Лестница на солнечной стороне

Минхо не в силах вспомнить детали первой встречи с Джисоном. Ясное дело, что порой они сталкивались в школе. В столовой, в библиотеке, в коридоре. Может быть, в ближайшем магазинчике – том, куда студенты бегают на переменках закупиться «Милкисом», кимбапом или острыми токпокки, в зависимости от погодных условий и времени года. Да, скорее всего, так и есть. Хотя нельзя исключать вероятность того, что они встречались где-нибудь в городе – на Хондэ или на одном из этажей Lotte World Mall. В конечном счете подобный вариант кажется более реалистичным, как бы странно это ни звучало, учитывая статус студентов одного образовательного учреждения. С другой стороны, удивляться нечему: их классы нечасто пересекаются – Минхо пребывает в статусе выпускника, а у Хана впереди маячит еще полтора учебных года. Возможно, именно поэтому долгое время влюбленный взгляд Джисона остается для Ли незамеченным. Какая жалость. Столько времени было потеряно зря! Но и значительно позже, когда, наконец, глаза Минхо выхватывают из шумной толпы нескладную фигурку тонсена, а голос становится узнаваемым, – даже тогда разговору что-то постоянно мешает. Не спасает ситуацию и знакомство Джисона с Чанбином, вхожим в тесную компанию выпускников. Кажется, Хан никому не рассказывает о своих чувствах – разве что только белобрысому «австралийцу», зазнобе Со; иначе с чего тот постоянно таращится на Минхо в столовой? Но на этом бурная деятельность «подружек» заканчивается. Никто не форсирует события. Хан Джисон и вовсе мнется и жмется, аки средневековая девица. Краснеет. Отводит взгляд в сторону. Иногда издает непонятные звуки, смутно напоминающие мяуканье. И вот как раз последнее обстоятельство буквально добивает Минхо – ведь кошек он обожает с самого рождения. Вообще, откровенно говоря, Хан Джисон мало похож на представителя рода кошачьих. Скорее – на квокку или на белку, в особенности в тот момент, когда ест хотток. Удерживая горячее лакомство двумя руками, Джисон каждый раз смешно таращит круглые глаза. Он подносит блинчик ко рту и аккуратно, стараясь не обжечься, передними зубами отламывает край десерта. Ворочает языком, пытаясь охладить горячий кусочек хоттока. А затем, убедившись, что тесто остыло до приемлемой желудком температуры, проглатывает пищу. Милота невероятная (Минхо напрочь забывает про свой хотток, наблюдая за Ханом), если не брать в расчет пошлые мыслишки, сами собой возникающие в голове при виде такого зрелища, и грязный анекдот про зайчика и морковку. Лучше уж придерживаться ассоциаций с белкой. Но в тот дождливый день, когда юноши, наконец, заговаривают друг с другом (точнее, Хану просто не представляется возможность в очередной раз сбежать, сверкая пятками), Джисон до боли смахивает на промокшего до костей двухмесячного котенка, и Ли попросту не может устоять. Ноги помимо воли несут его к той проклятой луже. А потом… Потом тучи расходятся, а небо проясняется. Солнце сияет пуще прежнего. В воздухе разносится пьянящий запах мокрой травы и лепестков сливы. Оказывается, что Хан Джисон является обладателем очень красивых глаз цвета печеного каштана, густо посыпанного корицей, до смешного пухлых щек и мягких губ. О последнем обстоятельстве Минхо, конечно, узнает чуть позже. Как и о многом другом. Например, о том, что «найденыш»-аметист прекрасно делится на две части с помощью умелых рук потомственного ювелира, после чего заключается в серебряную оправу, напоминающую цветоложе, и носится в качестве кулонов. Парных, само собой. Джисон не сразу рассказывает об истинной «ценности» амулета – месяца через три после того, как они с Минхо начинают встречаться. Совесть Хана долгое время остается неспокойной. Джисон думает, что Ли разозлится и, вероятно, даже захочет разойтись после его признания, но больше не может молчать и посвящает новоиспеченного бойфренда в тайну кулона. Для Минхо половинка кристалла, висящего на цепочке, долгое время олицетворяет момент знакомства с Ханом – что-то вроде точки отсчета отношений, милый сувенирчик, но не более того. Парам часто наделяют особыми свойствами разные вещи и события: говорят об «их» песне или фильме, о том самом ресторанчике с лучшим в округе гаспачо или шуткам, понятным только им двоим. Это нормально. И точно так же Ли воспринимает странную привязанность Джисона к фиолетовому кристаллу. Но оказывается, что для Хана украшение является нечто большим, чем символом встречи. Более того, почему-то Джисон всерьез наделяет кулон волшебными свойствами. Забавно. Фантазия у парня что надо. Вот только Хан действительно переживает, считая, что Ли может порвать с ним, узнав о том, что стал объектом ворожбы. Но Минхо едва не хохочет в ответ. «Приворот? Боже!», – Ли поражен силе воображения Джисона. Хотя, если подумать… в какой-то мере, он действительно оказался околдован; вот только кулончик с аметистом тут совсем не при чем. Джисон и есть тот самый амулет, притянувший сердце Минхо. - Ты же сказал, что кристалл просто показывает дорогу к своему человеку, так? Не морочит ему голову, а освящает путь? – Ли успокаивающе поглаживает тонсена по спине. Это далеко не первый подобный разговор между юношами. Порой на Джисона находят приступы вины, но Минхо научился определять такие моменты – обычно по упавшему настроению бойфренда, погрустневшим глазам и внезапным отказом отобедать любимым бургером. На этот раз минутка самобичевания происходит в доме семьи Ли, куда юноши отправляются после окончания уроков. Джисон подозрительно куксится, выбирая соус к большой порции картофеля фри, и Минхо прибегает к тактике, названной «на опережение». Он не позволяет тлеющей искре уныния разгореться в пожар. – Что здесь такого? В конечном счете он нам просто немного помог, – Ли не относится всерьез к псевдонауке, типа изучения символики камней, но крепко верит в логику и… пожалуй, в небольшой процент совпадений. Именно поэтому Минхо точно знает, почему они с Ханом одновременно очутились в месте, где, казалось бы, не должны были встретиться. Логика и минимальная возможность совпадений, которые сработали вместе. Просто тогда Ли засиделся у Бан Чана. Просто в тот день он обнаружил, что забыл кошелек с проездной картой у друга. Просто ему было лень возвращаться, а телефон разрядился. И тогда Минхо отправился домой пешком. Мимо школы. Просто кто-то из метеослужбы работал из рук вон плохо, и внезапный дождь заставил Минхо искать спасение под школьной крышей, а в итоге привел к огромной, как океан, луже и будущему бойфренду, плескающемся в грязной воде. Логика и совпадение. Вот и всё. Ну и немного романтики, конечно. Но Джисон верит в волшебство. Кому от этого будет хуже? - Ты… так ты веришь мне? – в глазах Хана расцветает алый бутон надежды. - Главное, что ты веришь в такие вещи, Сони, – улыбается Ли. Кажется, такой ответ не слишком успокаивает мнительную натуру Джисона. – А я тебе, – добавляет Ли. – И совершенно спокоен по этому поводу, – Хан широко распахивает глаза. – Но теперь нам нужно стараться самим. Не может же амулет вечно выполнять за нас всю работу, согласен? – Ли смеется, несильно щелкая Джисона по носу, и парень хохочет в ответ – громко, откидывая голову назад и практически касаясь затылком спинки дивана. Щеки Хана краснеют от прилившей к лицу крови, в то время как зрачки Минхо расширяются, будто у охотящейся кошки. Очень, очень опасно. И ведь Хан отлично знает, что вытворяет. - Хочешь мороженку? – никакой мороженки в доме семейства Ли, конечно же, нет – внезапно нагрянувший в гости Чанбин умял ведерко пломбира еще на той неделе (видать, жар после недолгой ссоры с австралийским эндемиком утолял). Но речь не о холодном десерте как таковом. С минуты на минуты домой с суток вернется мать, и она вряд ли оценит пожирание аналога эскимо в прямом эфире. Значит, надо купить оригинал. Можно «Мелону», можно «Samanco» или, скажем, «Sukbak Bar», и при этом сделать вид, что продолговатая форма перечисленных марок десерта – чистое совпадение, не более того. - Хочу! – отвечает Хан с подозрительно сладкой ухмылкой. - Какую марку будешь? – на свой страх и риск спрашивает Минхо. - «Милкис» хочу! – Джисон выносит приговор хлипкому самообладанию Ли. – Йогуртовый. Без добавок. - Зараза ты! – сообщает Минхо, и Хан с хихиканьем валится на спину, зарываясь в диванные подушки. Выдержки Ли едва хватает на то, чтобы покачать головой, а затем потянуться за бумажником, лежащем на подлокотнике дивана – вроде бы мелочь, но путь к портмоне пролегает прямиком через разлегшегося поперек ложа Джисона, совершенно невзначай расстегнувшего две верхние пуговицы на школьной рубашке. Края воротника расходятся в стороны, оголяя шею и ключицы, и Минхо, старательно отводящий глаза влево, беззвучно шепчет: - Смена заканчивается в семь пятьдесят девять. На дорогу уходит тридцать две минуты и сорок секунд без учета пробок. Подняться по лестнице – двадцать секунд. Ожидание и поездка на лифте занимает двадцать пять-пятнадцать секунд. Открыть дверь ключом… – телу пронизывает дрожь; Хан ведет по бедру бойфренда стопой – черный хлопковый носок съезжает на кончики пальцев, демонстрируя лодыжку. – Сони, ты сейчас прикалываешься?! – Ли цепко хватает тонсена за пятку. - «Мил-кис», – повторяет Хан. Розовый цвет щек сменяется пунцовым оттенком. – На натуральном молоке. Изо рта Ли вырывается истерический смешок: в этом весь Сони – ходит по краю, не замечая опасности. За то время, что Минхо встречается с Джисоном, он узнает его как человека мягкого, но с щепоткой взбалмошности в характере. Увлекающаяся натура Хана не чужда упрямству, да еще какому! В чем-то Джисон наивен, как ребенок, но в интересующих его темах разбирается на уровне профи. Настроение у Хана скачет бешеным зайцем, а голова забита всякой всячиной. Память Джисона похожа на склад всевозможных вещей, половина из которых крайне не вовремя предается забвению, а потом так же некстати вспоминается. Может, и впрямь во всем этом есть щепотка магии? Понимает ли Джисон в полной мере, что творит и какой властью обладает над новоиспеченным возлюбленным? - Молока обещать не могу, но взбитые сливки ты точно получишь, – приторным тоном произносит Минхо. Он сжимает пальцы на лодыжке Джисон. Понимая, что шутки закончились, Хан дергает стопой, пытаясь освободить ногу из захвата. Бесполезно. - И токпокки! – выкрикивает Джисон в тот самый момент, когда в замочной скважине с тихим скрежетом проворачивается ключ. Раз, другой, третий. Дверь распахивается. В квартиру входит мать Минхо, Кан Миен, невысокого роста красивая женщина средних лет. Длинные волосы убраны в низкий пучок. На лице – следы усталости после тяжелой ночной смены. Под плащом спрятан медицинский халат. В обеих руках – пакеты. – Ой, госпожа Ли… вы вернулись? Здравствуйте! – Минхо вскакивает с дивана, за одну секунду оказываясь рядом с матерью. Коридор в квартире широкий, но недлинный, поэтому Хану открывается отличный обзор на прихожую. – А давайте я вам с покупками помогу, а то хен собрался в магазин за мороженым… – Джисон пытается встать с дивана, но беспомощно путается в собственных ногах и пледе, напоминая новорожденного олененка. – Ого… хен, ты прям как пуля! - Здравствуй, Джисони, – женщина слабо улыбается. – Все в порядке, – Минхо тянет из рук матери сумки, доверху набитые продуктами. – Спасибо, милый, – Кан Миен подставляет сыну щеку, на которой тот запечатлевает приветственный поцелуй. - Холодильник забит доверху, зачем ты так нагрузилась? – Ли хмурится. – Ты что – ишак? – он заглядывает в один из пакетов. –Почему не позвонила мне? Я бы тебя встретил. - Не смогла пройти мимо распродажи, – отвечает женщина. – Да и не хотелось тебя дергать зазря. - Мам! - Ну-ну, сынок, не ругайся на маму, – Кан Миен тяжело опускается на банкетку, и с наслаждением скидывает с ног узкие туфли, одну за другой. – Поможешь приготовить рагу? – спрашивает женщина. – Здесь – говяжья вырезка, – Кан Миен указывает кивком головы на один из пакетов. – А тут – латук, кимчи и королевские шампиньоны по акции, – она толкает обувь под тумбу. – А в том мешке подарок – набор для новорожденных, – мать Минхо тянет руку к макушке, вытягивая из прически хитроумную шпильку. Длинные волосы ложатся на плечи мягкими каштановыми волнами. Кан Миен не утеряла со дня своего раннего замужества ни капли привлекательности; ее красота неяркая, не имеющая ничего общего с внешностью каннамских моделей, но благородная, аристократичная – тонкая переносица, высокие скулы и чуть припухлые губы. Минхо является почти полной копией своей матери. – Сестра Пак в следующем месяце ждет двойню, так что хочу помочь ей хоть немного снизить расходы на малышей, –женщина мнет икры. – Ох… дай я посижу минутку. Ноги жутко гудят. Ли качает головой: - Как прошла смена? - Жуть! – вздыхает Кан Миен. – Помнишь того старика из второй палаты? Господина Пак Джиена? С бородавкой на носу? - У которого зять – один из менеджеров в головном офисе «Самсунг?» - Ага. - Помню, – хмыкает Минхо. – Он же бешеный! - Ага. - Ты мне рассказывала. А что с ним опять-то? Джисон с нескрываемым любопытством греет уши, вслушиваясь в беседу матери и сына. - Сегодня наш престарелый цветочек вообразил себя последним тигром Чосона, – рассказывает Кан Миен с видом человека, в силу профессии познавшего вынужденный дзен. – Бегал по коридору. Рычал на всех. Даже пытался устроить засаду – вообразил, что девочки-интерны – это молодые косули. - И как? Удачно? – Минхо опускается на корточки. Открыв дверцу обувной тумбы, он достает из ящика пару домашних ортопедических тапочек и ставит перед матерью. - Трудно сказать точно. Но охранник его перевоплощение не оценил. - Весело у вас, – вздыхает Хан. Он не смог бы выдержать даже дня на месте матери Минхо – та трудится старшей сестрой на отделении неврологии в Центральной больнице Сеула, и подобные истории происходят в ее работе с поразительной частотой. - Не то слово, – фыркает женщина. – А вы что, куда-то собрались? – она приподнимается, опираясь на сыновью руку. - Сбегаю за мороженым. Тебя взять что-нибудь? - М-м… – задумчиво тянет Кан Миен. – Мне бы сигарет лучше, – мать Минхо третий месяц пытается бросить курить. Но не из-за собственного желания, нет. Полгода назад пульмонолог сообщил коллеге о дебюте астмы, и медсестре пришлось принимать нелегкое решение. Кан Миен курила с девятнадцати лет, прервавшись лишь на период беременности и раннего детства сына. Однако дурная привычка снова затянула курильщицу в свои сладко-вредные сети. - Мам, какое курево, ты чего? – назидательно выговаривает Минхо. - А папе мы ничего не скажем, окей? – женщина подмигивает сыну. – Одну пачку, – просит Кан Миен, складывая ладони в молитвенном жесте. – И все. Правда, – заверяет она. – Ты даже можешь у себя пачку держать, а мне по одной сигарете выдавать, – Кан Миен тянется к одной из сумок, дабы помочь сыну, но тот протестующе шипит. – Для начала – раз в день. - Еще под расписку попроси. - Только в школу мое курево не таскай, а то неправильно поймут, – Кан Миен поочередно натягивает тапочки на ноги. - Когда ты меня учила презервативами запасаться, это было нормально, – напоминает Минхо. Он терпеливо ждет, когда мать обуется. - Это другое, – женщина кидает взгляд вглубь овала огромного настенного зеркала и, оставшись довольной увиденным, улыбается. – Это – база, дитя мое. Джисон едва не давится кашлем. - Неужели? - Хорош ерничать, котенок, – Кан Миен оборачивается к Джисону. – Кстати, а вы какое мороженое будете? – она окидывает гостя оценивающим взглядом, в котором смешаны ирония и интерес, далекий от привычного выражения материнской заботы, но схожий с любопытством подруги-одногодки. - Сони хочет «Ми-и-илкис», – Ли певуче растягивает звуки. Почти мяукает. Дразнится. – Без добавок. Только природный вкус, – он слегка приподнимает уголки губ. Точь-в-точь как кот, увидевший птичку, беспечно усевшуюся на подоконник. Несмотря на то что Минхо не обращается прямо к тонсену, подтекст в его словах слишком уж хорошо понятен Джисону, и кончики ушей юноши вспыхивают ярче рождественской гирлянды. - Дженериками увлекаешься? – мгновенно улавливая двусмысленность фразы сына, Кан Миен подхватывает игру. – Советую брать оригинал. Я же так старалась, почти сутки его рожала! – женщина издает громкий смешок и уносится в сторону кухни. Минхо бредет вслед за матерью, не скрывая улыбки. Джисон на мгновенье теряет речь от шока. Комбо, состоящее из семейного дуэта, укладывает его на лопатки одним махом. «Какого фига?!» Хан вскакивает с дивана и несется на кухню, вдогонку за Минхо. Они сталкиваются в районе ванной комнаты; дыхания двух человек смешиваются в единое целое, взгляды пересекаются. Сердечный ритм далек от варианта нормы примерно, как Южный полюс от Северного. Коридор становится до ужаса тесным. Не иначе как снова воздействие пресловутой магии... Квартира семьи Ли не может похвастаться огромными размерами, подобно жилищу австралийских однофамильцев, но и тесной ее не назовешь, даже в шутку. Бабушка и дедушка Минхо по материнской линии живут в деревне, недалеко от Гимпо, а бабушка по отцовской ветке, пребывающая десятый год в статусе вдовы, обосновалась в доме родни со стороны мужа, японца по происхождению. Семья Минхо состоятельна, но, в отличие от австралийских однофамильцев, старается не подчеркивать достаток перед другими людьми. Материальное благополучие Ли кроется не в брендах одежды и обуви, а в продвинутых электронных приборах для домашнего пользования, удобной, практичной мебели и тяжелом труде родителей Минхо. Ну и чего скрывать, в наследстве со стороны японского деда, давшего начальный капитал для основания мебельного бизнеса отца Минхо, к которому тот отнесся со всей благодарностью и уважением, не выкинув ни одной йены на ветер. Большая часть мебели в доме сделана руками главы семьи, Ли Хисона, а мать, деревенская девчонка, воспитанная в духе разумной экономии и бережливости, исправно посещает распродажи, не видя в этом ничего зазорного, и учит тому же и сына. Обстановка в доме Хана пропитана духом безалаберности, в основном благодаря характеру отцу, в дни молодости подрабатывающем гитаристом в местной рок-группе, но в квартире семьи Ли царствует спокойная атмосфера, сродни той, что окутывает традиционные японские жилища. Но почему-то внутренняя матрица Джисона дает сбой каждый раз, когда он оказывается в непосредственной близости от Минхо. То ли и впрямь коридор слишком узкий, то ли воздух спертый, то ли школьные штаны тесные. А, может, все сразу. - Куда-то собрался, бельчонок? – мурлыкает Минхо, прижимая Хана к стене. В вырезе футболки виднеется цепочка, увенчанная кулоном. - Твоей маме… помочь… - Редьку на салат покромсать? – теплое дыхание щекочет шею Джисона. Глаза начинают закатываться от удовольствия против воли. Как же он слаб перед Минхо. Невероятно слаб. Но и Ли ничем лучше – трется о бедро Джисона твердым членом, распирающим ширинку. От мысли, что Минхо хочет его, Хану становится еще приятнее. - Рецепт соуса подсказать… – мямлит Джисон. - Йогуртового? – Ли еле сдерживает смех. В тот же момент Хан со слабым возмущением возлюбленного прочь от себя – и вовремя. Оба юноши едва не подскакивают на месте, услышав голос Кан Миен: - Сони, пока Минхо-я ходит за мороженым, можешь помочь мне порезать редьку? – кричит женщина. - На салат? – Ли выгибает бровь. Сверкнув глазами, Джисон протискивается по стене мимо бойфренда и уносится на кухню, громко шлепая по полу деревянными подошвами тапок – очередным творением Ли Хисона. Ли протяжно вздыхает. Вернувшись в комнату, он аккуратно разглаживает покрывало, сбившееся на диване в бесформенную кучу, и, наконец, добирается до бумажника. – Даже домашней кошке присущ врожденный охотничий инстинкт, – едва слышно произносит Минхо. Он засовывает портмоне в карман брюк. – Так и поступим, Сони. Так и поступим.

***

Их отношения развиваются неспешно. Юношеские чувства, озаренные светом весеннего солнца, оставляют незримый след на всем, чего касается дыхание двух влюбленных. Похожим образом раскрывается бутон магнолии – цветка, напоминающего звезду, упавшую с небес на голую ветвь. Ты смотришь на него, только на него, пока окружающий мир – люди, деревья, здания – играют роль декораций. Но именно эти декорации позволяют изучить человека с разных сторон, познакомиться с ним ближе и узнать то, что скрыто глубоко в чужом сердце. Так происходит и у Минхо с Джисоном. Обыденные вещи пронизывают жизнь влюбленных. Все как у всех, никаких особых отличий. Типичный набор действий, начинающийся с неловкой съемки в фотобудке и заканчивающийся одобрительными аплодисментами, направленными в адрес уличных танцоров, демонстрирующих таланты на площади ночного Хондэ. Ужин в бургерной, променад по набережной Хангана и, наконец, гордая отметка в телефонной книжке «Наши 100 дней!» А еще бесконечные разговоры. Обо всем на свете. До самой зари. И поцелуи. Жажда большего. Разгорающиеся желанием глаза. Ладони, гуляющие по голой спине. Запах влажной от пота кожи и цитрусового шампуня. Сладкий узел, скрутившийся внизу живота. Первая интимная ласка. Джисон уже испытывал нечто подобное с парочкой бывших парней, поэтому не ждет каких-то особых излишеств в программе свиданий. Исключением, пожалуй, становится только та самая запись в календаре. «100 дней!» До этой даты Хан недотягивает ни с кем из своих экс-бойфрендов. Минхо становится первым. И одного этого факта вполне достаточно для того, чтобы Джисон чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Но Ли идет дальше. В прямом смысле этого слова. Он сбивает Джисона с толку, выгуливая того по кошачьим кафе (у матери Минхо аллергия на кошачью шерсть, поэтому животные, увы, в их доме под строжайшим запретом); показывает город Сеул с незнакомой стороны, исследуя крохотные букинистические лавки и магазины винтажной одежды, и водит Джисона по семейным ресторанчикам корейской кухни, предлагающим божественно вкусный соллонтхан и бесспорно лучший чапче в городе. С Минхо Хан впервые провожает закат и встречает рассвет на ступенях лестницы в спальном районе, и завтракает обжигающим пальцы пуноппаном. Однажды пара забредает на блошиный рынок и шатается по его территории несколько часов, а когда наступает вечер, то покидает торговые ряды, нагруженные «сокровищами» под завязку. Среди находок Джисона – пошлейшая поясная сумка из кожзама и раритетный винил группы «Key Boys», который он вручает растрогавшемуся отцу-фанату. Минхо приносит домой набор деревянных чаш ручной работы времен Разделенной Кореи и дарит матери. Та же, в свою очередь, передает пиалы в реставрационную мастерскую, в которой им возвращают первоначальный вид, после чего Минхо понимает, как заблуждался, полагая, что чаши находились в собственности небогатой семьи. Волей случая Ли удалось отыскать среди дешевого барахла настоящее сокровище. Владельцы посуды не были бедны – о чем свидетельствовал тайный знак бона, выщербленный на донышке блюдец. Скорее наоборот. Но обстановка, окружающая семью, никак не способствовала открытым заявлениям о принадлежности к древнему корейскому роду. Владельцы антикварной посуды были вынуждены скрывать свое происхождение – может, из-за того, что находились на стороне сопротивления, а, может, по какой-то другой причине; однако они не отреклись от кланового имени, предмета гордости и идентификации родовой группы, буквально удерживая бон в своих руках во время каждого приема пищи. Все это Ли рассказывает Джисону, пока на кухонной плите томится мясное рагу – визиты Хана в дом бойфренда стали столь привычным делом, что частенько перетекают в совместный ужин с его родителями. Отец Минхо не в курсе тонкостей отношений сына: для него Джисон – тонсен, о котором заботится его ребенок. А вот мать, кажется, обо всем догадывается, но делает вид, что ничего не понимает. В целом, это неплохой знак, ведь когда-нибудь им придется обо всем рассказать друзьям и семьям. Просто чуть погодя. Может, после получения университетского диплома. Или после армии. Годом раньше–годом позже, но они обязательно обозначат свой статус. Это непростое, совместно принятое решение, к осуществлению которого юноши идут маленькими шажками через изучение хобби друг друга, предпочтений в пище и музыке, через разговоры о разочарованиях и мечтах. Они делятся мыслями и тревогами, не боясь показаться незрелыми или скучными. Джисон понимает, что Феликс был прав, называя их с Минхо-хеном разными полюсами, но также приятель не ошибался, говоря, что они способны дополнить друг друга, раскрыть сильные стороны и подавить слабые. «Инь и янь», кажется, Ликс так говорил. Джисону невероятно интересно с Минхо. Ли-хен похож на ходячую энциклопедию, со страниц которой щедро сыплются знания, но при этом Хан не ощущает себя глупым на фоне возлюбленного. Ему тоже есть чем удивить бойфренда, благодаря разъездной работе отца, осевшему в Сеуле лишь три года назад. Джисон рассказывает Минхо о Малайзии, где прожил несколько лет, о Вьетнаме и Таиланде, куда частенько летал с матерью в отпуск, и единственной поездке в Канаду в возрасте двенадцати лет, запомнившейся затяжной простудой и божественно вкусным туртьером. Ему тогда было весело, очень весело, но, конечно, не настолько, как с Минхо. Джисон готов смотреть и слушать хена вечность, прямо как сейчас, во время краткого экскурса в историю Кореи середины прошлого века, чувствуя себя сопричастным к раскрытию тайн одного из бонов. - Поразительно, – говорит Минхо, вертя в руках самую маленькую чашу. Пиалы выстроены в ряд на широкой полке, прибитой к стене гостиной на уровне груди – таким образом, можно не беспокоиться за сохранность посуды и при этом свободно смотреть на сервиз. Джисону, лениво развалившемуся на софе, открывается отличный обзор на чаши. По его мнению, пиалы имеют довольно «страшненький вид», но Минхо обращается с ними аккуратно и почтительно, согласно культурно-исторической ценности. После изучения нескольких статей, выложенных на сайтах, посвященных истории искусства Кореи, Ли высказывает предположение, что подобная посуда, скорее всего, принадлежала девочке – вероятно, дочери главы семьи. По кромке пиалы бежит незамысловатый растительный орнамент, единственное допущение в виде узора среди найденных предметов посуды. Реставратор аккуратно снял с дерева почти вековой слой грязи и жира, скрывавший декор от глаз. Цветом пиала тоже отличается от других чаш – она чуть светлее. Очевидно, владелицу посуды сильно любили и выделяли, несмотря на все сложности эпохи. – Мы с мамой попробовали отыскать членов бона, – Ли подносит чашу ближе к лицу, всматриваясь в хитросплетение листьев и цветов, вырезанным тонким лезвием ножа. – Оказалось, что род разделился на три ветви, – карие глаза внимательно изучают поверхность отреставрированной чаши. Джисон увлечен рассказом. Он никак не мог подумать, что Минхо настолько далеко зайдет в поисках бывших владельцев посуды. Ли провел настоящее расследование. Впрочем, это вполне в характере Минхо – докапываться до сути проблемы, принимать к сведению любую мелочь и ничего не упускать из внимания. Со стороны Ли может показаться человеком отстраненным, обитающим не в рамках реальности, а будто бы над ней. Тем, кто толком не знаком с Минхо, он часто видится именно таким человеком. Но Джисон знает Ли с другой стороны. Это… приятное чувство. Словно ты посвящен в тайну, скрытую от большинства людей. - Что с ними стало? – спрашивает Хан. - Одна ветвь в конце семидесятых эмигрировала в Штаты. Мама дозвонилась до главы семьи, но он не проявил никакого интереса к прошлому своего рода. Стал настоящим янки. Кто бы мог подумать… – Минхо неодобрительно фыркает. - А другие? – спрашивает Хан. Ли мрачнеет. - Вторые, скорее всего, ушли на Север. Джисон понимающе охает. Север – это Северная Корея. Какие уж там боны, дай бог, чтоб в живых остались. - А последняя часть рода? Кто-то еще жив? Они здесь, на Юге? - Да, – отвечает Минхо. – Живут в Инчхоне. Джисон облегченно вздыхает, но задумчивость на лице бойфренда заставляет его нахмуриться. - Что не так? - Да нет, все в порядке, – Минхо аккуратно возвращает чашу на положенное место, ставя ее на полку, рядом с остальными предметами из «сервиза». - Не похоже что-то… - Роль главы выполняет бабуля девяносто шести лет от роду. - Бог ты мой! – сдавленно охает Хан. Старушка – настоящий долгожитель, но в каком состоянии находится ее память, тот еще вопрос. Да и вряд ли матриарх семьи способна выполнять в должной мере обязанности главы рода. - Ага, – соглашается Минхо. – А единственный наследник мужского пола – пятнадцатилетний болван, увлекающийся японскими айдолками, – совершенно не интересуется прошлым своего клана, – Ли с раздражением пожимает плечами. – Может, это и к лучшему, не знаю… – он тянется рукой к чаше, принадлежащей дочери главы бона, почти ушедшего в небытие, и касается кончиками пальцев тонкого узора. – Наследничек! – ворчит Минхо. Джисон улыбается. Любовь Минхо к старым вещам поразительна: она излучает восхищение и уважение. Подобные чувства не слишком свойственны для корейской молодежи. Но Ли Минхо – особенный. В нем будто живет древняя душа. Прямо как у кошек. Про них ведь тоже так говорят: «У котов древняя душа». Может, Минхо в прошлой жизни был тем самым котом. Или принадлежал к уважаемому бону. Это многое бы объяснило в его характере. - В общем, госпожа Ким решила преподнести городу дар в виде этих чаш. И, кстати, я оказался прав, – Ли несильно постукивает кончиком ногтя указательного пальца по стенке пиалы. – Эта крошка принадлежала единственной дочери главы бона. Ее звали Ким Хани, – рука Минхо бессильно падает вдоль тела. - Бабуля помнит ее имя? – удивляется Джисон. – Вот это память… – он приподнимается с дивана, навалившись на локоть. – Признаюсь, не ожидал. - Старики удивительны, – Ли слабо улыбается. – Но этому есть объяснение. Нейронные связи в мозгу пожилых людей отмирают в обратном порядке: новые складываются с трудом и нарушаются в первую очередь, а самые давние держатся до последнего. Именно поэтому старики точно помнят имена людей, даты и события, которые произошли с ними в детстве, но не могут вспомнить того, что произошло вчера… – Минхо замолкает. Джисон тоже молчит. Его интересует судьба Ким Хани, но, судя по сменившемуся вектору настроения рассказчика, удел девочки был незавиден. И все же он спрашивает: - Что с ней произошло? - Увы, девчушка умерла от воспаления легких еще до начала битвы в Инчхоне, – после короткого молчания произносит Ли. - Ох… – рука Джисона взлетает к лицу. Ладонь прикасается к губам. – А ее родители? К какой из трех ветвей расколовшегося клана они принадлежали? У них были еще дети? - К той, что попала на Север, – бросив на чашу-«малышку» прощальный взгляд, Минхо легко разворачивается на носках и направляется к софе, на которой возлежит бойфренд. - Твою ж… - У нее было трое старших братьев, – Ли усаживается на диван. Рядышком с Джисоном. Сидение упруго пружинит. – Самый старший умер еще во младенчестве, но двое к началу сороковых достигли совершеннолетия. Ты понимаешь, что это означает, Сони, – Минхо тянет руку к макушке бойфренда. Задумавшись, Джисон ненадолго умолкает. Какая трагичная судьба сложилась у бона Ким! Неужели на девяностолетней старушке все и закончится для клана, берущего начало от вождя Нэмуля, семнадцатого ванна государства Силла? - Значит – музей? – Хан вскидывает взгляд на Ли. - Музей, – кивает Минхо, взъерошивая густую челку тонсена. - А госпожа Ким приедет посмотреть на чаши? – Хан безотчетно ластится к Ли, подныривая головой под ладонь, превращающую его прическу в творческий беспорядок. Джисон нередко становится свидетелем подобной ласки, которую хен дарит приютским котам… разве что в ней не содержится еле сдерживаемой страсти, предназначенной только ему. - Сложно сказать, – Минхо поджимает пухлые губы. – Проще будет приехать ее внучке. Ну и, конечно, сделать видеоконференцию – это мы с мамой возьмем на себя, – Ли бросает короткий взгляд на циферблат настенных часов – на приготовление мясного рагу уходит не менее трех часов, и половина от положенного времени успела пройти. – Нам уже поступило несколько звонков от журналистов с предложением сделать репортаж, но мама хочет заручиться согласием госпожи Ким. Джисон понимающе кивает: - А кем Ким Хани приходилась госпоже Ким? - Троюродной кузиной, если я правильно понял, – ладонь перемещается к лицу Минхо. Ли задумчиво потирает подбородок. - Ты – настоящий Шерлок, хен~а, – лишившись ласки, Джисон ощущает пустоту в груди. Но ненадолго. Минхо вдруг передвигается ближе к Хану – видимо, заметив перемену в настроении возлюбленного. – А это – настоящее расследование, – бок Джисона опаляет теплом. Тонкий хлопок футболки отлично пропускает жар тела. – Тебе обязательно надо будет написать о нем книгу, когда станешь журналистом, – по спине пробегает волна удовольствия. Мысли путаются. - Не уверен… - А я уверен. - Больше, чем я сам? - Пусть так. Если тебе нужна поддержка, то я буду ее оказывать, – смеется Джисон. – Стану твоей музой. - А вот это неплохая идея, – мурлыкает Ли. Джисон готов поклясться, что воздух в комнате наэлектризовался, будто по щелчку пальцев. Один вздох, и искры будет не избежать. – Чего это ты так в лице сразу изменился, хен? Ты же не подумал о чем-то пошленьком? Вместо ответа Минхо сладко улыбается Джисону. В глазах вспыхивает подозрительный блеск. Обхватив Хана за плечи, Ли притягивает юношу ближе к себе, и, зарывшись носом в шевелюру бойфренда, наполняет легкие сладостью, заменившей ему кислород. Волосы Джисона пахнут утренним солнцем и вишневой колой – ароматом, ставший для Минхо родным и близким менее чем за год. Ли не в силах удержаться от стона. Как же хочется в очередной раз обкатать Джисона на софе!.. Ну почему же мама возвращается домой так скоро? - Я рад, что ты передумал идти в журналисты криминальной хроники, – шепчет Джисон и замирает, ощутив нежные прикосновения рук Минхо. – Мне было бы страшно… Ты же сказал, что передумал, да? Ты пообещал, хен… – ладони, настойчиво пытающиеся пробраться под футболку Джисона, замирают. – Хен? – неуверенно зовет юноша. Ему надо знать. Ведь Минхо-хен дал обещание в ответ на эгоистичную просьбу встревоженного тонсена – изменить изначальное намерение построить карьеру журналиста криминальной хроники, выбрав более безопасное направление деятельности. – Хен… – липкий, противный страх ползет по спине струйкой пота. – Хен~а… - Да, – Ли успокаивающе обнимает возлюбленного. – Пообещал, – Минхо помнит ужас, плещущийся в глазах Джисона. Он не хотел этого. Никогда. Обычная болтовня едва не разрушила идиллию новорожденных чувств. – Я не соврал, – Ли оставляет на губах Джисона тягучий поцелуй, вкладывая в него всю нежность, на которую только способен. В этой ласке – успокоение, извинение за давнюю неудачную шутку, насмерть перепугавшую возлюбленного (ведь он никогда всерьез не рассматривал возможность стать криминалистом) и клятва беречь себя. – Я не пойду в эту профессию. Займусь другими расследованиями. Обещаю, – завершив поцелуй, Минхо касается кончиком языка уголка губ Джисона. На тонкой коже остается капелька слюны. Длинные черные ресницы дрожат. – Ты можешь быть спокоен, Сони, – Ли чувствует, как плечи Джисона расслабленно опускаются. - Хорошо… – Хан всем телом приникает к телу Минхо. От кристаллов-близнецов аметиста, заключенных в цветоложе кулона, исходит импульс. Теплые волны нарастающего желания обволакивают каждый орган, каждый волос. Воздух звенит. Запахи, источаемые кожей – сладковато-медовый и соленый с ноткой морского бриза – смешиваются. Теперь их не различишь. - Давай пойдем на кухню, – шепчет Ли. Горячее дыхание опаляет висок Джисона. – В рагу нужно добавить приправу… до того, как с работы вернется мама. Хан тихо смеется. Так его еще никогда не называли – приправой. Неплохо. Очень неплохо. Можно говорить всякое, но ему нравится быть приправой, собранной из лепестков вишневых цветов, аметистовой пыльцы, весеннего дождя и солнечного света, падающего сквозь оконные стекла на ступени школьной лестницы. Он придает вкус жизни Минхо – что может быть лучше? Разве что самому стать основным блюдом. И Джисону это вполне удается.

***

В Сеуле снова пришла весна. Снова пахнет цветущей сливой и утренней росой. Солнце стоит высоко над столицей, в самом зените, позволяя редким облакам, похожим на кудрявых овечек, разгуливать по лазурному небосводу. Легкий юго-западный бриз, предвестник грядущих муссонных дождей, кружит в танце миниатюрный торнадо из розово-белых вишневых лепестков. Через пару месяцев на город обрушатся ливни, сопровождаемыми штормового порывами ветра, но пока юный бриз только набирается опыта, пробуя силу на цветущих деревьях. Для Джисона наступивший апрель становится последним в его бытность школьником. Всего через год он шагнет во взрослую жизнь, вслед за Минхо. Ли зачислен на факультет журналистики и медиа Университета Ёнсе, и Джисон дико горд за своего бойфренда, поступившего в один из лучших вузов страны. В конце концов, не каждый может заявить друзьям, что твой парень учится в SKY. Сам Джисон наиболее уверенно он чувствует себя в области музыкального продюсирования – спасибо отцу, в прошлом участнику рок-группы, и давним робким попыткам попробовать силы в качестве композитора. Пока Минхо штудирует учебники, готовясь к вступительным экзаменам в университет, Джисон тоже не теряет времени зря: почти полгода вынужденной разлуки с бойфрендом помогают ему сосредоточиться на собственных желаниях и мыслях. «Чего я хочу (помимо Минхо-хена?)» «Могу ли я рискнуть? (а не только сомневаться?)» «Способен ли я на что-то большее, чем штудирование Кама сутры для юных геев?» Оказалось, что да, вполне. И дело обстоит не только в гордости перед кем-то и за кого-то, но и в понимание себя самого, как личность. Визит в творческую студию «DEF MUSIC ACADEMY» становится решающим для Джисона; теперь он вынужден трудиться за двоих, поровну распределяя энергию между подготовкой к выпускным экзаменам в школе и сдачей творческих зачетов в «DEF ACADEMY». Порой Хану кажется, что он не выдержит, что дикий темп учебы и усилившаяся ментальная и умственная нагрузка, ему не подходит. Иногда Джисону хочется все бросить и сдаться – забить на занятия в студии, обожраться бургерами до рвоты и проваляться весь день в кровати, притворившись больным. Мир становится не мил, как говорится. Особенно когда милый далеко. Но именно в такие моменты рядом с Джисоном появляется Минхо – задействовав сеанс видеосвязи, забавное эмодзи в виде тигренка Ходори, рычащего «Hwaiting!» или постучав в окно его дома, до которого пришлось идти по снегу три квартала. Интуиция искренне переживающего влюбленного человека оказывается поразительной штукой. И что не менее удивительно, работает она в обе стороны. Без сбоев. Джисон не может точно объяснить принцип действия подобной связи (хотя Феликс, кажется, прекрасно понимает друга, исходя из личного опыта с Чанбином). Просто в какой-то момент он чувствует крайнюю необходимость позвонить Минхо с вопросами: «Ты уже поужинал, хен~а? Что ты ел на завтрак? Ты хорошо спал? Как ты себя чувствуешь? Сколько чашек кофе ты сегодня выпил?», – а затем прошептать в трубку: – «Ты – молодец! Я скучаю по тебе, хен. Я хочу видеть тебя. Я люблю тебя…» Весна сводит их вместе и разводит в стороны, балуется с изнывающим от страсти сердцами, играет. Но тех, кто верен своим чувствам, озорная девчонка-весна любит и уважает. Проведя влюбленных через испытания, цветочная богиня указывает им дорогу, ведущую к общему месту встречи, и у каждой пары оно свое. У кого-то это – перекресток перед зданием, обладающим сомнительной репутацией, у других – песочница в центре детской площадки, а у третьих – школьная лестница, ведущая на солнечную сторону. И вот они спешат подняться по ступеням на площадку, залитую янтарным светом – будущий выпускник и бывший ученик старшей школы ***-хон. «Как только закончится урок и прозвенит звонок, давай встретимся на лестнице, выходящей на солнечную сторону», – звучит в ушах девичий голос, льющийся из динамиков школьной радиобудки. «Есть лишь мы и весна!» – подхватывает мелодию коллега по музыкальной группе. «И как только придет апрель, ласковый теплый апрель, наш поцелуй окрасится вкусом цветов вишни. Все потому, что я люблю тебя. Я люблю тебя, милый…» – поет лидер коллектива Соен. Звуки «их» песни разносятся по всей школе. Нет ни одного уголка, куда бы не проникла мелодия. Апрель наступил, как и пелось в финальных строках хита, покорившего верхнюю строчку Melon. Встреча на ступенях лестницы, выходящей на солнечную сторону главного школьного корпуса, состоялась. С отношений двух влюбленных давно сорван покров тайны. - Твои губы похожи на вишневое варенье… – Минхо неспешно смакует поцелуй с Джисоном, будто и впрямь пробует ягодный джем. Рецепторы на кончике языка изнывают от наслаждения, отведав сладости, приправленной щепоткой цейлонской корицы, придающей десерту нежный аромат и немного жгучий, теплый привкус. – Я теперь без них и дня не могу прожить. Как же так… - Наверное, надо «питаться» ими как можно чаще, – Хан делает шаг вперед, накрывая губы возлюбленного горячим ртом. Солнечные лучи, преодолев преграду из оконных стекол, падают на лица юношей, щекоча щеки и лбы. – Я против любого вида голодовок! – он улыбается в поцелуй. - Какое совпадение! – гортанно мурлыкает-смеется Минхо. – Я тоже! – Ли озирается по сторонам, шутливо изображая испуг. Лишившись ласки, Хан недоволен. Он так долго ждал встречи с хеном, что потраченное на слова время кажется расточительством. – Но никому об этом не рассказывай, хорошо? – Минхо потирается кончиком носа о нос бойфренда. Тихонько дует на выгоревшие от солнца ресницы. - Как я смогу это сделать, с занятым ртом?! – Джисон хватает Ли за воротник куртки, притягивает ближе к себе. Карие глаза встречаются с аспидно-черными. - И правда… – шепчет Ли. – Никак… Джисон не слышит его. Он весь уходит на новый виток поцелуя и солнечный свет, рассеявшийся по стенам и деревянным перилам. Волны удовольствия накрывают юношу с головой. Крылья носа трепещут от винного аромата цветущей вишни Миямы. На шейной цепочке поблескивает кристалл аметиста. Хан не слышит ничего и никого – ни голосов друзей, настойчиво зовущих его на вечеринку, ни мелодии телефонного звонка, ни смущенного смеха Феликса. Он чувствует и делит чувства поровну с Минхо в лучший апрель своей жизни. Здесь, на ступенях лестницы, выходящей на солнечную сторону.