Я тебя отвоюю

Вечером в город вошёл туман. Обволакивая дома, он словно прятал ото всех нечто таинственное и сокровенное за синей своею вуалью. Никольский даже с липким ужасом подумал, что туман маскирует его чувства, от которых пока не было спасения. А чувства алели. Мешали. Давили. Они не давали покоя. Они становились ярче. Герард оставил в его душе что-то... След ли? Ожог? Рубец? Не ясно. Михаилу было трудно навешивать ярлыки на свои ощущения и как-то обозначать их. Ему просто казалось, что он тонет в разноцветной, очень пёстрой и яркой воде. Глупо, бездарно идёт ко дну. И никто не может запретить ему ощущать нездоровый, запретный трепет, глядя на Герарда. Никто не может излечить его. Это душило, ломало. Избегать немца в полной мере по понятным причинам тоже не удавалось. Так и шли дни, тревожно сменяя друг друга.Они мало говорили друг с другом, а если это и случилось, то носило общий, пустой характер. Блюхер почти всё время пропадал на службе, а домой приходил мрачным и глубоко погрузившимся в себя. Однако, Миша видел, как тот глядит на него. Эта искра, и это было глупо отрицать, была ощутима ими обоими. Оба мучились. Никольский осознавал это. Всё взаимно - душу ну обмануть. - Через неделю я уеду. Меня перебрасывают, - отчеканил Блюхер в тот туманный вечер. И молчание нарушилось. Что-то оборвалось. Так же обрываются, наверное, последние провода. Да, туман был очень густым - даже деревьев не видать. Услышав слова немца, Миша сжал подоконник так, что побелели пальцы. Уедет... Что ж, это к лучшему. Так они оба не совершат никаких безумств... К лучшему. Только хотелось орать. - Что, рад, русский? - теперь голос Герарда был пропитан иронией. - Радуйся, пока можешь, только не забудь, что пока я тут, ты в безопасности, а дальше - Бог весть. - Да, я рад. Немецкая тварь покинет мою землю. Как не радоваться? - Михаил медленно обернулся. И его голубой взгляд растворился в синем. Откуда в нём, в простом парне, такая дерзость? Миша и сам не знал. Так вышло само. Он просто ощущал, что Блюхер не убьёт его и не покалечит. Он ощущал, что их чувства, хоть и не озвучены, но взаимны. - Язык бы тебе оторвать, - покачал головой Герард и широко улыбнулся. Как-то даже тепло. - Чего же ждёшь, немец? - Я не трогаю калек. - Да прям? Само благородство. Ты - обычный палач. Садист. Ты даже не человек. И никого ты не жалеешь. - Ещё будет, что сказать? - дёрнув светлой бровью, Герард стянул с плеч подтяжки. Ему словно нравилось происходящее. Вот же странный тип! - Я многое мог бы сказать... - Никольский даже порозовел от изобилия эмоций. - Слушаю тебя. - Оставлю при себе. - Отчего ж? - А что ты так хочешь услышать? То, что ты - мразь? Подлец? Подонок? Что сволочь и убийца? - Михаил ощущал дрожь во всём теле. Сам не понимал, куда его несёт, а в мозгу билось: "Он скоро уедет. Скоро уедет...". И они никогда больше не свидятся! Больно. Герард приближался к нему, как катастрофа. Как ночь. Как тёмная морская волна. Сглотнув, Миша сжал руки в кулаки, и всё равно осознавал своё бессилие. Но сейчас оно его не злило. - Да-да. Дальше, - прошептал немец. - Сука ты... - Ещё...- Гниль... Удовлетворённо замычав, Блюхер положил подушечку большого пальца на губы русского и потёр их. В этом было столько холодной нежности, что Мишу бросило в дрожь ещё пуще, а тело покрылось мурашками. Какая страшная дикость... Какая сладкая сладость... - Знаешь, русский, я всё равно тебя не забуду. Где бы ни оказался, - прошептал Блюхер, чуть-чуть просовывая палец между его влажных губ, легко касаясь зубов. Никольский широко распахнул глаза. Все эти ощущения были для него новы. Он дёрнул головой, отстраняясь. - Ты думаешь, я опечален, что ты скоро уедешь? Ты смешон, - криво улыбнулся Михаил. Ему вдруг захотелось разрыдаться. - Я не думаю, я вижу. Я знаю, - елейно, медово ответил немец и оскалился, осознавая своё величие в этой ситуации. Никольский сглотнул и шумно выдохнул. Лишь сейчас он заметил, что вжат в подоконник. Выхода нет. Остаётся лишь поддаться страшному, злому искушению. "Он враг, враг, враг... Нельзя забывать", - тут же вспыхнуло в голове. Вот только почему это совсем не отрезвило? - Ты не хочешь, чтобы я уезжал, Микаэль. Всё просто, - ладони нациста легли на плечи Никольского. - Мне плевать, - выдохнул тот. - Вовсе нет. Не ври самому себе, русский. - Ты враг. Мой, моего народа и моей страны. Зачем ты мне нужен? - Не знаю, зачем, но нужен... Это взаимно... Не знаю. Может быть, не будь ты славянином, у нас бы что-то получилось. Не знаю. Но что есть, то есть. Мы в западне. Что же делать, м? Синие глаза Герарда манили, обещалигорький рай и тревожное блаженство... Как не отдаться силе влечения? Как не стать предателем, когда до наслаждения всего лишь шаг? Их губы встретились. Поцелуй вышел терпким, со вкусом вишни и мака. Язык Герарда хозяйничал во рту Никольского, заставляя его постанывать и вплетать пальцы правой руки в русые, цвета вечерней пшеницы, волосы. Дыхание сплелось, стало одним на двоих... И эта короткая сказка закончилась столь же внезапно, как началась - с улицы послышались крики и, следом, взрывы. Михаил отпрянул от немца, и чуть не ударился затылком о стекло окна. Блюхер же облизнул губы, потёр их пальцами, как-то странно посмотрел на русского и, велев тому оставаться в доме, поспешно покинул жилище, вытащив из кобуры оружие. Михаил закрыл лицо руками и сел на пол. Тихо заплакал. Что с ним творится?.. Как он будет смотреть в глаза товарищей и просто сограждан? Этот поцелуй был преступен! Никольский раскаивался. Понимал весь ужас своего положения. И при этом чувствовал, что если бы было продолжение - он бы полностью поддался. - Трус. Слабак. Тряпка... - ругал Миша сам себя, со злостью растирая по лицу солёные слёзы. Решение пришло вроде как само. Быстро, спонтанно. Как выстрел. Есть ли один способ не дать свершиться страшному! Вскочив на ноги, тут же при этом ощутив головокружение, Михаил бросился на кухню. Схватив со стола нож, которым не так давно резал хлеб, он торопливо приподнял вверх рукав свитера, в затем нанёс себе ранение. Кровь тотчас выступила ровной полоской чуть ниже сгиба локтя. Если бы у Никольского не было гемофилии, эта рана не принесла бы ему никакого вреда. Но для него, больного, это было рискованно и опасно. Он может погибнуть от любой раны, поскольку кровотечение будет крайне тяжело остановить.Было горько и тяжело, но Миша вдруг ощутил нездоровое облегчение. Зато он не поддастся более коварному искушению. Он заслужил это суровое наказание, как сам полагал. Он будет страдать за то, что получил наслаждение от поцелуя с нацистом. Он будет лежать в койке, истекая кровью, будут тихо плакать и не ощущать себя от слабости. И это будет его наказание. Его расплата. Его позорный столб, к которому он сам себя импульсивно пригвоздил. Нанеся ещё один порез, Никольский бросил нож под ноги. Мутно глядя перед собой, он побрёл в спальню. Кровь струилась и капала на пол.