Я тебя отвоюю

Никольскому казалось, что он сейчас упадёт в обморок: слишком страшно было пробираться к складу, не зная, что случилось с Исааком. Жив ли он? Удался ли его замысел? Миша молился, чтобы да, тысячу раз да. Рядом со зданием склада было спокойно, Никольский не увидел никаких признаков борьбы или чего-то вроде того. Листва - не смята. Грабли так и стоят, скромно прислонившись к стене. Подойдя к крыльцу, Михаил воровато огляделся. Никого. Нервно облизав губы, он полез за ключом. Пусто. Никольский даже не успел сообразить, что это значит, как раздался упоительный, медовый голос, который как бы обещал некоторое наслаждение. Но его хозяин, конечно же, мог нести только ужас и смерть, ведь это был голос проклятого Блюхера. - Ты не это ищешь, блаженный? Миша с замиранием сердца обернулся. Победно улыбаясь, эффектно демонстрируя ровные белые зубы, немец держал в вытянутой руке ключ. Но как же?.. Неужто?.. Никольский был уверен, что действовал крайне осторожно! - У-у-у, как ты побледнел. Только не падай в обморок, ты же не девчонка, правда? - продолжал глумиться нацист, улыбаясь яркой широкой улыбкой. - Откуда он у тебя? - тихо спросил Миша. - Твой дружок мне передал, - Герард подмигнул Никольскому. Внутри у русского всё оборвалось и похолодело. Он понял, что сейчас его убьют. И, если повезёт, это будет быстрая смерть от пули, а ежели Блюхер решит поиздеваться, то... - Какой дружок?.. - Вот только давай без этих сцен. Мы не в кино. Ты правда думаешь, что я не слежу за тобой? Наивный! Это даже забавно, честно. Что ж, благодаря тебе, я взял целую партию свеженьких партизан. Как мне тебя отблагодарить, дурачок? - на последних словах Герард ядовито рассмеялся. Никольский исподлобья глядел на немца, и слышал только, как бабахает в грудной клетке сердце. Эти улыбки, смех, тон этот, не сулили ему ничего хорошего. Остолоп. Как можно было быть таким беспечным и думать, что в оккупированном городе, он, далёкий от военного дела, может обвести вокруг пальца видавших виды немецких офицеров?! Миша испытал прилив ненависти к самому себе. - Исаак твой уже кормит червей в земле, можешь не волноваться. Но, поверь, Мищья, что я казню тебя. И казню очень жестоко. Ты помогаешь жидам. Это отвратительно, - всё это Блюхер говорил с той же яркой улыбкой, а потом поднял руку и лениво швырнул ключ Михаилу. Так богатый барин прошлого века кидал, наверное, милостыню голодранцу, попрошайничающему возле храма. Это стало для Никольского чем-то вроде очередного удара, лишающего дыхания. Какая же мразь этот нацист! - Тогда не стоит ждать! Казни! Прямо сейчас! Лучше сдохнуть, чем терпеть тебя в своём доме! - взорвавшись, заорал Миша. Резко выпрямившись, он бросился к немцу и ударил его по щеке. Хотел сильнее, но вышло как вышло. Идеально расчёсанные по пробору русые волосы Блюхера, щедро впитывавшие солнечный сок, чуть выбились из причёски. Щека тут же превратилась из бледной в нежно-розовую. - Это был очень глупый поступок, - ухмылка сделала лицо Герарда ещё более дерзким. Схватив русского за волосы на затылке, он грубо потянул вниз, заставив того неловко упасть на бок. Шипя и жмурясь, Михаил, как ребёнок, пытался отцепить от себя нациста. Но тот жёстко поставил его на колени. - Мразь, все вы тут мрази. А твой Исаак получил то, что должен получить каждый мерзкий жид. Ты знал, на что идёшь, начиная игру против меня. Сука, ты правда думаешь, что мне не хочется убить тебя прямо сейчас? Не надейся на мою жалость. Ты - не человек, ты - хуже насекомого. К таким у меня нет и не будет и капли сочувствия. Ты жив и цел только по той причине, что если я даже чуть-чуть полосну тебя ножом, ты скоро сдохнешь. Ты же больной, - улыбаясь, страстно прошептал Блюхер, обдавая ухо Михаила тёплым воздухом. - Я не боюсь тебя. Делай, что хочешь, гад. Мы всё равно победим вас, тварь! - выпалил Миша, скрипя зубами и сжимая запястье немца.Тот упорно не хотел отпускать его волосы.- Что хочу? О, ты уверен, что я могу? - тихо рассмеялся Герард. - Да, урод! Хоть убивай, хоть пытай! - Ну... раз я могу делать всё, что хочу... Хмыкнув, Блюхер отпустил русского, и, сжав его плечи, дёрнул вверх, ставя на ноги. Грубовато вжав его спиной в стену складского здания, Герард припал губами к губам Миши, лишая того остатков воздуха.Никольский в ужасе распахнул глаза. Чёртова гемофилия... Как бы ему хотелось быть сильным, чтобы иметь возможность противостоять любому безумству немецких захватчиков! Но, увы, Блюхер был сильнее. Он настырно целовал русского, делая это нагло и даже болезненно. Сперва его язык нахально вылизывал язык русского, а потом скользнул по нёбу Миши. Тот никогда ещё так пылко не целовался. Никогда ещё не испытывал отвращение к тому, кто его целовал. Но кроме отвращения было что-то ещё... Что-то с запахом полыни, привкусом загорелых июльских абрикосов и ароматом ночного майского моря. Голова пошла кругом. Невольно позволяя таранить, трахать свой рот, Никольский слабо сжал рукава кителя Герарда.Солнце обрамило их обоих, касаясь кожи и волос, как бы благословляя и целуя. И мысли об этом вызвали в душе Миши яростное сопротивление. Он с силой надавил ладонями на грудь Блюхера. Тот неспешно оторвался. Лицо немца было так близко, что Никольский мог рассмотреть светло-голубой арктический лёд на сетчатке его жестоких глаз. Облизнувшись, Герард тяжело дышал.- Играешь в героя, дохлик. Как это мило. Я почти тронут. Тем не менее, я запрещаю тебе играть в игры за моей спиной. И поблагодари, что я не сообщил о твоей выходке. Иначе ты бы тоже уже валялся в земле. - Убей, если хочешь. Сообщи. Мне всё равно... - прошептал Миша, по лицу которого ползали красные пятна. Как же страшно то, что этот поцелуй взволновал душу! Ему должно было быть лишь противно, и всё! - Успеется. От моего наказания тебе не уйти, - елейно улыбнулся Блюхер. Отвернувшись, он пошёл твёрдой походкой в сторону центральных улиц, поправляя одной рукой китель, второй же - приглаживая волосы.- Работай, бездельник, - добавил вдруг, бросив через плечо.Миша долго смотрел немцу вслед, а потом с трудом наклонился и поднял ключ. Оказавшись на складе, он сел на низкий деревянный ящик и закатал сперва одну брючину, затем вторую. На коленях остались розоватые, едва заметные ссадины. Благо, крови не было видно, иначе о нормальном функционировании можно было забыть. Стараясь осмыслить всё произошедшее, Михаил припал затылком к стене и закрыл глаза. Только ресницы дрожали. Страх, злость и стыд стали успокаиваться. Ноздри бередил запах спирта и медикаментов.Жаль, что Блюхер - немец и фашист. Если бы он был другим... Если бы жил в СССР, то... Что было бы? Никольский не знал, но думал в этом направлении. Он признался сам себе, что считает этого гада симпатичным. Да, у него необычные синие, с голубыми льдинками, глаза. Они пленяют больше всего. Всё остальное лицо тоже своеобразно и красиво, имеет что-то волчье. Понимая весь ужас своих размышлений и оценок, Михаил всё равно испытывал трепет. Нездоровый такой. Безумный. Словно он готовится спрыгнуть со скалы в тёмно-синее, бешеное море, и стать частью его стихии, оставшись навечно там, глубоко... за три тысячи лье. - Нет... это неправильно. Это какая-то психическая болезнь. Я просто схожу с ума. Он - жестокий садист. О чём я думаю, вообще? - прошептал Миша, сглатывая - во рту сухо. На губах - всё та же сладковатая полынь.Как легко и просто списать свои мысли на безумие. Но в глубине души Никольский сознавал, что лжёт сам себе. Он вовсе не рехнулся, здрав, как никогда. Поцелуй немца всё разбередил в душе, и близость его уже давно перестала быть ничего не вызывающей, как должно. Сковырнув глубже свои мысли и чувства, Миша вдруг обнаружил и то, о чём ранее и не думал. Герард ведь - совсем молодой парень.Парень симпатичный. Характерный. И это вполне может привлекать. Да, вопреки садизму и пониманию, что он - враг. Враг - надо вбить себе в голову, посильнее вбить, поглубже. Тогда отпустит. Иначе и быть не может. Нельзя давать себе слабину, иначе эти чувства поглотят. Пока они не столь выражены, надо, чтобы они не смели разрастаться.Никольский встал, добрался до ведра, полного воды, отражающей полумрак потолка, и начал умываться, тщетно силясь смыть с себя и - из себя - дикие, запретные ощущения и чувства