На горном перевале

Странно. Мир полнился звуками, хотя последним, что Мулан помнила, был звук пронзительного ветра в собственных ушах. Далекое завывание метели, раздраженный голос Мушу, веселое похрапывание Хана и стрекот сверчка, потрескивание огня, хриплое дыхание и странный рокот, похожий на рокот, издаваемый тяжелым, боевым рогом. Мир также был наполнен невыносимым жаром, несмотря на то, что помнила Мулан жуткий холод, всё-таки добравшийся до её ослабевшего после ранения и погони от смертельной опасности тела. Мулан выдохнула. Прислушалась к окружающим её звукам и ощущениям. Рана болела много меньше, лишь отдавала далекой, приглушенной болью. Мышцы затекли, стали вязкими, неприятными, хотелось размять их как можно скорее. Макушку опаляло горячее дыхание, и до Мулан отдалённо доносился запах жареного мяса… от одной только этой мысли желудок неприятно, шумно, потянуло, но она не обратила на это внимания. Настолько горячее дыхание (и вообще — тело) могло принадлежать только Мушу, но он не мог вырасти из ящерки в двухметрового дракона. В этом Мулан, знавшая хвастливый характер Мушу, не сомневалась. Посчитала с трёх до одного, вздохнула полной грудью и открыла глаза.

***

Шань Ю не удивило, когда Фа Мулан прервала его чуткий сон и оседлала, обхватив руками шею. Даже немного повеселило: тонкие женские руки не могли обхватить шею целиком, и вместо этого жали сверху. Не удивила и ненависть во взгляде, жгучая, ненависть загнанного зверя, изо всех сил цепляющегося за свою жизнь. Не она, не ситуация, удивило другое… Осознание, хлестнувшее заточенным клинком по груди. Девчонка смотрела на него также, как… — Солдат на горном перевале?

***

Мушу знал, что так и будет. Знал-знал, и ещё как. Так что живо оторвался от бессмысленных споров с гунновской курицей и стремительно влетел в палатку, где Мулан визгливо рычала, слишком тонкая, слишком слабая, чтобы причинить серьезный вред медведю вроде немногословного сурового Шань Ю. — Я рад, что ты пришла в себя, но давай не будем делать поспешных выводов, ладно? — Мушу?! Она обернулась на его голос, трогательная, недоуменная, живая, и Мушу чуть не разревелся от этого простого действия. Впрочем, Шань Ю скинул её раньше. Скинул, навис, опираясь на вытянутые руки, приблизил лицо к её, испуганному, растерянному. Мушу интуитивно приготовился к атаке. — Солдат на горном перевале.

***

Сказал гунн ей в лицо, и Мулан кивнула короткое «да», не имея при себе ничего, что могло бы помочь в борьбе против этого человека сейчас, когда на атаку ушло слишком много сил, к горлу подступила тошнота, а рана вновь заныла, рискуя открыться. Ожидала удара, ожидала смерти, но ничего не последовало.

***

Мушу вскочил на Мулан и гордо поднялся перед ним на задние лапы. — Да-да, это она. Она, доволен? Не её брат, не кто-либо другой, а именно она виновна в твоей проблеме, но, будь добр, сперва подумай, прежде чем действовать, окей, Здоровяк? Мушу тяжело дышал, но делал вид, что не боялся этого страшного человека, воина, завоевателя, способного запросто свернуть шею Мулан, а его самого разорвать пополам и не поморщиться. — Мушу… — Молчи, у меня важные переговоры. — Мушу. — Хотя бы сейчас. Вот прямо сейчас. Даю тебе слово, она никуда не сбежит. Вот честное. Когда гунн ушёл, и за пределами палатки раздался призывающий свист, Мушу выдохнул и наконец повернулся к ней. Обнял, крепко-крепко, вдохнул запах нежной девичьей кожи и поморщился: он смешивался с терпким, забивающим обоняние, мужским. Но не отстранился. Мулан немного рвано вздохнула, и на миг ему показалось, что она сейчас заплачет. — Мушу… как так получилось? — Если помнишь, Мулан, тебя понесло проверять целостность гуннов, а я ведь… — Короче, Мушу. Пожалуйста. Мне сейчас не до смеха. — Я встретил его, когда пытался привести тебя в сознание. Он выглядел не лучше, чем ты, разве что на ногах кое-как стоял. Приближалась метель. Здесь они очень суровые, нужно как можно скорее уходить, но Здоровяк обещал ещё одну в ближайшие дни, так что, дум… — Мушу. — Мы… заключили соглашение. Он приводит тебя в сознание, помогает выжить, я развожу огонь, жгу мясо, топлю снег. Вместе переживаем метель и расходимся. Но то ли метель такая длинная, то ли их так много, утихают максимум на час, потом опять по новой. Никуда не двинешься. — И… сколько уже так? — Три дня. Не знаю, что будет сейчас, когда ты так неадекватно… — А как я должна была реагировать?! — Прокричать «Мушу, дорогой, я очнулась! Спасибо, что надрывался для меня всё это время!», но уж никак не бросаться с кулаками на такого противника. Я понимаю, увидеть его лицо сразу после пробуждения — зрелище, которое я не пожелаю даже врагу, но!.. — Спасибо, что надрывался для меня всё это время, Мушу. Она вновь обняла его. Вновь прижалась сильно-сильно. — Не за что, дорогая. Ответил Мушу. — Что теперь делать? — Я бы советовал пока, во время метели, с ним не ссорится, но сейчас, когда карты раскрыты, я… не знаю. — Что ж. Мулан осторожно погладила его по загривку, улыбнулась уголками губ. Такая живая, такая розовощекая.

***

Она видит его широкую спину издалека, на миг останавливается, но смело идёт, ступая осторожно, слегка неровно, потому что ноги ещё ощущаются деревянными. — Шань Ю. Говорит Мулан тихо, и имя, легко и складно слетевшее с языка, вызывает неприятные, отторгающие эмоции где-то глубоко внутри. Мулан игнорирует это зарождающееся пламя, понимая, что сейчас, иначе ей не выжить. Они заперты здесь на какое-то время, а противостоять ему она не сможет в ближайшие дни точно, пока только восстанавливается и затягиваются раны. Подходит ближе, и содрогается. Гунн методично разделывает тушу лошади, бросая неугодные куски своему соколу и кажется абсолютно погруженным в это занятие. — Я не знаю, о чём именно вы договорились с Мушу, но… я благодарю тебя за помощь. И прошу об одолжении. Забыть, пока мы заперты здесь, прошлое, забыть всё, что нас связывало. Движения отточены и резки, в один удар рубится каждое сухожилие, отделяясь от туши, каждая кость, и Мулан ловит себя на мысли, что испытывает страх перед этим человеком, способным сломать её за мгновение. — Ты можешь, как метель утихнет на день… два… напасть на меня. Можешь попытаться убить меня. Отомстить. Я приму это. — Я принимаю твоё одобрение, Фа Мулань.

***

Боль в теле утихает. Он чувствует это, когда разделывает мясо, когда тренируется после, и тело устаёт всего лишь чуть сильнее, чем раньше. Это не может ни радовать, и Шань Ю то и дело ловит себя на мысли, успеет ли за эти пару дней восстановится девчонка, потому что от убийства беззащитной и слабой чести не будет, пусть он и докажет, что она запустила лавину. Наслаждения в том, что он убьёт её такой, какой она предстаёт ему сейчас — бледной тенью солдата, не будет тоже, так что он выжидает, затаившись. Наблюдает, как девчонка с жадностью ест конское мясо, уведя предварительно своего коня прочь. Его забавляет подобное, но он уже успевает понять, что лошадь у Фа Мулань не по-животному умная. Оценивает её первую тренировку, неуклюжую, но умелую, первую тренировку из многих, уверенный: когда вернутся навыки, с девчонкой можно будет тягаться на равных, не сдерживать себя. Усмехается, когда ночью, пока за пределами палатки воет ветер, а звери укрываются за ней в пристроенном из перетащенных щитов углу, Фа Мулань, уснувшая на расстоянии, прижимается к нему со спины, и мелко дрожит всем телом. Позволяет ей уткнуться лицом в шею, щекотать кожу горячим дыханием. Она — ослаблена и явно не привыкшая к таким морозам. И просыпаться с ней, обнимающей его в ответ, по-своему приятно.