ! КОМУ СКАЗАЛ! Кричит Мушу, чувствуя, что вот-вот охрипнет. Мулан или не слышит его или делает вид, но ни то, ни другое ему категорически не нравится. Мулан слаба, и лишнее отклонение от курса, которое она, конечно же, кто бы сомневался, сделала, легко приведет к тому, что она потеряет сознание. Или свалится с лошади. Или потеряет сознание и свалится с лошади, не успев пересечь и трети дороги домой и повредив себе что-нибудь в процессе. — СДАЛСЯ ТЕБЕ ЭТОТ КИТАЙ, А?! ИЛИ ТЫ ИЗ-ЗА ШАНГА ТАК ВОЛНУЕШЬСЯ?! ОСТАНОВИСЬ, МЫ ПОГОВОРИМ, КАК ДРАКОН С ЖЕНЩИНОЙ! Но Зорька скачет, насмешливо-чёрная, не даёт потерять себя из виду среди белоснежного снега. Где-то, поддакивая ему, кричит сокол… или орёл…ну, птица… и Мушу позволяет (только позволяет) себе мысль о том, что опасения Мулан могут быть, в теории, верными. Гунны проснулись под лавиной и с новыми силами идут покорять хмельной в эту ночь Китай, а Шань Ю у них за место будильника… Абсолютно верными. — ФА МУЛАНЬ! ПОЗОР ТЕБЕ, ТВОЕЙ КОРОВЕ!.. В любой другой ситуации он бы посмеялся, захохотал бы от души, так, чтобы до поросячьих визгов, из-за «всё понимающей Зорьки», но не сейчас, когда точно знает, почему лошадь остановилась, чуть спустившись внизу по склону, и что это за фигура падает с её спины. — Мулан! МУЛАН! Ты меня слышишь? Слышишь же?! Не прикидывайся, я знаю, что ты меня слышишь! Он не объяснит, как так быстро оказался около неё, как с раздражением отодвинул коровью морду прочь и обхватил холодное лицо, растирая щёки, заглядывая в закрытые глаза. Не объяснит, потому что сам не понимает и вряд ли когда-нибудь поймёт. Просто оказался рядом, чтобы отогнать прочь страх, сковавший тело, боль, хищно нацелившуюся на всё существо. Убедиться, что жива, жива, жива, что в груди слабо трепыхается сердце. Ничего не сломала, и просто без сознания, и надо что-то теплое, чтобы пришла в себя, желательно то, что принимают во внутрь. Надо долгие часы отдыха хотя бы в той хлипкой палатке, от которой уехали несколько минут назад, и укрыться от неожиданного ледяного ветра, задувающего снег в рот и ноздри.

***

Шань Ю смотрит на фигуры, не отрываясь. Сначала на выскочившего на линию горизонта всадника, который отчего кажется ему слишком тонким для мужчины, затем на то, как всадник падает, а лошадь под ним послушно останавливается, будто чувствует, будто знает, что такое могло случиться. Потом с недоумением смотрит на тонкую, извивающуюся змею, запрыгнувшую на упавшего и лошадь, что ходит вокруг. Слышит её отдаленные крики и грубую человеческую речь. Что-то в этом тревожит его, и Шань Ю отправляет сокола на разведку, хотя понимает основное и так — всадник не его: лошадь выше, тонконогая. Со спины нападает порыв ледяного ветра, путает в волосах белоснежный снег. Приближается метель, и нужно искать укрытие.

***

Надо, надо, надо… А он один, он… не справится… и корова, беспокойно мычащая на ухо, мало, чем может помочь… Так. Не время раскисать. Не сейчас. И не здесь. — Вставай, Фа, ты глупая, Мулань. Вставай! Пожалуйста. Ты же борец! Хочешь, я тебя тебе волосы подпалю? Хочешь? Или корову твою зажарю? Корова возмущенно храпит, стучит копытами, раздражает и раздражает. Мушу вновь бьёт Мулан по щекам. Раз. Другой. И вроде бы… Вроде бы… — Му… Шу?.. Но нет. Ветер усиливается, а где-то наверху слишком, между прочим, громко хлопает крыльями птица. Ну уж нет, стервятникам он её точно не отдаст!

***

Идти трудно, но он заставляет заледеневшие ноги двигаться. Сделать шаг. Второй. Третий. Пятый и Шестнадцатый. Вытягивает из-под снега торчащее копьё, отряхнув его от примерзших пальцев. Двадцатый. Тридцать Седьмой. Едва не падает, запутавшись в густой жесткой гриве мертвой лошади, напоминанием о которой служит лишь она, да правое ухо. Пятидесятый. Девяносто пятый. Та лошадь, которую он видел после того, как очнулся, жива. Тяжело, загнанно дышит, хлопает живыми, стеклянными глазами и едва слышно ржёт что-то на своём, конском. У неё действительно сломаны ноги — копыта смотрят не в ту сторону. Шань Ю отточенным движением перерезает ей шею. Чувствует, как живительной влагой горячая кровь проливается на руки, как обжигает кожу. Едва заметно морщится. Поднимает голову. Чужая лошадь и чужой всадник совсем близко. Он видит, что шерсть у животного красивая, чёрная, с белыми отметинами, а всадник — женщина. Видит и красного дракона на женщине, испуганного, увлеченного попытками привести её в чувство. Не замечающего ничего вокруг и говорящего какую-то чушь тонким, тараторящим, тоном.

***

— Только тебя здесь не хватало. Ага, конечно. Только тебя здесь не хватало. Мушу чувствует запах раньше, чем видит, кто принёс его на своих руках. Чем вспоминает, кто является носителем. Стремительно вскарабкивается на макушку коня и вытягивается во весь рост, едва удерживаясь, когда лошадь перемещается, закрывая Мулан от чужого взгляда. В морду ударяет порыв ветра, и Мушу спешно фыркает, возвращая себе четкость восприятия. Хорошая поговорка «Беда не приходит одна»! А уж какая точная! — Ты не её убьёшь раньше, чем я убью тебя!.. Я убью тебя раньше!.. Убью, если тронешь её! Мушу смотрит зло, устрашающе, разводит в стороны лапы и выдыхает… слабый, годный разве что для разжигания табака огонёк. Лошадь под ним даже не дёргается. — Твоя женщина слаба. Она умирает. — В логике тебе не откажешь. Бурчит Мушу себе под нос безрадостно, и вновь переводит взгляд на Мулан, её бледное лицо, бескровные губы. Чувствует, как холодает вокруг, и смотрит на гунна. Удивляясь тому, насколько он крепкий, насколько большой, размером с медведя. — Ничего она не умирает. Вон, живее всех живых. Чего ты вообще хочешь? — Ты — Дракон. Умеешь создавать огонь. Приближается буря. Если хочешь, чтобы женщина выжила, нужно найти укрытие и дать тепло. Мушу не поверил бы ему никогда до этого. Но сейчас, всмотревшись в нетвердую поступь измученного, полумертвого человека, он кивнул, согласился со словами гунна. Успокоив себя тем, что его всегда можно будет сжечь. Была бы Мулан в сознании.