Я тебя отвоюю

Сколько же было боли... Никольский то забывался, то снова приходил в себя. И так по кругу. Так изо дня в день. Михаил лежал на жёсткой больничной койке, будто прибитый к ней невидимыми гвоздями. Его тело превратилось в поле разрухи: суставы вздулись, словно перезревшие плоды, готовые лопнуть, кожа на коленях, локтях и плечах натянулась до боли, приобретая синевато-багровый оттенок. Внутри них бушевал огонь — не настоящий, но ощущаемый так, как если бы раскалённые угли втёрли в кости. Каждое движение, даже слабый поворот головы, отзывалось резью в шее, будто под кожей застряли осколки стекла. Он знал: это кровь, которая, вместо того чтобы питать жизнь, медленно разъедала его изнутри, просачиваясь в суставные полости, под кожу, в мышцы. Дыхание было хриплым, прерывистым, будто воздух цедили через терку. В палате пахло антисептиком и железом — запахом его собственной плоти, которая сдавала позиции. Холод пронизывал кости, несмотря на электрогрелку под матрасом. Пальцы ног онемели ещё вчера, а теперь казались чужими, как бетонные глыбы, прикреплённые к телу. Левая рука онемела, будто её залепили гипсом, и каждый нерв в ней вопил от безмолвной боли. Голова кружилась от анемии: мир перед глазами плыл, окрашиваясь в серые тона, будто он смотрел сквозь запотевшее стекло. Он помнил, как вчера ночью боль обрушилась внезапно — будто кто-то вогнал раскалённый штырь в локтевой сустав. Он проснулся от ощущения, что рука больше не принадлежит ему, а внутри неё бушует ад. Тогда он вцепился в простыню, оставляя на ней влажные полосы пота и крови, проступающей из треснувших капилляров. Крик застрял в горле — бесполезный, бессильный, ведь боль не уйдёт, пока не закончит своё. Медсёстры шептались за дверью, но он слышал каждое слово: «Бедный мальчик… Ему бы жить да жить…». Эти фразы резали сильнее скальпеля. Он хотел крикнуть, что ещё не мёртв, что внутри него всё ещё теплится искра, но голос сорвался в хрип — слишком часто он кричал в пустоту. Кожа на суставах натянулась до предела, будто вот-вот лопнет, обнажив кипящую плоть. Он чувствовал привкус железа на языке — призрачный вкус собственной крови, которая медленно отравляла организм. В ушах звенело, как будто в них насыпали стеклянной крошки. Даже моргание причиняло дискомфорт — веки словно приклеились к глазным яблокам. Иногда он пытался пошевелить пальцами ног, чтобы убедиться, что они ещё его. Иногда — безуспешно. Тогда приходила паника: он лихорадочно шевелил языком, проверяя, не парализовало ли черепно-мозговые нервы. Это была ежедневная рулетка, где ставкой была его жизнь. Он знал, что в любой момент могло начаться кровоизлияние в мозг. И тогда… что тогда? Боль исчезнет? Или превратится в нечто неизведанное, что ждало за гранью?Его руки сжимали поручни кровати до побелевших костяшек. На лбу вздувались вены, как канаты, готовые лопнуть. Он хотел плакать, но слёзы казались предательством — будто он сдаётся. Вместо этого он смотрел в потолок, считая трещины, как будто они могли стать картой побега из этого тела. Но трещины были лишь паутиной в бетоне, как и его надежда. Гемофилия не просто разрушала его тело. Она высасывала из него душу, превращая жизнь в бесконечный список симптомов. Каждый день был медленным умиранием, день за днём. И всё же, в какой-то глубине, в уголке сознания, жила искра: пусть даже в агонии, пусть даже в цепях боли, но он ещё дышал. И пока был этот хриплый, болезненный вздох, он не сдавался. Пока… Блюхер пылал от чувств, от жалости к русскому, которая вдруг охватила его душу. Да, он сознавал, что так не должно быть. Понимал, что его эмоции совершенно лишние, что у них с Никольским нет, и не могло быть будущего. И всё равно снова и снова зазывал врача, который осматривал русского, делал назначения.Это не могло остаться незамеченным для начальства. Им были недовольны. И в итоге поставили перед фактом: Герард должен отбыть в Польшу. Разумеется, фон Бах, что благоволил Блюхеру, не хотел, чтобы истинный ариец "спелся с грязным славянином". Полковник Ганс фон Бах, резко постучав кулаком по столу, и вызвал Блюхера в свой кабинет в штабе Минска. Его худое лицо с резкими морщинами осветилось тусклым светом настольной лампы, когда он коротко бросил: «Садитесь, Блюхер». Герард, застыв по стойке «смирно», заметил, как полковник достал из папки с надписью «Совершенно секретно» лист бумаги с печатью ОКХ. — Ваши отношения с этим… русским, — голос фон Баха зазвучал жёстче, — не остались незамеченными. — Он поморщился, будто проглотил что-то горькое. — Приказом из Берлина вы направляетесь в 197-ю пехотную дивизию в Краков. Там будете заниматься тыловым обеспечением. Ни одного слова протеста! Рука полковника легла на лежащий в ящике стола пистолет «Вальтер», хотя ни один из них не упоминал о возможных последствиях. Герард почувствовал, как холодеют пальцы. Он вспомнил улыбку Михаила, их шёпот в ночном доме, запах его старого шарфа, который всё ещё лежал на комоде в гостиной, хоть Никольский уже и лежал в госпитале. Но приказ был приказом. Герард отправился домой, собираться, думая о том, как легко было бы Баху расстрелять обоих за «посягательство на расовую чистоту», но решил ограничиться ссылкой — слишком ценил боевые заслуги Блюхера в Нормандии. Немец не знал, что делать. Если их разлучат вот так, на половину пути, он даже не узнает, выжил ли его Михаил. — Что с тобой творится? — спросила Джолента после очередного соития.Трахая её, Герард представлял Мишу. Это успокаивало, это смиряло его с неизбежностью разлуки. — В Краков отправляют, — мрачно буркнул немец, садясь и закуривая. — И что тут плохого? — девушка натянула простынь под подбородок. По её щеке скользил солнечный луч. — Не хотелось бы уезжать. — В Союзе понравилось?! — Джолента вдруг разразилась хохотом, точно бывалый матрос. Герард бросил на неё изумлённый взгляд и ничего не ответил. Не было рядом ни одного человека, который мог бы ему ему помочь. Даже выслушать. — Он будет жить? — задал вопрос в лоб Герард спустя несколько часов, на встрече с доктором Василенко. Тот только перестал осматривать Михаила. — Герард, я понимаю вашу тревогу, и хочу сразу сказать: мы делаем всё возможное, чтобы стабилизировать состояние Михаила. Однако ситуация действительно серьёзна. У него тяжелая форма гемофилии, и текущее кровотечение представляет угрозу как для его здоровья, так и для жизни. Михаил получает интенсивную терапию: ему внутривенно вводят недостающие факторы свертывания крови, чтобы остановить кровотечение и предотвратить новые внутренние кровоизлияния. Мы также проводим поддерживающие мероприятия — стабилизируем артериальное давление, контролируем уровень гемоглобина и следим за функцией жизненно важных органов. Если кровотечение локализовано (например, в суставах, мышцах или брюшной полости), возможно, потребуется хирургическое вмешательство или дополнительные препараты. Без своевременной помощи кровотечение может привести к необратимому повреждению органов, массивной кровопотере или остановке сердца. Особенно опасны кровоизлияния в мозг, горло, кишечник или забрюшинное пространство — они требуют экстренной реакции. Мы постоянно оцениваем эти риски и корректируем лечение. Да, шансы есть, но время играет ключевую роль.Если нам удастся остановить кровотечение в ближайшие часы-дни и предотвратить повторные эпизоды, Михаил имеет хорошие шансы на восстановление. Однако процесс может занять дни или недели, в зависимости от локализации кровотечения и общего состояния организма. Войдя в палату Никольского, Блюхер запер дверь и задёрнул шторы. Бледный русский лежал с приоткрытыми глазами. Внезапно на немца напало дикое желание убить Мишу. Это бы всё упростило. Но вместо этого он упал на колени перед ним и стал целовать его руки, холодные и бледные. — Что ты делаешь? — слабо улыбнулся Никольский.Ему было приятно, он не пытался прогнать немца или отстраниться. — Я так рад, что тебе лучше. Я... уезжаю утром. Меня отправляют в Краков. О моих чувствах узнали... — Герард ощутил себя мальчиком, ребёнком, и хотелось плакать от бессилия. — А могло ли быть иначе?.. — с болью шепнул русский. Ничего не ответив, немец убрал с того одеяло, приспустил вниз его больничные штаны, и стал покрывать поцелуями вялый член парня. Слушая стоны Миши, который тут же заёрзал от ласк, Блюхер взял в рот плоть Никольского и стал сосать её, крепко сжимая кольцо губ на органе. Вскоре его рот начал наполняться смазкой. Михаил запрокинул голову, его дыхание стало прерывистым, будто каждая клеточка тела вдруг засосала воздух в попытке удержать миг. Его губы дрогнули в безмолвном вздохе, а пальцы впились в простыню, словно только она могла удержать его на грани рассыпающейся реальности. Стон вырвался сам — низкий, хрипловатый, почти болезненный, но полный такого трепетного восторга, что даже пламя свечи на тумбочке дрогнуло в такт. Он выгнул спину, мышцы напряглись, словно струна, прежде чем резко расслабиться, а его глаза, полуприкрытые, затуманились темной мутью удовольствия.Герард то выпускал член изо рта и покрывал поцелуями живот Михаила, то снова отсасывал ему. Каждое прикосновение, каждый поцелуй казались Никольскому ударом молнии, и он не мог сдержать короткого, жадного вскрика, будто пытался выговорить имя, но голос предательски сел. Его грудь вздымалась часто, почти болезненно, а ладонь, коснувшаяся чужой руки, дрожала — не от страха, а от того, что всё это было слишком ярко, слишком живо, чтобы оставаться немым. Миша кончил в рот немца. На глазах стояли слёзы. Он шептал, как в лихорадке: — Люблю, люблю тебя... Не уезжай...Герард замер. Сердце полоснула адская боль. А в следующую секунду он крепко обнял парня, властно прижал его к груди, зажмурился, пытаясь удержать мгновение... А потом резко вышел. Никольский, оставшись в одиночестве, громко разрыдался. Вскоре за окном мелькали пни выкорчеванных деревьев, будто чьи-то обрубленные руки, простёртые к небу. Воздух пах плесенью и железом, а в горле Герарда застрял комок, солёный, как слёзы, которые он не позволял себе пролить. Когда поезд миновал Белоруссию, солнце рухнуло за горизонты, окрасив поля в цвет застывшей крови. Герард закрыл глаза, но перед ним стоял Миша — на перроне, с портфелем в руках, в том самом пальто с обтрёпанными рукавами. «Почему ты не боролся?» — спрашивали его губы, не двигаясь.В Кракове его ждала казарма, холодная, как могила. Но в мыслях Герарда оставались белорусские леса — живые, страдающие, — и шаги Никольского, теряющиеся где-то в осенней мгле. И, конечно же, бледное солнце, что будет освещать его дни вплоть до смерти в 1944 году — Мишина улыбка.